О чём молчит душа

- Как же не хочется снова сидеть летом дома, в квартире, - жаловалась Надежда соседке, - и мои не приедут… - А ты поезжай на дачу в деревню. Вон сколько домов предлагают недорого и недалеко от нашего города… - посоветовала соседка и предложила телефон своей коллеги, которая как раз сдавала такой домик. Надежда ухватилась за эту идею, и вскоре, как только потеплело в последние дни апреля, дозвонилась хозяйке дома и поехала смотреть дачу. Деревня находилась в трёхстах метрах от шоссе, в пятнадцати минутах езды от города. - У нас тихо, деревня спокойная, - рассказывала хозяйка, - в основном дачники живут и только несколько домов – местные, есть и фермер, у которого все берут молоко, творог, яйца. Вам понравится. Домик Наде действительно понравился. Он был чистый, маленький, с баней в саду, с большим огородом и колодцем рядом с домом. - Красота… - не удержалась Надя, - и сколько же это будет стоить в месяц? Владелица дома назвала смешную цену, покрывающую расходы на электричество и баллон газа. - Сажайте, сейте, и за домом приглядывайте, мне этого достаточно, - улыбнулась она и отдала Наде ключи. - В таком случае я арендую на всё лето и осень, - попросила Надя, - хочу огородом заниматься. С началом сезона, в мае, Надежда уже приехала жить на дачу. Только начинали съезжаться в деревню люди из их городка, из столицы, из Петербурга. Зазвенели голоса детей в округе, чаще слышался лай собак и говор соседей на крылечках. А Наде досталась старенькая соседка. Дарье Петровне было под восемьдесят лет. Она, чуть прихрамывая, выходила на крылечко, здоровалась по утрам с Надей и виновато говорила: - Вот ведь мне не повезло. Радикулит привязался. Начала картошку сажать и простыла...Даже и не всё посадила, что хотела, но теперь делать нечего. На бабе Даше была фуфайка, несмотря на тепло, а обута она была в обрезанные валенки на резиновой подошве. Они познакомились ближе, и Надя узнала, что есть у бабушки сын, живёт с семьёй в Подмосковье, но каждое лето приезжает её навестить, хотя и сам уже немолодой, но помогает по огороду. - Сколько раз они меня к себе звали, а я не еду. Боюсь. Жить с ними в квартире – даже подумать страшно. Чуть захвораю, и сдадут в больницу или дом престарелых… А сюда уж точно мне никогда не вернуться. А я хочу тут, в своём доме помереть… - говорила она. Надя успокаивала женщину, и тоже обещала приглядывать за ней, и когда ездила в город, всегда привозила ей лекарства и гостинца. Дом у Дарьи Петровны давно не видел ремонта. Всё было стареньким под стать хозяйке. - А для кого тут ремонты делать? – спрашивала Дарья Петровна Надю, - я скоро помру, а мне и так живётся хорошо. Да и некого у нас просить-то… Фермер Васька весь в заботах, а остальные – старики или дачники… Огород в этом году у Дарьи Петровны остался не засаженным. И она переживала. Уже в конце мая, управившись со своими запланированными посадками, вскопала Надя и бабушке три гряды, и посадила подрощенную рассаду свеклы и капусты. - Ну, вот, - улыбнулась Надя, - теперь и ваш огород стал веселее смотреться… Одно не нравилось Наде, что собака у соседки была на цепи. - И что это ваш сторож Шарик на цепи да на цепи? Вы его и не отпускаете погулять? – спросила Надя, - бедолага… как в тюрьме. - Так собака это. Он же сторожит. Куда ему носиться по всей деревне-то? – удивилась Дарья Петровна. Однако Надежда вымолила амнистию старому псу. Он был ласковым и совершенно безобидным. Надя поправила калитку у бабы Даши, чтобы всё было на запорах, и Шарика пустили жить во дворе, без цепи. Пёс не сразу привык к такому счастью, и частенько сидел снова возле будки, особенно когда ждал своего обеда. Но скоро он освоился, стал бодрее, вилял Наде хвостом, как только она приходила к ним во двор и прижимался к её ногам. Надя всегда приносила Шарику остатки своего супа, положив в него кусок булки. Были у бабы Даши и два обычных камышовой расцветки кота. Один старенький, а второй чуть помоложе. Они тоже получали от Нади каши с молоком, и так быстро сообразили, что их новая соседка – добрая женщина, что стали уже и сами наведываться к ней во двор, и ждали у крыльца угощения. А Наде это было на руку. Она очень боялась мышей, и стала пускать старичка-кота к себе в дом. Он шёл как хозяин, ложился на половичок посередине кухни, не был таким пугливым. Второй кот, что помоложе, побаивался заходить в дом, но с крыльца не уходил, пока Надя не угостит его. Дарья Петровна души не чаяла в соседке, потому что давно не видела столько внимания к себе. - С местными двумя женщинами я чаще зимой встречаюсь, а летом нам всем некогда, сидим в огородах, а после отдыхаем по домам. А дачники нами не интересуются обычно. Кто мы для них? Старые бабки…А вот, ты очень внимательная, Наденька. Спасибо тебе. Не только меня обласкала, а хвостатых моих всех балуешь… - благодарила Дарья Петровна. А Надежда трудилась на своих грядках, ходила с дачниками в лес за ягодами и грибами, варила варенье, и не забывала навещать каждый день бабу Дашу. - И как вы живёте без телефона? – спрашивала Надя, - а если заболеете, или срочная помощь нужна будет? - Так ты меня сейчас выручаешь. А когда тебя не было, мы с нашими старожилами делали всегда обходы. Вроде переклички: жив? Здоров? Поговорим о том, о сём, и душа спокойна. А телефон у нашего фермера есть. У Васи есть все номера наших родных, и моего сына тоже. Он им звонит, если надо. И они ему звонят, обо мне спрашивают. Вот так и живём. Он у нас вроде – связной. Шло лето, Дарья Петровна чувствовала себя лучше, и тогда сразу её можно было увидеть в саду. А если ей нездоровилось, то Надя сама шла узнавать, как дела. Шарик служил сторожем на два двора, полюбив Надю, как свою вторую хозяйку. И коты уже прижимались к ногам Нади, как только она садилась на ступени крыльца отдохнуть. Близилась осень. Надя сняла свой урожай, и перевозила его частями в город, устроив на своём застеклённом балконе хранилище. Она уже собиралась покидать свою дачу, но привычка заботиться о соседке, её собаке и котах не отпускала её окончательно в город. Но всё-таки она отдала в начале октября ключи от дома, а сама каждые выходные дни приезжала навещать свою старенькую подругу. - Коты по тебе скучают, - рассказала однажды баба Даша, - старый так на твоём крылечке и сидит целыми днями. Вот, дурачок, ждёт, когда ты выйдешь…Кашу вынесешь… Слова эти так тронули Надю, что она позвала старого кота и взяла его на руки. Кот замурчал, а Надя почувствовала, что он стал совершенно лёгким, так исхудал. - Так он и не есть ничего, привык к твоим кашам на молоке. А моя еда ему не нравится. Я то супу им налью, то остатки макарон с маслом дам, поедят немного и глядят: нет ли чего повкуснее? – ворчала баба Даша, - я ем, а они не хотят… А где мне им всем мяса набраться, когда я и сама его не каждый день вижу? - Молодой наверняка мышей ещё ловит, а старому уже не поймать. Он и видит плохо, и слышит также… Разрешите мне его в город к себе взять? – попросила Надя, - а то ведь сдохнет тут зимой. А мне его жалко. - Да бери, вот только заботы тебе с ним… - кивнула Дарья Петровна. Надя тут же придумала посадить кота в свою дорожную сумку на змейке и уехала на автобусе в город уже с котом. К квартире старичок привык не сразу. Он обошёл её всю, осматриваясь, и ища глазами Надю, а она то и дело гладила его, и сажала в низкую коробку с половичком. - Вот тебе лежанка, отдыхай, а в туалете твой ящик с песком. Будем привыкать к городской жизни, да, дружок? Неделю Надя следила за котом. Буквально носила его на руках в туалет, и хорошо кормила. Назвала безымянного прежде кота Мишкой, и так они благополучно зимовали вместе, будто давнишние друзья. Надя звонила фермеру Василию, справлялась о здоровье Дарьи Петровны, и посылала ей приветы, обещая приехать. От него она узнала, что Дарье Петровне исполнилось восемьдесят лет, к ней оформили социального работника, женщину, которая теперь регулярно наведывается к ней и привозит необходимые лекарства и продукты. Как только весна растопила снег и сошла талая вода, Надежда снова поехала в деревню. - И как же я рада тебя видеть, Надюша! – ещё издали приветствовала её Дарья Петровна, - наконец-то снова свиделись! Как там мой кот? - Он в полном порядке, - сообщила Надежда, - вы его не узнаете! Станет потеплее – приедем вместе. Я на этот год опять хочу дачу брать. И действительно, когда в начале мая Надя привезла Мишку, баба Даша, взглянув на чистого, полноватого кота, с недоверием спросила: - Да он ли это? Вроде как другой… - Говорила же – не узнаете. Раскормила. Это тут он был на службе, а там, в городе – барином жил, на диване нежился да спал, - рассмеялась Надя, - думала, что помрёт хоть в тепле и в уходе, а он даже помолодел и помирать не собирается. И уж лето пусть поживёт тут со мной, а зимой я его снова домой отвезу… Так и стала Надежда ездить на свою дачу постоянно. Выкупила она её совсем недорого, в рассрочку, и жила с апреля по ноябрь включительно. И только с наступлением постоянных морозов уезжала в город, прихватив своего Мишаню. Сын Дарьи Петровны вышел на пенсию, и уже каждое лето приезжали они с женой к матери на свое й машине, и занимались огородом, подремонтировали баню, покупали и складывали дрова. Дарья Петровна повеселела, как и её старый кот, поправилась, сын не разрешал ей хвататься за тяжёлую работу, и уговорил зимой уезжать с ними в городскую квартиру. И собаку с котом с собой забирали. Так и стали встречаться теперь после зимы баба Даша и Надя в деревне только весной, но радовались, что снова начинается тёплый цветущий сезон, который они будут все вместе.

