Эвелина Вишневская

Мороз держался уже вторую неделю — такой, когда воздух не просто холодный, а будто стеклянный. Дышишь, и внутри всё звенит. На обочинах лежал серый снег, сдавленный колесами, у остановок — корки льда, как битая посуда. Даже в городе казалось, что солнце светит не для тепла, а чтобы показать, как всё замёрзло. Они выехали рано: волонтёрский чат ночью не молчал. — «В лесополосе за дачами котёнок. Мяукает…» Кто‑то добавил точку на карте, кто‑то — голосовое, в котором слышался ветер и человеческая злость на эту зиму, на людей, на всё. Лера сидела на пассажирском, прижимая к себе термос, как маленькую печку. На коленях — две пары одноразовых перчаток, плед, коробка из‑под обуви и маленькая грелка, которую она купила в аптеке по дороге. — Я не понимаю, — сказала она, глядя в окно, где мимо тянулись чёрные голые ветки. — Как можно… ну как… Саша молчал. Он держал руль крепко, будто только так можно было удержать всё происходящее под контролем. — Не начинай, — наконец произнёс он. — Давай снач