Лора Григорьева

Конверт упал прямо под ноги – вылетел из стены, как будто его там кто-то держал и наконец устал ждать. Я стояла посреди материнской квартиры и смотрела на него. Рабочие застыли. Антон, который только что бил перегородку кувалдой, опустил инструмент и почесал затылок. – Вот это да, – сказал он. – Прямо как в кино. Я не ответила. Конверт был самый обыкновенный – пожелтевший, немного измятый по краям, с выцветшей маркой в правом углу. Я нагнулась и взяла его. Бумага оказалась сухой и ломкой, как кожура старого апельсина. На лицевой стороне – чужой почерк, твёрдый, с наклоном вправо: «Тамаре Горловой. Лично». Я была Тамарой Горловой. Давно. – Хозяйка, это ваше? – спросил Антон. Я кивнула и отошла к окну. Штемпель почти не читался – размыло где-то в перекладке, в пыли, в годах. Но дату я всё-таки разобрала. Тысяча девятьсот девяносто третий год. Июль. Мне было пятьдесят два. Значит, когда это письмо запечатывали, мне было девятнадцать. Мама умерла полгода назад. Эту квартиру я собиралась пр

Я не помню из-за чего мы поссорились. Это самое страшное во всей этой истории — я не помню. Три года молчания, три года холода в одной квартире, три года спать в разных комнатах и есть за одним столом не глядя друг на друга. Три года — и я не помню из-за чего. Что-то про деньги. Или про детей. Или про его мать — мы часто спорили про его мать. Что-то обычное, бытовое, то из чего состоит каждый день долгого брака. Сказали друг другу что-то лишнее — он мне, я ему. Потом ещё. Потом — тишина. Тишина затянулась на три года. А потом он умер. И я осталась с этой тишиной одна. Навсегда. ----- ## Сорок два года вместе Его звали Михаил. Миша. Я звала его Мишей сорок два года — с того самого вечера когда мы познакомились на танцах в городском парке. Ему было двадцать четыре, мне двадцать один. Он пригласил меня на медленный танец — неловко, смущаясь, переступил мне на ногу и покраснел. Я засмеялась. Он засмеялся. Так всё и началось. Мы поженились через год. Миша был — как сказать точн