Марина оцепенела, перестала стучать. А потом решила, что Светка врёт. Этого просто не могло быть. Она размахнулась и сделала вид, что бросает в них мяч, девчонки приосанились, прикрылись. – Врешь! – мяч она не бросила, сделала вид, что и внимания не обратила на эти глупые слова, развернулась и направилась со стадиона. – А вот сама увидишь, – крикнула ей в спину Светка и добавила уже тише, – Вот уж семейка! А у Маринки аж в глазах потемнело от слов этих. Как это? Как это – другая мама? Она вспомнила, как старательно отец выпроваживал ее в пионерский лагерь. Стиснула зубы. Этим вечером ни с кем она не разговаривала. – Марин, ты чего? Враки это. Ты ж знаешь – сплетники эти Самойловы, – уговаривала ее Иришка, одноклассница и подружка. А у Марины теперь потели руки при мыслях о доме. Как там? Неужели это правда? Не может быть! Мама умерла прошлой весной. Непонятно и неожиданно. Просто заболела, легла в больницу и вернулась уже в гробу. Все вокруг плакали, причитали, о том, что бедная ее мама слишком рано ушла. Жалели и ее. Но особенно плохо было бабушке Римме, Марина была с ней рядом. В тот день на похоронах людей было очень много. Они шли и шли, не давая побыть с мамой наедине, они заполонили двор и улицу. Они превратили прощание с мамой в шествие. Лишь потом пришло осознание, что мамы нет и уже не будет. Маринка до холодов бегала на кладбище, украшала мамину могилу цветами и молчала. Что говорить, если мама уже не услышит. Вопросов к маме осталось много. Так неожиданно она ушла ... Марина знала – маму будет помнить вечно. Они с папой – будут помнить и любить. На стену повесили ее портрет. Мама была обычной мамой... В меру старательной, в меру строгой, в меру жалеющей. Им с папой без нее было, конечно, плохо. Хозяйство шло вяло. К майским остались немытыми окна, подзапустился огород, хоть папа и старался. Даже куры погрустнели, хоть вроде ничего у них не изменилось. Но Марине казалось, что это временно – просто потому, что отец очень грустит по маме, а пройдет время и все наладится. О маме она говорила больше с бабушкой, чем с отцом. Бабушка Римма, мамина мама, жила на другом краю села, но Маринка бывала у нее частенько. После смерти дочери она сдала, но Маринку всегда привечала. – Ох, сирота ты моя. Как без матери-то теперь? *** Из лагеря их привезли на автобусе в райцентр. Встретила их сначала баба Клава, Ирина бабушка. Отец Марины опаздывал. Она обняла внучку, а потом и Марину. – Да-а, Мариночка! Бедненькая ты моя. Видать, такова судьба твоя сиротская. Ты уж постарайся – больно-то к сердцу обиду не принимай. Я вот тоже в свое время досыта натерпелась от мачехи. Мачеха-то ведь матерью никогда не станет, как не крути. И вроде ласковые эти слова должны быть приятны, но на душе от них стало горько и тяжко. Отец приехал на председательском уазике. Работал он агрономом. Раньше был он человеком жизнерадостным, весёлым. Но после смерти мамы как будто осел, ссутулился. Вот и сейчас Марина обратила внимание на его поникшие плечи и глаза, в которых таилась вина. Этот взгляд говорил больше, чем слова бабы Клавы. Правда всё – женился он. Они высадили по дороге Ирину с бабой Клавой и подъехали к дому. Окна чисто сияли, и сквозь стекла зеленели новые незнакомые цветы. Во дворе колыхались белоснежные простыни и висело ещё что-то яркое и незнакомое. Отец обернулся к ней. – Марин, там ... Понимаешь ... Я не очень хорошо поступил, что не сказал тебе обо всём заранее. Но ты должна меня понять. Дом без женщины – сирота. Мы же с тобой вдвоём не справляемся с хозяйством. Да и тебе нужна мама. – Мне? – Маринка подняла глаза, – Мне не нужна! Мне только моя мама была нужна. Больше никакая. Отец опустил голову, помолчал. – А ты попробуй. Постарайся привыкнуть к ней. Ульяна – хорошая женщина. С того самого момента, как услышала Марина это имя, стало оно ей ненавистно. Она насупилась, отвернулась... – Прогони ее, пап... Они встретились. Высокая, голубоглазая, стройная, с немного испуганной улыбкой, она торопливо шагнула навстречу, протянула руку. Маринка отвернулась, начала снимать обувь. Женщина засуетилась, стала ставить на стол тарелки, фрукты. На их с мамой стол! И голубая ваза с фруктами – мамина ваза. – Мойте руки, все готово. Сейчас, я быстро и чай заварю... Этой своей чрезмерной суетливостью, излишней угодливостью она сразу опротивела Марине. А потом в дом вбежала девочка лет пяти, немного растрёпанная и чумазая. Она мало походила на мать. Была смуглой, темноволосой с глазами – черными пуговками. – Женечка, ты опять лазала на черешню? Знакомься. Это твоя сестричка Марина. – Ох! – девочка вскрикнула на выдохе и, не разуваясь, кинулась к Марине, обняла за талию, прижалась головкой. Такая чужая и неприятная Марине девочка... Такие объятия были неожиданными. В одной руке Марина держала вилку, в другой – хлеб, она подняла руки и с удивлением смотрела на девочку. – Жень, Женечка, – видя неловкость ситуации, позвала дочку мать, – Ты даже не умылась. Ступай в ванную. Все сели за стол. Марина молчала, на вопросы о лагерном отдыхе не отвечала. Ела неохотно, глаза – на мокром месте. А потом и вовсе встала и, не сказав ни слова, ушла в свою комнату. За столом зависло неловкое молчание. Даже маленькая Женя ничего не сказала, только вертела головой, смотрела на мать вопросительно. Отец понурился ещё больше. И в комнате Марины было все как-то по-другому. Вещи в шкафу наглажены, постель – с новым бельем, на столе – порядок. "Она и сюда сунулась!" Маринку разбирало зло, она схватила подушку и бросила ее в стену. Из дома захотелось уйти. Она отсиделась, а потом вышла во двор, позвала отца. Он с новой женой убирался в сарае, и сейчас как-то по молодому перепрыгнул невысокую изгородь, подошёл к ней. – Я у бабушки буду жить! Я с предателем жить не хочу. Она развернулась, пошла к калитке. – Марин! – отец окликнул, но она не остановилась, шла дальше, – Марин, бабушка в больнице. Её дома нет. – Что? – она остановилась, оглянулась. – Да нет-нет. Ничего страшного. Просто планово. Ты ж знаешь – давление у нее, вот и легла. Послезавтра съездим. Сегодня-то уж была у нее Ульяна. – Ульяна? По мнению Маринки, как раз бабушка эту Ульяну должна ненавидеть больше всех, ведь она заняла место ее умершей дочери. – Да... Покушать ей отвезла, проведала. Погоди уж от нас уходить. Нету ее дома, – отец говорил это так спокойно, как будто совсем и не был против, чтоб Маринка жила с бабушкой. Так, значит. Она для него стала кем-то второстепенным, а "эта" ... Маринка чуть не заревела, повернулась и побежала прочь. Она направилась на кладбище. Вот только легче там не стало. Мама не могла дать совета. Маринка просидела там с полчаса и поплелась домой. И село уже не казалось таким родным и приветливым, и встречные люди смотрели на нее по-особенному. Да, она – сирота. Сирота, живущая с мачехой. Наверняка ее все жалеют. И почему-то сиротство ощутилось именно сейчас, когда в доме появилась "эта". Была она раньше в своем доме хозяйкой, а теперь в ее шкафы лезет эта тетка, мамиными кастрюлями пользуется, их заготовки достает из подвала и в их ванной полощет свою дочечку. А главное – папа... Он смотрит на нее совсем не так, как смотрел на маму. В отношениях мамы и папы не было ничего особенного, ничего такого любовно-романтичного. Говорили они о деньгах, о домашних делах, о работе, о соседях. Беседовали серьезно или со смешком, но как-то обыденно и естественно. А эту Ульяну папа слушает, подняв брови, вникает в каждое слово, и сразу бросается делать то, что она попросила. Он больше не любит маму! Это факт. А значит и ее, дочку свою, не любит. Теперь он