Татьяна Ушакова (Французова)

– Открывай шире, я промок насквозь. И помоги сумку занести, там ручка оторвалась, тяжелая невероятно, все вещи в одну свалил. Татьяна Ивановна замерла, так и не опустив руку, лежащую на металлической ручке входной двери. В подъезде гулял сквозняк, пахло сырой штукатуркой и мокрой шерстью. На пороге ее квартиры стоял взрослый, грузный мужчина. С его дорогой, но сейчас безнадежно испорченной кожаной куртки на чистый придверный коврик стекали мутные капли. В тусклом свете подъездной лампы его лицо казалось одутловатым и раздраженным. Это был ее сын. Максим. Человек, чей голос она не слышала уже очень, очень давно. Он попытался протиснуться боком в прихожую, тяжело дыша и подталкивая коленом огромную спортивную сумку, но Татьяна Ивановна не сдвинулась с места. Она стояла ровно по центру дверного проема, непреодолимой преградой между холодным подъездом и теплой, уютной квартирой, пахнущей свежей выпечкой и лавандой. – Ты оглохла? – Максим недовольно поморщился, смахивая мокрые волосы со лба

Сергей привёз бабу Шуру в четверг, на последней электричке. Она сидела в вагоне прямо — маленькая, в чёрном платке, с холщовой сумкой на коленях — и смотрела в тёмное окно с таким видом, как смотрят люди, которые всё уже видели и удивляться разучились. Сергей сидел напротив и молчал. Он не знал, правильно ли делает. Скорее всего — нет. Врач Инна Вадимовна, к которой они ходили последние четыре месяца, сказала бы — это регресс, Сергей Андреевич, это бегство от научного подхода в суеверия. Тёща Валентина Петровна уже сказала — ты с ума сошёл, привозить какую-то деревенскую старуху. Друг Лёха сказал — ну попробуй, хуже не будет. Хуже не будет. Сергей цеплялся за эти слова. Хуже было уже некуда. Аня перестала разговаривать в феврале. Не резко — постепенно, слово за словом, как убирают вещи из комнаты, пока комната не становится пустой. Сначала отвечала коротко, потом односложно, потом просто смотрела в ответ — не враждебно, не отстранённо, просто смотрела, как будто слова были на языке, к

Тётку свою я так и не дождался, поэтому меня, пятилетнего, отправили прямиком в детский дом. Мать, пока была жива, но уже умирала, настойчиво слала ей письма каждый день и мы всё ждали, что вот-вот скрипнет дверь и она ворвется в наш сирый дом, как врывается в усталую от холодов жизнь весна, и на уличном термометре сразу будет плюс десять, а не минус пятнадцать. Она, моя тётя Оля, вся такая молодая, красивая и шумная, абсолютная противоположность матери, должна была забрать меня к себе. Так мать решила. Больше было некому. Но, во-первых, до нашей седой глуши ехать долго и крайне хлопотно – ближайшая железная дорога находилась в более, чем двухстах километрах, а от нее и до нее добирайся как хочешь. Во-вторых, теть Оля без конца устраивала свою бурную личную жизнь, и я сомневался, что был сильно нужен ей. Но мама говорила – она должна. Обязана. Теперь я - ее забота. Мать у меня была староватой. Родила меня после сорока пяти. Отца я не знал. И вот, в мои пять лет – рак. Получите, распиши