Александр Базин

Поезд Москва–Вологда тащился сквозь февральскую ночь, как раненый зверь. Вагон плацкартный, прокуренный, с запахом варёных яиц и несвежего белья. Я лежал на верхней полке, смотрел в темноту за окном и думал о том, что еду умирать. Не в прямом смысле, конечно. Хотя за 20 лет службы сапёром я привык к мысли, что каждый день может стать последним. Просто возвращение домой после 12 лет отсутствия – это тоже своего рода смерть. Смерть того человека, которым я был, когда уезжал. В кармане куртки лежало письмо, затёртое, с сорванными краями. Я перечитывал его раз 50 за последние три дня. Почерк материнский, дрожащий. Буквы пляшут, строчки ползут вниз. «Сынок, приезжай. Совсем плохо стало. Не знаю, сколько ещё выдержу. Приезжай, родной». Двенадцать лет я не был дома. Уехал в девяносто седьмом, после Чечни, когда понял: мирная жизнь мне не по зубам. Слишком тихо, слишком спокойно. Слишком много времени думать о том, что случилось в Аргунском ущелье. О Лёхе Мокине, о том, как я его не спас. Снач

Корней не стал ждать. Он вошел через окно, одним рывком разбив стекло локтем. Перекат, подъем, удар. Первый упал, не успев поднять оружие. Второй выстрелил, промахнулся, получил ногой в колено и ножом в плечо. Третий бросился к двери, был сбит подножкой, добит локтем в висок. Двое оставшихся подняли руки. — Не надо! — завизжал один совсем молодой. — Не надо, мы сдаемся! Корней смотрел на них. В нем не было ничего. Ни злости, ни жалости, ни сомнений. Пустота. Холодная, бездонная пустота. — На колени. Они опустились. Дрожали. Плакали. — Кто стрелял в старуху? Молчание. Потом один, постарше, лет тридцати, выдавил. — Это... это Крюк. Он уже... он там лежит. Корней посмотрел на тело в углу. Тот самый, первый, которого он нейтрализовал. Мертв. Удар в шею перебил артерию. — Он действовал по приказу? — Нет, сам. Он психованный был. С самого начала. Корней кивнул. Повернулся к двери. — Сидите здесь. Через час приедет полиция. Если дернетесь, вернусь. Он вышел. Обратный путь занял больше времени