любит "этих"... Прошло несколько дней. Маринка сидела в своей комнате. Она отказалась обедать вместе со всеми, хватала потом прямо из кастрюль, что придется, и по большей части, когда дома никого нет. Она отказывалась помогать в хозяйстве, собрала в сумки свои вещи. Она ждала бабушку. Правда, чтоб не умереть с тоски, ходила к Ирине, но и с ней не хотелось говорить об "этой". Её раздражали любые вопросы о новой жене отца, о делах домашних. Настроение было пакостным, и в конце концов с Ириной она поссорилась тоже. Маленькая Женя первое время пыталась с ней заговорить, показывала ей свои игрушки. А потом Маринка услышала, как мать говорит ей: – Дай Марине время. Время... Зачем ей время? Время не поможет. Они думают, что она привыкнет, а она не привыкнет. Вот – на стене висит портрет ее мамы, и нет и не может быть у нее другой. Она смотрела из окна, как Женечка пытается залезть на ее любимую черешню. Нога ее соскальзывала, а Маринка радовалась – вот и хорошо. Это ее черешня. Ульяна пыталась научить дочку работать тяпкой, но девчонка была совсем бестолковой. Маринка вдруг поймала себя на мысли, что очень завидует этой малявке. У нее-то как раз все хорошо: мама жива, да ещё и нашла ей хорошего папаню – её отца. Вернее, лишив её отца. Хотя теперь уж Маринка и сомневалась, что отец хороший – он предал память о маме ... Однажды увидела она в щелку, как эта тетка стоит перед маминым портретом. Она стояла минуты две, смотрела на маму, а потом протёрла по периметру портрет тряпкой. Маринку опять разбирало зло! Как смеет касаться она этого портрета! – Мариш, я пончиков творожных испекла, они у меня вкусные выходят. Все хвалят. Попробуешь? – заглядывала Ульяна к ней в комнату. – Я не ем творог. – Так ведь там не только творог, там... – Вы мешаете, неужто не видно? Я читаю! И вообще, отстаньте! И мамин фартук снимите! Это – не Ваш! – Маринка почти кричала. Отец вечерами звал ее к телевизору, и когда звал слишком настойчиво, она хлопала дверью, уходила на улицу. – Может всыпать ей? – услышала однажды. – Что ты, Витя! Тяжело ей, погоди чуток. Марина старалась по улицам вечерами не бродить, не сидеть на скамейках. Уже пошел слух по селу, что в их семье нету ладу. На нее оглядывались, шептались, жалели и осуждали. Но больше жалели. – Так, чай, заездили девчонку, – услышала она в спину. Хотелось обернуться и закричать: "Да никто меня не заездил! Пусть только попробует!" Маринка по проулкам уходила к реке. Там под бережком нашла она уютное место, смотрела на закат, на то, как садилось и никак не могло сесть солнце. Оно всё цеплялось за крыши домов, за деревья, а потом усаживалось, как яйцо на сковородке - горизонте и таяло. И долго ещё чувствовалось его присутствие на окрашенных свечением макушках деревьев. Однажды во дворе окликнула ее Ульяна: – Марин, ты не поможешь мне? – она взялась за один конец клеёнки на теплице и никак не могла завернуть его, теплица была высокая, нужна была помощь второго человека. – Нет. Марина шла со двора. – Марин, ну, зачем ты так? Я же ничего плохого тебе не сделала, – у Ульяны кончалось терпение. – Не нравлюсь? – Марина обернулась, шла спиной, смотрела с вызовом, – Так найдите себе другого мужика с хорошей дочкой, а лучше вообще без детей. А это, – она махнула рукой, – Мой дом! – А я думала мы с тобой завтра вместе к бабушке съездим. – Я с папой съезжу. Но папа к бабушке не поехал. – Работы много, Марин. Да и что мне делать в женской палате? Был я, неловко. С Ульяной чего не хочешь? Не кусается она. – С ней не поеду! Как ее только бабушка терпит! – Терпит как-то. Бабушка – женщина мудрая. – А я, значит, дура набитая, да? – Ну, не такая уж дура... – А ты ... ты... ты – предатель! Ты маму предал! Я тебе никогда этого не прощу! Она убежала в свою комнату, уткнулась в подушку и долго плакала. Плакала до опухших глаз, жалея себя. К ней в комнату потихоньку вошла Женя, села в ноги, косилась на нее и играла в свою куклу. – Ты чё тут? – шмыгала Маринка, пихала ее ногой. – Просто так, – отвечала девочка. – Вот и иди отсюда, раз просто так, – гнала Маринка, но не очень настойчиво. И Женя не ушла, осталась сидеть, расчесывая свою куклу. А Маринка больше не гнала ее, было не так одиноко, когда девчонка сидела тут. Наконец, бабушку выписали. Марина собрала сумку и направилась к ней. И вдруг навстречу – компания девчонок во главе со Светкой Завьяловой. – Ой, привет, Марин. А чего не выходишь? – Смотрите-ка, она с сумкой. Ты чего, из дома ушла? – Дело не ваше..., – она не останавливалась, шла мимо. – Ну, чё ты, Марин. Думаешь, мы не понимаем, – начала Светка, – Знаем мы твою новую мамашку. У нее у самой ни кола, ни двора. Нищая. Она ж жена бывшая дядьки Лени моего. Бабка моя сразу ему говорила, что нечего на ней женится, а он не послушал. Теперь вот на шею папке твоему девчонка ее. – Мне все равно! А вам уж и подавно. Суете нос ... – Маринка задержалась лишь на миг. – Оой, ой! Да и пожалуйста. Нужно очень. Жить не умеете, так и не будет ничего хорошего. Если всех нищих подбирать... Дальше Маринка уже не слышала. Шла извилистой тропкой меж домами, тащила сумку. И злилась не на девчонок, а опять на отца и на "эту"... Бабушка встретила ее, как всегда, тепло. Обняла. Увидела сумку и пустила слезу. – Бабуль, я к тебе навсегда, – выпалила Марина. – Навсегда? – выдохнула бабушка и ничуть не удивилась. Просто села тяжело на табурет, положила на колени руки. И только сейчас Марина заметила, как бабушка сдала. Она всегда была крепкой, хозяйственной. Праздной жизни не видела, работала, как заговоренная. Но брали свое годы, да и смерть дочери ее подкосила. Сейчас сидела она устало, смотрела на внучку с любовью и нежностью. – Бабуль, ты чего? Не выздоровела что ли? – Так ить... Нет, поправили меня, конечно. Только ведь, годы, Марин. Поутру еле встаю. Ем не помногу. Думаешь до беды-то далеко, но горе в том, что беда тоже не стоит на месте, она навстречу летит: ты – шаг, она – сотню. Вот и расхворалася. Спасибо вот папе твоему, да жене его новой. Не дали пропасть ... – Этой!? Баб, она же... Она ж теперь там хозяйничает, понимаешь? Мамин фартук даже надела. Как ты можешь? Она ж вместо мамы теперь... Бабушка смотрела на нее чуть наморщив лоб. – Ну, что ты, дорогая. Разве маму кто заменит? – Так почему ты с ней...ты с ней... И папу ты простила? – Послушай, девочка моя милая. Ульяна-то – женщина добрая. Ей ведь тоже нелегко, она не знает, как к тебе и подступиться. – А не нужно ко мне подступаться, пускай валит со своей доченькой, – Марина говорила уже не со злобой, а с обидой и большим желанием высказаться. Бабушка вздохнула. – Давай-ка поедим, – хлопнула себя по коленям. Она тяжело поднялась, начала накрывать на стол. Марина помогала, но как-то совсем без настроения. Она так надеялась найти поддержку, единомыслие. Пожаловаться и погоревать вдоволь. Но вот и бабушка ее не понимает... На плите заклокотало, зашипело, сладко запахло тушеными овощами. Бабушка наложила капусту в мисочку, топала в перевалку то к печке, то к столу. А Марина расстраивалась всё больше. Жить у бабушки она собиралась во врагах отцу и Ульяне. А оказалось, что бабушка совсем и не хочет с ними враждовать. – Баб, а если б, допустим, мама жива была, а отец бы с "этой"... И они б развелись. Ты б что? Тоже б с ней дружила? Бабушка улыбнулась. – Не-ет. Наверное б, не дружила. Руга-ала б почём зря! – Ну вот! А ведь получается, что он ее предал теперь. Забыл да и всё, как будто не было. А она ведь дочка твоя. Я б на твоём месте... – Ой да, сплюнь, – бабушка махнула полотенцем, – Место мое незавидное. Вот только думаю, что Ульяна б в