(Елена и Cергей Тюрины (Токарева)

Конверт упал прямо под ноги – вылетел из стены, как будто его там кто-то держал и наконец устал ждать. Я стояла посреди материнской квартиры и смотрела на него. Рабочие застыли. Антон, который только что бил перегородку кувалдой, опустил инструмент и почесал затылок. – Вот это да, – сказал он. – Прямо как в кино. Я не ответила. Конверт был самый обыкновенный – пожелтевший, немного измятый по краям, с выцветшей маркой в правом углу. Я нагнулась и взяла его. Бумага оказалась сухой и ломкой, как кожура старого апельсина. На лицевой стороне – чужой почерк, твёрдый, с наклоном вправо: «Тамаре Горловой. Лично». Я была Тамарой Горловой. Давно. – Хозяйка, это ваше? – спросил Антон. Я кивнула и отошла к окну. Штемпель почти не читался – размыло где-то в перекладке, в пыли, в годах. Но дату я всё-таки разобрала. Тысяча девятьсот девяносто третий год. Июль. Мне было пятьдесят два. Значит, когда это письмо запечатывали, мне было девятнадцать. Мама умерла полгода назад. Эту квартиру я собиралась пр