Елена Балдуёва(Дядищева)

Корзина ударилась о край мусорного бака с таким звуком, будто кто-то уронил кочан капусты в пустую ванну. Роман Озеров — небритый, в куртке не по размеру, с полиэтиленовым пакетом, в котором лежало всё его имущество, — вздрогнул и поднял глаза. Женщина в норковой шубе — в апреле, в шубе, ну конечно — уже захлопнула дверцу чёрного мерседеса. Машина рванула с места, обдав лужу у бордюра. Брызги долетели до скамейки. Роман вытер щёку и посмотрел на бак. Корзина лежала криво, накренившись на мятую коробку из-под пиццы. Обычная плетёная корзина, из тех, что продают на рынке за триста рублей и в которых дачники возят клубнику. Сверху — шерстяная шаль, серая, с бахромой. Он бы не встал. Десять лет в колонии учат одному — не лезь. Но шаль шевельнулась. Роман поднялся, подошёл. Приподнял край шали — и замер. Крошечное лицо. Синеватое, сморщенное, с закрытыми глазами. Новорождённая. Губы чуть подрагивали, и от этого подрагивания у Романа перехватило горло — так дрожит пламя свечи, которое вот-во

Тройняшки орали так, будто сговорились. Один начинал — двое подхватывали, и дежурная медсестра крестилась у поста, хотя была убеждённой атеисткой. Наташа стояла над тремя прозрачными кувезами и считала: не минуты — деньги. Смесь «НАН» — четыреста рублей банка, хватает на два дня. Подгузники — пачка в сутки. Машину она продала вчера. «Ниссан Альмера», 2011 год, сто девяносто тысяч пробега. Перекупщик дал сто двадцать тысяч и смотрел так, будто делал одолжение. — Наташ, ты рехнулась, — сказала санитарка Люба, протирая пол вокруг кувезов. — Тебе тридцать два, ни мужика, ни квартиры нормальной. Куда тебе трое? — Люба, я знаю, куда. В дом малютки. Там на двадцать коек — три нянечки. Одна пьёт. Вторая спит. Третья плачет. Люба хотела возразить, но промолчала. Она работала в доме малютки до роддома. Она знала. Алина появилась в приёмном покое в четверг, в одиннадцать вечера. Худая, бледная, в куртке не по сезону — на дворе стоял конец ноября, а куртка была осенняя, на тонком синтепоне. Докуме

Марина никогда не понимала людей, которые разговаривают с собаками. Стоят посреди двора, наклоняются к этим лохматым мордам и воркуют с ними, как с младенцами… Ну что это за глупость, честное слово… Собака - это шерсть, грязь, шум и вечные приставания, от которых никуда не деться. Это огромная ответственность, в конце концов! Марина и без того была привязана к дочери, к внуку, к старой квартире, где каждый угол напоминал о муже, ушедшем пять лет назад. Причем не в лучший мир, а к другой женщине. Все, хватит с нее привязанностей. *** Соседка Марины Тамара, жившая этажом ниже, придерживалась противоположных взглядов. Ее большая рыжая дворняга по кличке Джесси была центром ее вселенной, осью, вокруг которой вращалось попросту все. Тамара могла по полчаса рассказывать, что ест Джесси, с какими игрушками играет, чем она недавно переболела, с кем подружилась. Марина вежливо слушала, а про себя думала, что одиночество делает с людьми странные вещи. Хотя… сама-то она разве не была одинока? Ее