разлучницах-то не оказалась. Не такая она. – Такая, такая! Знаешь, как глазки папке строит. Противно... Мама никогда ... – Не видела ты маму раньше. Кокетка та ещё была. Сама отца твоего окрутила. – Мама? – Да-да. А Ульяна-то замужем уж была. Долго с мужем жили, поди лет десять. А вот деток Бог не давал. Знаю я семью-то их, куда замуж она вышла. Родственники их тут у нас живут. Свекровь и сестра мужа рОдная. – Это Завьяловы что ли? – Оне-е. Знаешь уж? – Светку встретила. Как это детей Бог не дал? А Женька? И бабушка рассказала, что Ульяна жила с мужем в Кирове. А вот четыре года назад умерла ее сестра, оставив годовалую Женю. Забрать ее было некому. Вот и взяла Ульяна девочку себе. Да только семье ее мужа это не понравилось. Родня взбунтовалась: бабка, да и все Завьяловы. Да так, что начали давить. Настроили и Леонида против девочки –"нахлебницы". Дескать, сама жена родить не может, так чужого притащила. Выбор у Ульяны был таков: либо ребенка отдавать в приют, либо уходить вместе с ним. Ушла... В комнату общежития сестры ушла. Было трудно одной с ребенком, и, хоть и имела высшее инженерное образование, устроилась в детский сад нянечкой. А уж потом ее приметили, и стала она заведовать в детсаду хозяйством. А однажды приехала по хозяйственной части на склад в Кирове, случайно пересеклась с отцом. Там и познакомились. И было это меньше полугода тому назад. – Так Женя получается тоже сирота? – Так ведь матери не стало, отцу – не нужна. Выходит – круглая. Только ведь, какая она нынче сирота, если Ульяна за мать ей, а папа твой – за отца теперь. Марина никак не могла уснуть. Бабушка тоже, видимо, не спала. Она вздыхала, вставала и покашливала. И уж когда начала Марина дремать, разбудил ее стук в дверь. Отец? Наверное, за ней пришел... Зашаркала ногами бабушка. Марина пыталась услышать хоть что-то. Нет, это был не отец. Пришла Ульяна. Марина слышала плохо, долетали лишь отдельные фразы. – Спит, спит ... , – ответила бабушка. Значит говорили они о ней. Марина тихонько спустила ноги с постели, подкралась к двери. – Витя уснул, я Женьку уложила, и к Вам. Бабушка отвечала глуше, Марина ее не слышала. – Нет, тёть Римма, не выходит дела, – вздыхала Ульяна, – Я к Ксении Изотовне ездила. Берут меня назад... .... – Завхозом не возьмут. Няней пойду. – Не спеши, Ульян... – Так ведь скоро месяц. Плохо ей, тёть Рим. Страдает она. Чего ж мучать-то? Вот и к Вам ушла. Разве дело это? Там же дом ее. – Да-а. С Женей ведь не так было. Да? – Так она маленькая ж была. И не поняла, что матери не стало. А тут другое совсем. Видать, не примет она... – Так ведь разе дети решают за взрослых? Ульян... – Уж не ребенок она. Понимает всё. Хотела я, да, видать, не судьба ... Утром уж скажу ему. Что-то сверкнуло совсем рядом, и Маринка перескочила к постели. Тихонько, чтоб не скрипнули пружины, легла. Грянул гром. А вскоре брызнул дождь, заглушил разговор стуком по подоконнику. Марина лишь услышала, как хлопнула дверь. Бабушка звякнула чашками и затихла. И тут она резко поднялась, несколько секунд просидела в постели, а потом вскочила, прямо на ночную рубаху натянула олимпийку, штаны. Вышла в коридор. Сунула ноги в босоножки, открыла дверь. И тут из комнаты вышла бабушка. Конечно, не пустит она ее ночью на улицу, на такую даль, да ещё и под дождь. Конечно, остановит. Но бабушка подошла, сняла с вешалки старую свою курточку. – Зонт-то я Ульяне отдала. Вот, голову прикрой. Вон как лупит. И Маринка была благодарна ей за то, что не держит, и ни о чем не спрашивает. Улица была темна, дождь мелкий, наверняка, долгий. Сперва она шагала крупно и быстро, потом побежала по лужам, не видя их в темноте. Чавкала под ногами и в босоножках вода, но Маринка не замечала. А ночь таилась за каждым кустом и сараем, синие тени таились у еловых стволов и в подлеске. Она спешила домой, и боялась своего неожиданно принятого кардинально-нового решения – попробовать жить с новой матерью. Как объяснит она это ей? Что скажет? И правильно ли поступает? Она бежала, дождь лил, ноги то и дело попадали в канавы. Маринка никак не могла сосредоточиться, но вспоминала взгляд бабушки, взгляд маминой мамы – бабушка не сомневалась, не страшась прежних своих опасений, пустила ее темной ночью одну. Потому что дело было важным, важнее всего. А значит – все верно. Она промокла, замерзла. Дом был закрыт, окна – темные. Она сейчас постучит и разбудит всех. Только сейчас пожалела: зачем она побежала сюда ночью? Надо было дождаться утра. Но она так не хотела, чтоб Ульяна утром объявила папе, что уходит. Марина держалась за ручку двери и никак не могла собраться с духом – постучать. И тут услышала, что к двери кто-то подошёл. – Кто там? – голос Ульяны. – Это я, – произнесла Марина. Дверь отворилась. – Мариночка, чего ты? Ох! Промокла ведь ... Они стряхивали куртку, Марина переодевалась, Ульяна наводила чай с медом. А когда уселись за стол, Марина, заботливо накрытая одеялом, наклонившись к чашке, тихо сказала: – Не уезжайте. – Что? – Ульяна чуть нахмурилась, – Ты слышала? Или... – Слышала, но не всё... Немножко... Бабушка сказала, что Женя вам тоже не родная. – Не родная? Да какое там... Родная. Роднее не бывает. Теперь уж дочка. – Я вот и подумала: может и я смогу, – говорила Марина неуверенно, глядя в чашку. Ульяна помолчала. А потом протянула руку, положила на плечо Марины. – Ты мамы своей дочка. Ею и останешься. А я просто постараюсь помочь нам всем стать чуток счастливее. Хорошо? Марина кивнула, а потом кивнула и добавила: – А фартук-то берите мамин. Чего ему висеть? Утром Марина учила Женю лазать на черешню. Ульяна качала головой, ругала обеих. А в понедельник Марина сама повела Женечку в садик. Та прыгала всю дорогу, болтала без умолку, так рада была этой дружбе. – Ох ты! Маринка! Говорили ж ты к бабке от мачехи сбежала, – ей встретилась мать Светки Завьяловой – Катерина. – Кто говорил? Света? – Да нет. Так. Люди..., – глаза отвела, дочь не выдала. – Ну так, передайте людям, что не сбежала. Что сестра у меня появилась и мама вторая. – Да? Так и хорошо. Только рады будем, – косилась Катерина на нарядную Женю. Именно из-за того, что привела Ульяна эту девочку, расстался брат ее Лёнька с Ульяной. Дура-баба, такого мужика потеряла! Да и дом богатый оставила. И вот поди ж ты... Другого подцепила. Считай – второго человека в колхозе – агронома. Но ведь думали, не сладится у них – Маринка уж больно характерная. Только об этом и болтали. Не получилось у Ульяны, мол. Так ей и надо. А оказалось – ошибались они. И стало от вида этих дружных девчонок как-то нехорошо на душе, как будто помоями облили всё их семейство. А Марине было всё равно. Сейчас жизнь ее опять стала ясной. И привыкать к ней было не так уж сложно. Через пару дней они вместе с тетей Ульяной пошли на могилу мамы. Ульяна ловко убиралась там, гораздо ловчее, чем убиралась сама Марина. – Ты поговори с ней, Марин. А я пройдусь. – Поговорить? Как это? – Разве ты не говорила никогда? – Нет... – Тогда самое время начать. Поговори. Мамы все слышат и видят. Расскажи ей о себе. Ты почувствуешь... Она ушла, а Марина долго молчала, глядя на мамин портрет. Чего говорить-то? А потом вдруг, как прорвало: заговорила часто, сбивчиво и обо всем сразу. О том, что накопилось в душе, о том, как скучает, как жалеет, что нет ее рядом. Об отце, о бабушке и об Ульяне. Слезы текли по ее щекам сами по себе. А мама смотрела, улыбалась кончиком губ и, казалось, была рада, что слышит дочь. На обратном пути Маринка сама схватила Ульяну за руку, а та сжала ее ладонь и положила себе под локоть. – Все хорошо будет, дочка. Всё у нас сладится.

