Лариса Пашкова

Воздух в зале был густым и неподвижным, как вода в стоячем пруду. Он напитался тяжелым ароматом лилий — моих любимых, кстати, — но цветочная сладость не могла перебить другой, более глубокий запах. Пахло холодом. Тем особенным, металлическим холодом, который исходит от больших окон в преддверии зимы, когда на улице уже минус, а батареи еще не включили. Этот запах въедался в кожу, смешиваясь с французскими духами гостей, и создавал приторно-тревожный коктейль. Свет в этом арендованном банкетном зале был моим личным врагом. Он бил безжалостно, высвечивая каждую морщинку на лицах присутствующих, каждую пылинку на бархатных складках портьер, каждый блик в хрустале. И, что самое отвратительное, каждую фальшивую улыбку за этим длинным столом. Я сидела во главе, в кресле, которое организаторы, наверное, называли «троном». Спина прямая, плечи развернуты — та самая осанка, которой я пугала начальников цехов на планерках тридцать лет назад. Любовь Ивановна. Для кого-то — пережиток эпохи, для ког