ГАЛИНА РУСЕВА (ХИЖЕНОК)

Алексей Верин, доктор антропологии и человек, который последние десять лет провел в обнимку с диктофоном в самых глухих уголках Азии, сидел на шерстяном ковре и грел руки о глиняную пиалу. В монастыре Цог-Ла, прилепившемся к скале на высоте четырех с половиной тысяч метров, не было центрального отопления. Здесь вообще мало что было, кроме ветра, камней и запаха ячьего навоза, которым топили буржуйки. — Он дышит, Алексей-ла? — спросил молодой монах Норбу, подливая в пиалу густой, соленый чай с маслом. Верин посмотрел на свои приборы, разложенные на низком столике. Кардиомонитор, купленный в Германии за бешеные гранты, показывал ровную зеленую линию. Но раз в пять минут она вздрагивала крошечным пиком. — Один удар в триста секунд, — тихо ответил Алексей. — С медицинской точки зрения он труп. С биологической — камень. Но… да. Там, внутри, что-то теплится. Я не понимаю. За стеной выла вьюга. Здесь, в Гималаях, погода менялась быстрее, чем настроение капризной женщины. Они ждали этого три

Деревня Ключи стояла на краю тайги – тридцать домов, покосившиеся заборы, огороды, уходящие прямо в лес. Места здесь глухие, медвежьи. Старики говорили: «Кто в тайге не бывал, тот и жизни не видал». А кто бывал – тот знал, что лес кормит, лес и наказать может. Иван рос без отца – тот утонул в реке, когда мальчишке было пять лет. Мать работала дояркой на ферме, тянула одна, рук не хватало. С десяти лет Иван сам ходил в лес – за грибами, за ягодами, за дровами. Лес стал ему вторым домом. Он знал все тропы, все звериные повадки, умел читать следы, как иные читают книги. В то лето ему исполнилось двенадцать. Июнь стоял жаркий, комариный. Иван отправился за черникой – мать хотела варенья на зиму наварить. Взял лукошко, нож-складень, краюху хлеба и ушёл с утра. Черничник нашёл быстро – целая поляна, ягода крупная, спелая. Иван собирал, напевал под нос, слушал птиц. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Он решил передохнуть, сел на поваленную берёзу, достал хлеб. И тут услышал. Сначала

Никогда не верила в такие рецепты пока сама не попробовала. Как же это вкусно! Удивилась не то слово. Готовлю теперь постоянно и всем советую. Каждый раз родные в восторге от такого ужина. Думают, что я провозилась с ним полдня, не меньше. А я и рада. Ведь это очень просто, быстро и что особенно радует, недорого. По нынешним временам это ох как актуально. Сегодня покажу вам замечательный рецептик на скорую руку. Вкуснющий, пальчики оближешь.👍 Я как собираюсь теперь готовить это блюдо, домашние ждут с нетерпением. Уже и забыла, как в первый раз сомневалась. Всё думала, что из этого выйдет. А они как начали есть и даже не догадались, что это с лавашом и что мяса в нём реально с гулькин нос. Удивительное дело. Ведь блюдо на самом деле очень даже сытное. Ну что, начнем готовить? Буду показывать все пошагово. Ингредиенты, как всегда, в конце статьи. А еще для тех, кто пропустил, там же оставила еще парочку отличных рецептов. Начнем с капусты. Тут ничего сложного нет. Все как обычно. Берем

В секретных архивах вермахта, которые пылились под грифом «Секретно», лежала одна странная бумага. Приказ №47. Сухой немецкий язык, педантичные формулировки. Но суть его заставляла волосы шевелиться на затылке. Командование 17-й армии обещало тысячу рейхсмарок и внеочередной отпуск любому, кто принесет голову одной женщины. Не генерала, не важного стратега. Женщины. В документе она значилась как «Шварцефрау» — Черная женщина. Это был единственный случай за всю Вторую мировую, когда за устранение женщины-бойца назначили персональную награду. Немцы её боялись до икоты. Офицер Курт Майер писал в дневнике незадолго до плена: «Я видел её в бою. Это не женщина. Это сама смерть в юбке». Хотя тут немец ошибался. Евдокия Завалий юбок на фронте не носила. Она носила черный морской бушлат, который стал последним, что видели сотни вражеских солдат. Характер у Дуси ковался не из стали, а из чего-то покрепче. 1936 год, село Новопавловка. В округе орудует банда. Взрослые мужики прячутся по погребам,