Тоня помнила ее - красивая молодая женщина, облако каштановых волос, карие глаза и красивая улыбка. А когда она смеялась, то казалось, будто колокольчик звенит. Она была худенькой и всегда носила одно и то же платье на выход. Вот отца своего она не помнила... Он ушел на фронт в 1941 году, когда Тонечке был всего год. Потом она помнила слезы матери в 1945 году, она читала какое-то письмо и рыдала. Тот период она не забудет никогда - мама рыдала все лето, пряча свои слезы от других людей, но Тоня слышала ее всхлипывания. И как многие дети она спрашивала, где ее папа, когда он вернется. Она представляла себе высокого сильного мужчину в военной форме, но мама, качая головой, говорила: он не вернется... Потом вдруг мама стала меньше проводить с ней время - она отводила ее к своей подруге, звали ее вроде Зинаидой. Тоня могла провести с ней и две, и три ночи. А потом мама приходила и забирала ее. Мама уже не улыбалась, не смеялась, лишь печально смотрела на Тоню и молча обнимала. А потом вдруг, когда Тоне было шесть лет, похудевшая и почему-то ставшая некрасивой мама отвезла ее в другой город и поместила в детский дом... Привезла с вещами, поговорила с Аглаей Владимировной и... попрощавшись, ушла, вытирая слезы. Тоня плакала, кричала, звала маму, но та ушла, покачиваясь, будто от сильного ветра. Больше Тоня ее не видела... Заведующая детского дома, Аглая Владимировна, с жалостью смотрела на ребенка и нет-нет отсыпала ей немного ласки - то по голове погладит, то приобнимет. Но с каждым месяцем, проведенным в детском доме, этой ласки становилось все меньше и меньше: дети сменяли друг друга - одни приходили, другие вырастали и покидали детский дом. И с теми, с которыми Тоне приходилось жить в этом заведении, приходилось бороться за выживание. Первый год было туго с едой, дрались чуть ли не за каждый кусок хлеба или клейкую и невкусную котлету. Дрались за вещи, делили банты, которыми девочки подвязывали волосы. А потом создалась этакая коалиция - Сережа, Ирина и Антонина. Все трое стояли друг за друга горой и вот так же вместе они окончили школу. Тоня и Ирина поступили в училище на поваров, а Сережа пошел в механики. Сережа и Тоня были влюблены друг в друга... Сложно сказать с какого времени, но в седьмом классе Сережа объяснился ей в любви и с тех пор все считали их не просто друзьями, а парой. Мечтали о том, что когда им исполнится по 18 лет, они поженятся, им дадут отдельную комнату в общежитии и они начнут строить самую настоящую советскую семью. Но вдруг Сережа стал отдаляться от Тони и все чаще проводить время с Ириной. Тоня не ревновала, это даже в голову ей это не приходило. Хотя девушка и признавала, что Ирина была красивее - светлые белокурые локоны, которые сами по себе вились, голубые глаза и высокий рост. И вдруг сегодня она поняла, что надо было видеть в ней не только друга, но и соперницу, когда она увидела их целующимися под лестницей в общежитии. Разразился скандал, Ирина, которая жила с Тоней в одной комнате, поменялась местами с соседкой Олей и теперь Ольга жила с Тоней, а Ирина за стенкой.. Сережа даже не стал оправдываться, он просто пожал плечами, опустил виновато глаза и сказал: "Так уж вышло.." Задумавшись о предательстве, Тоня вдруг подумала - ну ладно, Сережа и Ирина, они ей не чужие люди, но почему так сделала мама? Много раз она задавала себе вопрос - жива она или нет? У нее была большая обида на мать и все эти годы она не хотела и не пыталась ее найти. Но сейчас вдруг испытала большое желание посмотреть в глаза женщине, которая ее сначала родила, а потом подбросила в детский дом как ненужного котенка. Она найдет ее и, если та жива (а почему бы и нет, ведь мама была молодой женщиной), посмотрит в глаза и задаст вопрос: почему и за что? За что с ней поступают подло близкие люди? Выйдя из общежития, Тоня направилась к детскому дому. Жаль, что Аглая Владимировна, которая принимала ее в детский дом, умерла, когда Тоне было 7 лет. Но может быть ее преемница знает причину. - София Яковлевна, доброго вам дня, - Тоня улыбнулась, войдя в кабинет и держа перед собой коробочку с вафельным тортиком, купленным со стипендии. - Добрый день, Тоня. Что привело тебя? - Меня привел к вам серьезный разговор.... - Ну говори, - София Яковлевна поправила очки на переносице. - Я хотела бы узнать адрес моей мамы и причину, по которой она сдала меня в детский дом. - Странно, - София Яковлевна посмотрела на нее внимательно. - Очень странно. Разве ты не сирота? И почему именно сейчас? Тоня замешкалась. Ну не рассказывать же, что именно предательство Сергея и Ирины побудили в ней желание разобраться в истине и хоть на ком-то оторваться за свое несчастливое детство. - Меня привела сюда мама, вы не знали? - Детка, я ведь не помню дела всех детей наизусть, тем более, тех, которые в архиве. Ты ведь уже два года как покинула эти стены. - А можно посмотреть на мое дело? София Яковлевна вздохнула, дотянулась до телефона и стала крутить диск. - Елена Васильевна, это Заборина. К вам сейчас девушка придет, Сладкова Антонина, ей нужно ее личное дело, которое поступило к вам в архив в 55 году.... Да, да... Ну какая это тайна, о чем вы говорите? Да, скоро будет. Повернувшись к Тоне, София Яковлевна отодвинула принесенный девушкой торт и сказала: - Отдай его Елене Васильевне. Она любит сладкое и будет любезнее. Езжай в архив, он по улице Октябрьской расположен, дом 18. - Спасибо вам, - Тоня улыбнулась. - А тортик оставьте, я Елене Васильевне еще возьму. **** Тоня перебирала личное дело и не могла скрыть разочарование. Там были только сухие факты. Воспитанница Сладкова Антонина Григорьевна, дата рождения, адрес. Мать Сладкова Вера Ивановна, дата рождения и адрес.. Выходило, когда мать привела ее в детский дом, матери было 27 лет, следовательно, сейчас ей 38... Причина поступления в детский дом значилась банальная - семейные обстоятельства. Далее следовали записи, которые делали за все годы, проведенные в детском доме. Тоня рассерженно швырнула папку. Какие семейные обстоятельства могли побудить мать отказаться от ребенка? Так, адрес есть... Переписав адрес на листок, Тоня попрощалась с Еленой Васильевной и вышла из архива. Через два дня начинаются каникулы, вот она и займется поисками. Адрес есть, но придется ехать в соседний район. Ничего, это не на другой конец света! **** Тоня вышла на станции и покрутила головой - в какую сторону ей идти? - Простите, - обратилась она к прохожему старичку. - А вы не подскажете, где здесь улица Крестьянская? - А иди, милая, вдоль этой улицы, на повороте налево, два квартала пройдешь и упрешься в нее. - Спасибо, - поблагодарила она его и обрадовалась, что не нужно будет в незнакомом городе плутать и ездить на общественном транспорте. Хотя какой же он незнакомый, коли она здесь родилась и росла до шести лет? Но она совершенно его не помнит, идя по незнакомым улицам, Тоня думала о том, что возможно, ходила здесь с мамой. Дойдя до Крестьянской улицы, она стала искать 36 дом, но на его месте был магазин. Удивившись, она вошла внутрь и спросила у продавца. - Простите, а как давно на этом месте магазин? - Да уж шесть годков, - задумавшись, ответила продавщица. - А раньше здесь дом был? - Был, но сгорел. Было в нем четыре квартиры, но на первом этаже пьянчуги поселились, да спалили по пьяне. - А вы не знаете Сладкову Веру Ивановну? Она жила в этом доме. - Нет, не знаю, - покачала головой продавщица. - Я недавно здесь живу в этом городе, с мужем переехала, вот и услышала про дом и пьянчуг от покупательниц. - Извините за беспокойство, - Тоня вышла из магазина и села на крыльцо. Она расстроилась - где теперь искать следы? Может, к соседям обратиться? Она постучалась в 34 дом, выглянула пожилая женщина и Тоня, поздоровавшись, спросила: - Простите, а вы давно здесь живете? Помните жильцов сгоревшего дома? - Ну помню, а тебе зачем? - нахмурилась женщина. - Может быть, вы и меня помните? Я Тоня Сладкова, жила здесь с мамой до сорок шестого года. Женщина присмотрелась, потом улыбнулась и воскликнула: - Ой, и правда ты? Ах, как же время быстро летит - из худощавой босоногой девчонки ты уже в красивую девушку выросла! Ну проходи, проходи во двор, я квасу вынесу, вон жарюка какая стоит, небось, пить хочешь! - Не откажусь, - кивнула Тоня. Тоня выпила квас и поблагодарила женщину. - Какими судьбами сюда? Ты с мамой вернулась? - Нет, я сама.. - медленно произнесла Тоня и погрустнела. Выходит, соседка вряд ли ей что-то полезное скажет.- Я ищу маму. - Вот дела! - всплеснула руками женщина. - А ну-ка, расскажи... Тоня и рассказала все, что помнила. - Ой, горюшко-то какое, вот беда, - Алла Сергеевна, так представилась женщина, покачала головой.