Ирина Булгакова (Иванова)

Звук получился сухим, как будто хлопнула старая доска. Я не сразу поняла, что это моё лицо так отозвалось на Игореву ладонь. В голове что-то коротко звякнуло, и в левом ухе поселился тонкий, настырный писк. Игорь стоял прямо надо мной, тяжело дыша через нос, и от него пахло дешёвым табаком и перегаром — тем самым, вчерашним, который уже впитался в кожу. Его кулаки были сжаты, костяшки побелели, а в глазах плескалась та самая тупая, непробиваемая уверенность в собственной правоте, которую я видела последние семь лет почти каждый вечер. Отец сидел за столом, положив тяжёлые, узловатые ладони на клеёнку, изъеденную временем и горячими кастрюлями. Он не пошевелился. Только его взгляд, обычно мутный и отсутствующий, вдруг стал острым, как бритва, которую он правил по воскресеньям. Игорь даже не обернулся на него. Он чувствовал себя хозяином в этой тесной кухне, где на подоконнике в майонезной банке засыхала герань, а на стене тикали часы, отстающие ровно на семь минут. — Ты мне ещё голос по

Я стояла посреди огромной спальни и боялась сделать лишний вдох. Инесса Аркадьевна даже не переступила порог комнаты. Она остановилась в дверях и лишь брезгливо кивнула в сторону огромной кровати. От массивного изголовья тянулись десятки проводов к мерно пищащим аппаратам. Мой муж Тихомир Глебович ничего не слышит, не видит и не чувствует. Ваша задача заключается в том, чтобы соблюдать идеальную чистоту и абсолютную тишину. Я медленно осмотрела спальню, а затем обернулась к своей новой нанимательнице. Хозяйка дома выглядела безупречно. Облегающее шелковое платье подчеркивало фигуру, идеальная укладка волосок к волоску, а в глазах стоял непроницаемый лед. Она не называла мужа грубым словом, но в ее ровном, лишенном всяких эмоций голосе безразличие ощущалось физически. Мне стало не по себе от этого холода. Мужчина лежал на высоких подушках совершенно неподвижно. Его лицо, вероятно, некогда властное, жесткое и сильное, теперь напоминало застывшую восковую маску. Лишь мерный ритмичный п

Андрей сидел в кабинете заведующей лабораторией и смотрел на бланк анализов, а буквы расплывались перед глазами. Не от слёз — от того странного состояния, когда мозг отказывается принять очевидное и просто выключает фокус, как сломавшийся объектив. — Андрей Павлович, — Зинаида Марковна сняла очки и потёрла переносицу, — я вас позвала, потому что думала — может, в направлении ошибка. Бывает, путают пробирки. Но я перепроверила дважды. Вторая группа, резус положительный. Один в один ваш профиль. И специфические маркеры... Вы же понимаете, о чём я. Он понимал. Двадцать лет в медицине — ещё бы не понимать. Миша сдавал кровь перед плановой операцией на аденоиды, обычное дело, дети в пять лет через это проходят. Андрей сам выписал направление — привычка контролировать всё, что касается сына. И вот теперь сидел в тесном кабинете, пропахшем реактивами, и чувствовал, как пол медленно уходит из-под ног. — Зинаида Марковна, я попрошу вас... пока никому. — Андрей Павлович, — она посмотрела на него

Виктор Павлович Гремячин опустил горсть земли в могилу и почувствовал, как что-то внутри оборвалось окончательно. Двадцать два года. Двадцать два года он засыпал рядом с этой женщиной, слушал её дыхание, терпел её привычку красить губы даже перед походом в «Пятёрочку». И вот — кончено. — Папа, тебе плохо? — Инна, падчерица, которую он вырастил с пяти лет, взяла его под локоть. — Бледный весь. Может, валидол? — Не надо, — он отстранился мягко. — Постою ещё. Инна кивнула и отошла к группе людей в чёрном. Там уже накрывали поминальный стол прямо у машин — пирожки, варёные яйца, водка в пластиковых стаканчиках. Всё как положено. Виктор смотрел на свежий холмик и не мог понять одного: почему он не плачет? Ведь должен. Все ждут. А глаза сухие, как августовская дорога. Может, потому что последний год Лена была какая-то... другая? Отстранённая. Вечно в телефоне. «Подруга пишет», «мама заболела», «Инночка советуется». А по ночам уходила на кухню «попить воды» и шепталась там с кем-то часами. Он