Галина Кильневая (Болгова)

Мама подняла на меня глаза и сказала: «Помоги». Она никогда так не говорила. Никогда. Но это случилось позже. А тогда, в марте, я просто приехала на каникулы. Весенние. Школа отпустила на неделю, и я села в поезд из Твери в Рязань, как делала каждый год. Четыре часа с пересадкой в Москве. Сумка с гостинцами, пакет с книжками, которые мама просила. Она всегда просила книжки. Мне пятьдесят два. Маме семьдесят пять. Я преподаю русский язык и литературу уже двадцать восемь лет, а мама пятнадцать лет на пенсии. До того тридцать пять лет в бухгалтерии. Цифры она до сих пор считает в уме быстрее калькулятора. И этим гордится. Она вообще многим гордится. Тем, что живёт одна и справляется. Тем, что ни разу не попросила денег. Тем, что сама таскает продукты с рынка на третий этаж. Без лифта. В свои семьдесят пять. Я позвонила с вокзала, сказала, что скоро буду. Мама ответила тем же голосом, что и всегда: ровным, собранным, чуть суховатым. Голосом бухгалтера, которая привыкла, что цифры должны сх

Алевтину Сергеевну привезли во вторник, с синим чемоданом и без ключей от собственной квартиры. Мирослава сказала у стойки, что это всего на месяц, пока в доме закончат ремонт, и ни разу не посмотрела матери в лицо. Холл был залит жёлтым светом, на полу тянулись влажные следы от колёс чемодана, а из глубины коридора доносился чужой телевизор. Пахло чистящим средством, варёной капустой и мокрой шерстью пальто, которое Алевтина Сергеевна так и не сняла, хотя в помещении было тепло. За стойкой сидела невысокая женщина в сером кардигане. Тёмные волосы были собраны назад, у виска белела тонкая прядь. Она взяла паспорт, подняла глаза и сказала ровным служебным голосом: – Алевтина Сергеевна Логинова? – Да. – Комната на втором этаже. Документы ваши дети уже оформили. Борис стоял чуть в стороне, сунув руки в карманы тёмной куртки. Он смотрел не на мать, а на дверь, будто ждал, когда можно будет наконец уйти. Мирослава быстро перебирала что-то в сумке, доставала бумаги, убирала обратно, поправля

Телефон завибрировал в половине восьмого утра, когда я стояла над раковиной и терла картошку для оладьев. Номер был незнакомый, московский. Я вытерла руки о полотенце и взяла трубку, уже чувствуя что-то нехорошее кончиками пальцев, хотя и не понимая почему. - Алло. Это Марина? - голос был сухой, деловой, без всякого приветствия. Будто звонили не родной сестре, а в домоуправление по поводу протекшей трубы. Я не сразу ответила. Просто стояла с мокрыми руками и слушала эту интонацию, такую знакомую и такую чужую одновременно. - Это Марина, - сказала я наконец. - Это Светлана. Мне нужно поговорить с тобой по одному делу. Это срочно. Светлана. Не «это я», не «привет, сестренка», даже не просто «Света». Светлана. Официально, холодно, как будто мы с ней вместе работали в какой-то конторе и она теперь вызывает меня на ковер. Прошло двадцать два года. Двадцать два года тишины, и вот, пожалуйста, «это Светлана, у меня есть дело». Я опустилась на табуретку. Ноги почему-то стали ватными. - Я слуша