- Никогда бы не подумала, что твоя мама так может. Али причина у нее веская была.. - Может быть, вы расскажете мне все, что знаете о маме? - Да что тут рассказать? Был тут дом на четыре квартиры по соседству со мной, жили там вроде приличные люди - на верхних этажах семья врачей и учителей, внизу библиотекарь школьный и ваша семья. Отец твой ушел в сорок первом Родину защищать, а мать твоя она не шибко общительная была с соседями. Так, поздоровается и все. А в сорок пятом, когда уж страна победу отпраздновала, я при встрече у твоей мамы и спросила: - Вера, скоро ли Григорий домой вренется? Она вдруг поникла и ответила мне: - Не вернется он, тетя Алла. Ответила и прошмыгнула мимо. Я потом у почтальона спросила про похоронку, думала, Верочка вдовой стала, а Анька и ответила, что не было похоронок по этому адресу, что письмо она недавно доставила, откуда не помнит. Вот тогда я, помню, удивилась, но спросить твою маму не рискнула, скажет, что нос не в свое дело сую. А потом твоя мама стала пропадать куда-то, по нескольку дней свет в доме не горел, потом вы возвращались. Как-то смотрю, с вещами куда-то направились, мать твоя грустная такая была...После она вернулась, а через два дня опять с сумкой в руках куда-то поехала. И все, больше я ее не видела, через полгода новые жильцы въехали, пьянчуги эти...Спалили дом, ладно хоть никто не угорел, все успели выбежать. И все, дом потом с землей сравняли, магазин построили. Удобно стало - хлеб и молоко теперь под боком, далеко ходить не надо. **** Тоня сидела на лавочке и смотрела на голубей, которых кормила молодая девушка. Она думала о том, как же тихо здесь в парке, будто жизнь замирает.. Парк! Она вспомнила, что когда мать отводила ее к своей подруге, там рядом с домом был парк. - Простите, - обратилась она к молодой девушке. - А вы не подскажете - в этом городе один парк или еще есть? - Один, - кивнула девушка. - Городок-то маленький. - Спасибо! Тоня решила обойти парк и вспомнить хотя бы дом. Повернув налево, она вдруг увидела дом с лепниной у подъезда - вычурные какие-то узоры. Она вспомнила их - будто память решила подкинуть ей воспоминания, чтобы облегчить поиски. Она увидела, как возле единственного подъезда сидит женщина лет семидесяти, а то и больше и гладит кота. В который раз за сегодня она вновь решила обратиться к постороннему человек, привычно начав разговор: - Простите, вы не скажете, проживает ли в этом доме Зинаида? - Какая именно? Их здесь трое, я в том числе, - усмехнулась женщина Тоня пыталась вспомнить еще хоть что-то, и выплыло имя Алексей. - У нее муж Алексей, он без руки. И детей у них двое, девочка и мальчик. - Ах, Алексей Петрович и Зинаида Леонидовна. Да, да, припоминаю, были такие. - Были? - Тоня расстроилась. - Да, но они съехали, в Москву подались. Я теперь в их квартире живу, а у Зинаиды Леонидовны в столице отец проживал, вот они туда и переехали. Хорошие люди, душевные, помогли мне с переездом. А зачем они тебе? - Долго объяснять, но мне, чтобы найти человека, надо их сперва увидеть. В Москве я их точно не найду. - А зачем же искать, коли адрес у меня есть? - удивилась старушка. - Если не сменили его, так можно найти их по тому адресу. Они оставили его на случай, если письма какие будут. Письма не приходили, а я вот по старушечьей бережливости адресок в документах держу. Глянь, пригодился! Через полчаса Тоня спускалась по лестнице, держа в зажатом кулачке адрес, куда уехали Зинаида и Алексей. Она боялась, что могла что-то напутать, но вряд ли.. Дядю Лешу без руки она запомнила хорошо. Вернувшись в свой городок и укладываясь спать в комнате общежития, Тоня думала о том, что она поедет в столицу. Не так-то это далеко, всего четыре часа на поезде... Правда, ночевать там негде, но если она найдет подругу матери, может быть та оставит ее у себя с ночевкой. А нет, так на вокзале переночует и вернется домой. Если эта ниточка ни к чему не приведет, она закончит поиски. **** Шумная Москва, в которой кипела жизнь, пугала Тоню. С трудом она нашла улицу и дом, которые были записаны на листочке. Дверь ей открыла женщина и она не сразу признала в ней тетю Зину. Столько лет прошло... - Вы к кому? - Тетя Зина, вы меня не узнаете? Я Тоня Сладкова... - Тоня, - Зинаида облокотилась о стену и простонала. - Как ты меня нашла? - Ваш адрес мне дала Зинаида Степановна. Простите, я не задержусь у вас, просто я маму ищу. А вы единственный человек, который может что-то знать. - Проходи. Иди в кухню. Через несколько минут перед Тоней стояла тарелка с супом и свежий белый хлеб, а в чашке остывал крепкий чай. - Почему ты сказала, что ищешь маму? Разве бабушка тебе ничего не сказала? - подняла бровь в удивлении Зинаида. - Какая бабушка? - Тоня чуть не поперхнулась супом. - Твоя, - Зинаида растерянно посмотрела на Тоню. - Мать же тебя к ней отвезла. - Я ничего не понимаю, - девушка жалобно посмотрела на подругу матери. - Ни к какой бабушке она меня не отвозила, я в детском доме была. Вот туда она меня отвезла! - Как? - Зинаида подскочила. - Как? Но почему? Почему мне она ничего не сказала? Как она могла? - Расскажите мне, пожалуйста, что произошло? У меня голова идет кругом... - Я расскажу, сейчас все расскажу. Ну, Верка! Ну как она могла? - Зинаида заплакала и начала рассказ, из которого Тоня много чего узнала и что заставило ее саму рыдать от жалости. Вера и Зина дружили с детства, обе вышли замуж почти одновременно. Родители Веры жили в Ленинграде и не смогли выбраться из блокадного города, они умерли в декабре сорок первого... Зина была рядом, поддерживала свою подругу, вместе они ждали мужей с фронта. Алексей вернулся в сорок втором, став инвалидом, а вот Григорий продолжал боевой путь. Зина вместе с подругой радовалась письмам, которые приходили от Гриши, и вместе с ней беспокоилась, когда те письма стали приходить все реже. Май 1945 года они встретили вместе, Вера сияла от счастья, думая, что скоро муж придет и жизнь наладится, уйдут из ее жизни слезы, страх и печали. И вдруг в июне 1945 года от Гриши приходит письмо, в котором он написал, что полюбил другую, что она ждет от него ребенка, что она рука об руку прошла с ним последний год, что она спасла его жизнь и он не может ничего с собой поделать, он любит и душа его тянется к той женщине. Вроде, врачом она была. Веру будто подменили, она стала много плакать, печаль не сходила с ее лица и однажды, ближе к зиме она пришла к подруге и сказала, что врачи обнаружили у нее страшную болезнь. Вылечиться поможет только чудо... Но чуда не случилось, Вера таяла на глазах, лежала в больнице постоянно, боролась за свою жизнь. А однажды она пришла к Зине и сказала, что жить ей недолго, а надо думать о Тонечке. Зина хотела забрать девочку, но Вера не позволила. Дело в том, что в сорок четвертом году Зина родила больного ребенка, с которым были большие хлопоты. Вера сказала подруге: " Тебе о своих детях надо думать, Захарушку выхаживать, а Тоню я отвезу к матери Григория. В конце концов она бабушка, не чужой человек. А там может быть родной папашка объявится и заберет ее." Зина пыталась отговорить подругу, но та была непреклонна. Она съездила к свекрови, а потом вернулась и на ней лица не было. Зина тогда думала, что подруга переживает по поводу того, что придется расставаться с дочерью. И вот настал день, когда Вера отвезла дочь, как Зина думала - к свекрови в деревню, а сама в тот же день легла в больницу и через пять дней умерла. - Значит, моя мама умерла? - глотая слезы, спросила Соня. - Да, - вытирая слезы, ответила Зина. - Она серьезно болела и умерла. Мы с Лешей ее хоронили. Я не поехала за тобой в деревню, не хотела, чтобы ты все видела. Да и адреса у меня не было, знаю только название села - Вершки. - Я ведь все время думала, что она меня предала, а оказывается, отвезя меня в детский дом, она заранее побеспокоилась обо мне... - прошептала Тоня. - Если бы я только знала, что ты в детском доме! - простонала Зина. - Почему, почему я ни разу не ездила в ту деревню? - У вас ребенок был больной... - погладила ее по плечу Тоня. - Это оправдания. Да, Захарушка у меня был больной... После смерти твоей мамы мы через месяц уехали в Москву, отец нашел тут профессора и мы стали лечить его. Из одной больницы в другую, так время и пролетело. Я даже ни разу не приехала в город, где мы жили ранее... А про тебя я думала так - ты с бабушкой живешь, она тогда еще молодой была, шестидесяти не исполнилось. К тому же, Григорий в любом случае навещал бы мать, может быть и тебя к себе забрал. Почему же Вера ничего мне не сказала? - Кажется, я знаю ответ на этот вопрос, - прошептала Тоня. - Наверное, у нее не получилось отвезти меня к бабушке, а вас она не хотела обременять, не хотела вешать на вас еще одного ребенка, когда своих двое было у вас, да еще один из них болеющий. Как Захар? - Состояние лучше, чем врачи нам прогнозировали. - Где он