ирина горбунова-орешкина

Часть первая: Сугроб и сердце Все готовились к празднику. По радио пели старинные колядки, витрины магазинов сверкали золотистыми гирляндами, а в каждом доме уже пахло имбирём, корицей и надеждой. Но я стояла на коленях в сугробе посреди трассы, прижимая к себе ледяной комочек. Я не могла его бросить. Метель началась внезапно — как будто сама зима решила отомстить за все наши грехи. Машина

Зима выдалась злая. Крещенские морозы сковали землю так, что даже колодезный журавль скрипел поутру жалобно, будто живой. Агафья стояла у околицы. Спасовка — дальний край деревни, откуда видна лишь замёрзшая река да чёрная щетина леса. В руках — узелок. В узелке — сын. Из церкви доносилось пение. Праздник. Вода освящённая, народ в чистых рубахах. Ей туда — нельзя. Поп велел не пускать, покуда не покается и не назовёт имя. А ей каяться не в чем. Разве что в том, что поверила. Старуха Анисья, шаркая валенками, подошла сзади. — Подай младенца, — сказала не спросясь. Агафья вздрогнула, прижала узел крепче. — Окстись. Не съем. Его покрестить надо. Душа-то не пёс, без имени не проживёт. А тебя… — Старуха махнула рукой. — Тебя нет. «Её — нет. А младенца — оставь». Деревня приговор вынесла. Тихо, без крика, без суда. Просто перестала видеть. Страх пришёл не тогда, когда её прогнали. А когда поняла: сына — оставят. За год до беды Агафья была невидимкой. Не от стыда — от нрава. В девках ходила д

Мария вышла из подъезда и присела на скамейку. Погода обещала испортиться — тяжелые, свинцовые тучи ползли с запада, предвещая холодный осенний дождь. Она нервно поправила платок на голове. Муж, Семен, ушел час назад за машиной из гаража и все никак не появляется. Они собирались ехать в деревню, на кладбище. Там лежали ее мать и отчим. Ей самой уже стукнуло шестьдесят три. Родители умерли друг за другом с разницей в полгода. Годы текли странно — быстро и при этом тягуче, как густой сироп. Внезапно, сидя на холодной скамейке, она вспомнила отчима — Николая Степановича. Не мать, а именно его. Почему-то в последнее время память цеплялась сначала за него, а уже потом, будто выныривая из тумана, появлялся образ матери — усталой, вечно озабоченной, с ранней сединой в темных волосах. — Странно, — прошептала Мария про себя, глядя на голые ветки клена. — Всегда сначала он. Детство вспоминалось плохо, обрывочно, как старый, изъеденный молью половик. Невеселое. Отец, Петр, исчез из их жизни, к