Елена Гунар(Цыкун)

Борис встречал отца. Поезд, еле тащившийся вдоль перрона, натужно заскрипел и, наконец, остановился. Блондинистая проводница с густо накрашенными ресницами, яркой помадой на пухлых губах откинула металлическую подножку и приветливо улыбнулась. В проеме засуетились первые пассажиры. Одним из последних появился батя. На землю плюхнулись безразмерный рюкзак, чемодан и завязанный мешок. Борис знал, что там. В рюкзаке, как правило, было килограммов пятьдесят домашней картошки. Батя сам сажал, а в мешке прятались говяжьи ноги для холодца. С копытами. Обычно из вагона отец выходил не один, а в компании новых друзей, с которыми успевал скорешиться в поезде. Знакомство начиналось сразу после посадки со слов «тронулись, давайте по паре капель под огурчики». Новые друзья обнимались, хлопали друг друга по спинам, долго и тепло прощались, и, наконец, отец поворачивался к сыну. – Здоров, – на этом проявление чувств заканчивалось, – давай, бери поклажу. Батя приезжал в гости надолго. Ему был положен

— Ну, бывай, бродяга. Дальше я не поеду, подвеску жалко, — водитель лесовоза, грузный мужик с испачканными мазутом руками, притормозил на обочине гравийной дороги. — Точно тебе сюда? Глушь ведь, до села еще верст пять топать. Захар открыл тяжелую дверь кабины, спрыгнул на землю и вдохнул холодный, пропитанный хвоей воздух. — Точно, — хрипло ответил он. — Спасибо, что подбросил. Водитель с сомнением оглядел его старый плащ и тощий вещмешок. — Слушай, отец... Ты бы не ходил туда к ночи. Волчий Яр — место темное. Люди там... разные. Может, до райцентра со мной? Захар чуть заметно улыбнулся в густую, с проседью бороду. — Меня там ждут. Или не ждут. Но идти надо. Дом там мой. Был когда-то. Грузовик, чихнув черным дымом, уполз за поворот, оставив Захара одного посреди огромного, молчаливого леса. Дорога до Волчьего Яра, казалось, стала длиннее. Или это годы, проведенные в казенных стенах, прибавили тяжести каждому шагу? Захар остановился, опираясь на сучковатую палку, которую подобрал еще н

Бабушка Зинаида была крепенькой старушкой: держала хозяйство и жила в деревне с самой своей бурной молодости. В то время как молодёжь стремилась в город — на заводы, за жильём, за судьбой, — Зинаида сказала, что из деревни ни ногой. Будет поднимать родной совхоз. На хрупкие женские плечи легла забота о целом коровнике — о телятах и дойных коровах. Некогда было Зинаиде устраивать личную жизнь, женихов искать и прочей ерундой заниматься. Но, тем не менее, дочку родить она всё-таки успела. В те бурные послевоенные годы мало кого интересовало отцовство ребёнка. Родилась у Зинки дочь — и родилась, мало ли от кого. Никто в деревне об этом не судачил. Да и характер у Зинаиды был такой, что особо про неё и не посудачишь. Как выйдет во двор, подбоченясь, как гаркнет зычным голосом — так сразу у всех пропадало желание вступать с ней в какие бы то ни было разговоры и пересуды. А уж если Зинка за дрын схватится — всё, пиши пропало. Разбегались не только бабы, но и мужики. Дочка её, Ниночка, вопре