сейчас? - спросила Тоня. - В школе-интернате учится. Там разные детки... - Зинаида похлопала ее по руке. - Мне теперь так стыдно, что я о матери плохо думала. - Но теперь ты знаешь правду, - Зинаида взяла ее руку. - Твоя мама была прекрасным человеком, со светлой душой... **** Тоня провела в Москве три дня, уезжая, она пообещала Зинаиде вернуться в столицу после учебы. Теперь путь ее лежал в деревню Вершки. Любопытство не покидало ее, хотелось узнать, почему мать не отвезла ее к бабушке. Тоня нашла через местный сельсовет дом, в котором проживали Сладковы. Она постучала в окно и вышла на крыльцо женщина лет шестидесяти. Она плохо выглядела, куталась в теплую шаль и едва стояла на ногах. - Кто такая? - Я Тоня. Тоня Сладкова... Женщина качнулась и едва удержалась на ногах. - Вы моя бабушка, так? - Тоня сделала шаг. - Ну бабушка. Проходи, говори чего приехала? Столько лет ни слуху, ни духу, а тут приехала, гляди-ка! - Я не приехала, потому что жила в детском доме, - шагнув в дом, ответила Тоня. - Вона как! - протянула бабушка. - А сейчас чаго явилася? - Я хотела узнать, приезжала ли мама к вам в сорок шестом году? Она болела тогда. - Ну приезжала, - недовольно ответила бабушка. - Просила тебя забрать. А куда, скажи на милость? Время какое было, едва концы с концами сводили, животы раздувались от травы да картошки гнилой. А тут еще дитенка шестилетнего на шею посадить! Да и хватит, отнянчилась я уже. Сказала, что не имею возможностей взять дитятку к себе, самой жрать нечего. - Значит, мама просила меня забрать, а вы отказали! - Отказала! А чего, и правда Верка померла? - Померла, - Тоня кивнула и слеза покатилась по ее щеке. - А я уж думала, что притворяется она, что через тебя Гришку вернуть хочет. Он ведь, шельмец, бабу другую нашел, жил с ней в Белоруссии семь лет. - А сейчас где живет? - А туточки, - развела руками женщина. - Дала ему пинок под пятую точку та баба, вот он суды вернулся и пьет горькую. Сил моих нет. А я ведь болею, уход за мной нужен. - А где он сейчас? - А у Славки. Ну что, кликнуть его? Тоня огляделась.. Стоит ли? Хочет ли она встретиться с отцом? С тем, кто предал ее и маму, с тем, который даже не искал их.. - А ты, значит, в детском доме росла, - бабушка внимательно на нее смотрела. - Росла, - кивнула Тоня. - А сейчас чем занимаешься? Учишься или работаешь? - Учусь на повара. - Вона как! - Бабушка внимательно посмотрела на нее. - А сейчас каникулы? - Каникулы. - Ну вот видишь, как славно. Раз уж приехала, оставайся на каникулы, а как учебу окончишь, так я тебя в бригаду поваром определю, похлопочу за тебя перед Сергеевичем. Тоня молча переваривала услышанное. С одной стороны она с бабушкой познакомилась, а с другой стороны ей хотелось бежать отсюда. - А чего? Может, Гришка с тобой меньше пить начнет, да за мной присмотришь, а то ноги не ходят, сердечко шалит.. Тогда Тоня все поняла! Когда она маленькой была, то бабушка отказалась ее взять, чтобы лишний рот не кормить. А теперь, когда она выросла, бабушка решила ее приголубить, да не от доброты душевной, а чтобы ее сынок меньше пил, да за ней самой чтобы было кому ухаживать. - А в Белоруссии у папы вроде был еще ребенок? - Да, Наташка. Но я ее даже в глаза не видела. Да и на кой мне внучка от такой-то невестки? Виданое ли дело мужиками разбрасываться? Увела его из семьи, да выкинула потом как собачку ненужную. - Я поеду, пожалуй, - Тоня встала. - Куда же ты? - всполошилась бабушка. - А с отцом пообщаться? - А о чем мне с ним говорить? Я его даже не знаю, последний раз он меня видел шестнадцать лет назад. Он предал меня и маму. Все, что я хотела узнать - узнала. - И что же, со мной, с родной бабушкой не посидишь? Сколько лет не виделись? - Да примерно столько же, сколько и с отцом, - Тоня сделала шаг к двери. - И вы не стремились к общению. Не помню я, чтобы вы хоть раз из деревни приехали или нас к себе позвали. Тоня вышла и быстрым шагом помчалась к станции. Ну вот и все, ответы на вопросы найдены. У нее есть отец и есть бабушка, но росла она в детском доме... И не мать ее предавала... **** ЭПИЛОГ Тоня нашла могилу матери и ухаживала за ней. Через год, окончив училище, она уехала в Москву и Зинаида устроила ее работать в заводскую столовую поваром. Через два года она вышла замуж за Петра, токаря, работающего на этом заводе. Каждую годовщину смерти матери они приезжали на кладбище вместе с Зинаидой. Тоня завидовала такой дружбе. Вот у нее не было таких подруг, но может быть все еще впереди. Иринка вышла замуж за Сергея, но Тоня никогда не жалела, что ее жизнь так повернулась. Зато теперь она счастлива, живя в столице с любимым, а ее дети называют Зинаиду бабушкой. Пусть она названная, но настоящая, с открытой душой. Что же до отца и его матери - Тоня больше никогда не ездила в Вершки и не знала, что с ними, и как сложилась их судьба. Однажды они вычеркнули ее из жизни, а теперь и она не хочет иметь с ними ничего общего.

Возле молодых забурлило. И жениха, и брата его сдерживали, но они рвались друг к другу, кричали в лицо, хватались за грудки, дрались. Страсти бушевали, словно плеснули в костёр бензина. Повалились на стол, трещали рубахи. А гармонист не сдавался, лихими переборами теребил народ. Невеста отпрыгнула в сторону и моргала глазами. Отец братьев, Иван Александрович, разнимал и сдерживал вместе с другими мужиками разбушевавшихся сыновей. А Нина Петровна, мать, держалась за грудь. Она вся ушла в это страшное, нехорошее, творящееся на свадьбе старшего сына происшествие, в то, чего боялась она больше всего. Сердце ее билось в страхе. Младшего Алешу невеста Иришка не дождалась из армии. Слюбилась с Николаем, старшим. Нина уж и говорила, и стыдила обоих, и плакала. Упёрлись – любовь у них. А потом Нина Петровна долгие месяцы боялась возвращения Алексея. Что будет? Что будет, когда узнает, что Иришка теперь с Колькой? Жди беды. Иван, отец, хмурился, махал рукой на ее переживания – обойдется. Не обошлось. Алексей с Николаем шибко поссорились, уехал младший во Владимир, в областной их центр, домой даже не писал. Как будто родители тоже виноваты! А теперь вот явился Лешка на свадьбу. Сообщили, видать. Николай увидел его, аж побелел. Свадьба гуляла, Ирка стреляла глазами в бывшего, слезы стояли в ее глазах. Ситуация накалилась и вылилась в драку. – Ни ногой! Ни ногой я больше к вам, мать! Слышите? Ненавижу! – во всю глотку кричал хмельной, красный от злобы Алексей уже во дворе. – Леша, Лешенька, – тянула дрожащие руки к нему Нина. Алексей уехал. И долго больше дома не появлялся. Передавали им, говаривал, что нет у него дома. Иван Александрович, а проще – Саныч, ездил во Владимир, пытался с сыном поговорить. Нашел его на стройке, где тот работал. Но Алексей отца только обругал. Прилюдно погаными словами. И теперь обижен был и Саныч на младшего сына. Николай и Ира вскоре тоже уехали жить на родину Ирины – в Муром. О родителях вспоминали редко. Ездили Иван с Ниной к ним, когда родилась внучка, всего однажды. Жили молодые тесно, с родителями. Спать пришлось на полу. Да и не очень-то рады были там таким гостям. Казалось, у снохи обида осталась на них. За что? Они и сами не понимали. Видать, за Лешку, за младшего. А через несколько лет Ирина с Николаем разошлись. А с новой вскоре появившейся женой родителей он так и не познакомил. Знали они, что женился Коля на женщине с ребенком. Вот и все. Братья стали врагами, а родители – заложниками ситуации. Вроде как – виноватыми. Двоих сыновей вырастили, а остались на какое-то время одни, без детей и внуков. Сыновьям Нина писала, молила, чтоб приезжали, привозили внуков, мечтала помирить. И вымолила. Приезжали сыновья. Редко, но приезжали. Леша с женой был лишь однажды. Городская, в деревне ей не очень понравилось. С отцом Алексей так и не разговаривал, отмалчивался. Матери сказал, что лишь к ней приехал. А Николай приезжал обычно один, однажды лишь – с родной дочкой от второй жены. Рады были и Нина, и Иван. Ох, рады. Перед приездом непременно выясняли сыновья: не появится ль в это время в доме родителей второй брат. Встречаться ни за что не хотели. А родители и тому были рады. Пусть хоть так... Так и прожили долгую жизнь Иван Саныч с Ниной Петровной. Хорошо жили, работали, держали хозяйство, друг друга берегли, с соседями дружили, денег для сыновей откладывали на две книжки: старшему и младшему, помогали. Состарившись, коротали время на скамье возле дома, вспоминали прошлое. – Ладно. Пошли уж в дом. Холодно ведь. Я тебе творожка намну. Такого, как ты любишь. Пойдем, Вань. *** – Николай Иванович? – незнакомый голос в трубке у старшего сына. – Слушаю. – Николай, это Света Лучина, соседка ваша. Помните? – А... Да, конечно. Что-то случилось? Николаю, если честно, было не до разговоров. Навалились проблемы, нелады со второй женой, проблемы с жильем и деньгами. Он как раз стоял в банке, пытался оформить кредит, когда позвонила эта малознакомая соседка родителей – Светлана. – Да. Отец Ваш. Он в больницу попал – инсульт. Но не переживайте, – заспешила Светлана, думая, что спасает сына от испуга за отца, – Это микроинсульт. Ему уже лучше. Вот только... Вот только мы подумали, что баба Нина уж не справится в уходе за ним, знаете ли. Им помощь нужна. Обоим. Вы не можете приехать? – Я? – Ну, да... Кто же? – Нет, я не смогу... – А Ваш брат? Ему мы не смогли дозвониться. Может телефон сменился? – Я не знаю. – И мы... Николай Иванович, что же делать? – Ладно... Спасибо Вам. Я не могу говорить. Мы подумаем, как быть. Николай отключился. В банке, в крупном кредите ему отказали – возраст за шестьдесят. Нужно было искать выход. А выход был, витал в воздухе. Ага...