александр инкин

Трофиму шел восьмидесятый год, хотя сам он давно перестал считать зимы. Календари в его мире давно потеряли смысл, их сменила сама плоть жизни, дышащая, изменчивая и честная. Для него время измерялось не бездушными цифрами на бумаге, а глубиной снежного покрова, что к январю прогибал могучие лапы старых елей до самого наста; густотой тягучего предрассветного тумана над рекой, напоминающего парное молоко, только что выдоенное в ведро; и тем, как высоко поднимается резной папоротник к середине лета, надежно скрывая в своих малахитовых зарослях дрожащих от первой прохлады молодых оленят. Его избушка, срубленная еще отцом из мореной лиственницы, казалась не постройкой, а естественным продолжением скалистого берега — будто сама тайга вырастила её здесь, укрыв от ветров. За долгие десятилетия бревна потемнели, впитали в себя тысячи рассветов и закатов, напитались янтарной смолой и стали твердыми, как железо, — топор отскакивал от них со звонким, почти музыкальным звуком. Дом стоял на самом