этот звонок... Дом ... Дом родителей – большой, добротный. Село перспективное. "Если продать? Пусть и напополам с этим козлиной – Лешкой. Все равно – это выход." Эти мысли заставили перезвонить соседке. Эти мысли вскоре привели его в родительский дом. Ситуация там оказалась лучше, чем Коля себе представлял. Отец был дома, он ходил. Правда, медленно, держась за стены. Инсульт его вылился в некоторые нарушения координации, расстройство речи и в резко упавшее зрение. Мать тоже сдала. Она семенила возле отца, оберегала, излишне суетилась. И Николай с тоской подумал, что ушло то время, когда мать суетилась вокруг него – долгожданного сына и гостя. Нужно было что-то делать. Идея, которая пришла в голову Николаю, казалась ему единственно верным решением. Сейчас он ушел от жены на съемное жилье. В таком возрасте оказаться без угла – ох, как плохо. А вот деньги за половину этого дома его бы спасли. Он уже узнал местные цены. Можно было б взять хоть какую-нибудь недорогую однушку в городе. Осталось решить вопрос с родителями. В этот приезд Николай был чрезмерно заботлив. Он убирал в доме и во дворе, парил и жарил, угождая матери, много говорил о состоянии отца и о необходимом продолжении лечения. Мать не могла нарадоваться. Такая забота! Она и не знала, что Николай уж дозвонился младшему брату Алексею. Бывшие обиды не ушли, но затаились, спрятались за важностью перспективного дела, остались в далёком прошлом. Сейчас нужно было решать проблемы сегодняшние. – Леха, я тут уж неделю. Устал, если честно. Да и возвращаться пора. Работа. А их не оставишь одних. Сдала мать, а отец – совсем больной. Что делать будем? Надо решать, – в продолжении разговора спрашивал Николай. Алексей тоже не мог бросить всё и приехать в поселок. Но предложением о продаже дома заинтересовался. Николай сам предложил забрать каждому по родителю. Он готов был забрать отца, потому как Алексей с отцом не в ладах. Младший, после совета с женой, отзвонился – они готовы были забрать к себе мать. – Мам, в больницу отца повезу. А ты Лешку жди. Отцу лечение нужно. – Так и я. И я – с вами..., – хлопала глазами растерянная Нина. – Нет, мам. Куда мне двоих-то. Ты пока у Лёши поживи. А там видно будет. Вскоре Николай, погрузив отца в машину, уехал. Он смотрел на отца в зеркало. Успокоенный мерным покачиванием, отец скоро уснул в уголке, склонив голову, клюя носом, как старая птица. А сын его думал о том, что с продажей дома затягивать не стоит. Долго ль протянет отец? Так через несколько дней старики оказались разделены: Иван Александрович – на съемной квартире сына, а Нина Петровна – с семьёй младшего Алексея. У Алексея, в трёхкомнатной квартире, жила ещё и дочка – с мужем, с шестилетним сынишкой и полуторагодовалой дочкой. Именно желание – отселить молодых, приобрести им свое жилье, и заставило Алексея с женой принять такое решение – забрать мать, чтоб продать дом напополам с братом. Нину встретили хорошо. Выделили ей комнату, потчевали вкусностями. Жаловаться было грех. Она и не жаловалась, хвалила. С мужем Ваней они были на связи. – Ой, молодец Илоночка, молодец. Как королеву меня устроили. Белье красивое, кормят вкусно. С Аришенькой вожусь. Бегает – не догнать. А ты как, Ванечка? Лечишься ли? Ивану Николай пояснил, что места в больнице ещё нужно дождаться, а пока необходимо полечиться на дому. Он и правда вызвал знакомого друга-врача, тот назначил отцу капельницы, к ним ходила медсестра. – Угу ... ечусь, Иночка. Говои еще...., – отец говорил плохо, одним углом губ, но жену берег. Бережное отношение друг к другу было заложено в крови. Скучал Иван по жене очень, вот только виду не подавал. Да и расстраивать не стал – не стал говорить, что ещё не в больнице. Врал. – Говои, говои... Сусаю, – он готов был слышать голос ее вечно. Этот голос – всё, что у него осталось. А сыну нужно было, чтоб отец поправился. Он вел дело к сделке по дому. Отец должен был заговорить получше, чтоб не вызвать тревог у нотариуса. Отца лечили. То, что с женой они расстались, наверняка, навсегда, Иван Александрович понял, когда сын завел разговор о продаже дома. Все стало ясно, как день. Мужиком он был умным, сыновей своих уж изучил. Как так вышло, что не вышли у них с Ниной порядочные дети? Понять это трудно. – Нет, – произнести это он смог твердо, – Домой! Николай психовал, кричал, на пару дней пропал из квартиры – видимо, пытался проучить упрямого отца. Звонила Нина. Её уломали быстрее. Мягкая она была, доверчивая. – Ванечка, нам ведь помощь теперь нужна. Они тут квартирку маленькую купят. У нас вот во дворе тут и продают. Сказала мне Илоночка. Ходить к нам будут, помогать. И Илона, и Катюша прибежит. Вместе будем. Так скучаю по тебе, просто сил никаких нет! Всё кажется, что голодным сидишь. Сердце Нину не обманывало. Иван был голоден. Николай пропал, а глаза Ивана уж почти ничего не видели. Но сдаваться Иван не спешил. Только вот деньги на телефоне кончались ... – Нин, домой хочу, – смог сказать. – И я, и я хочу, Ванечка. Так хочу. Только кто ж за нами там, да за домом...кто...? Я к тебе б на крыльях полетела. Да Леша сказал – не пускают в больницу -то. А потом у Ивана кончились деньги на телефоне. День пролежал пластом в думах о их с Ниной будущем. Николай вернулся. С запахом колбасы и сдобного хлеба. У Ивана Александровича, как он не сдерживался, потекли слюни. Пополнять счёт отца Николай не спешил. Как будто издевался. Без разговоров с женой Ивану было совсем плохо. Да и вообще – в этой квартире ему было худо. Хотелось вернуться в родной дом. А Николай психовал. И в пылу очередной вспышки гнева, сказал, что живут они с отцом на квартире съемной, и жить ему негде. Когда связь с женой восстановилась, и жена опять попросила его детям уступить, Иван сдался. Сил и здоровья не хватило на эту войну. Он подписал все бумаги, поехал к нотариусу, оформил всё, что велели по дому. Был с Николаем какой-то совершенно чужой ему человек, представитель Ивана Александровича из-за плохого зрения. Дом был продан. – Лечусь я, Ниночка, лечусь, – несмотря на напасти, речь возвращалась к нему. Он старался очень. Его речь, телефон – это единственное, что связывало его с любимой женой. Суждено ли увидеться? Нет, не суждено. Иван четко это понимал. Разделили их навсегда. Но Иван был бы не Иван, если б сдался просто так. Он требовал купить им жилье, как обещали. Стучал по столу, ругался с Николаем, как мог он ругаться в своем состоянии, спрашивал о деньгах. Вот только проверить он уж ничего не мог из-за слепоты. И всем своим нутром чувствовал, что их с Ниной обманули родные дети. Такое поведение отца, его требования, конечно, давно бесили Николая. Он уже оформлял сделку, нашел себе подходящее жилье, и дали ему небольшую ссуду. Все шло хорошо. Даже на личном фронте – появилась у него женщина ... О том, что сейчас живёт с отцом, он ей не говорил. Стеснялся его деревенщины, старости, болезни ... Нужно было отца куда-то определить. Выход он уж давно нашел – он ждал место во Владимирском пансионате для пожилых. Вернее сказать – в доме престарелых. Знакомый врач помогал с оформлением меддокументов, а родственница второй жены, работница областного министерства, помогала с местом в пансионате. И через пару месяцев после сделки по дому Иван Александрович оказался там. Он нисколько не удивился, всё понимал. К тому времени он практически ослеп, устал от одиночества в квартире, устал от конфликта с сыном, от тоски по жене. И можно сказать, что переезжал от сына с болезненным равнодушием. Николая он сам попросил: матери не выдавать его место, а сказать, что он в больнице. – Да, Ниночка, в другой больнице я теперь. Хорошая, наверное. Не вижу вот только, – звонил он жене. Нина Петровна по прошествии времени, по горькому опыту, по нервным ответам сына и снохи на ее вопросы, уж тоже отчаялась верить в то, что купят им жилье и будут они с Ваней вместе. Но мужа берегла, как берёг ее он. – Потерпи, милок, потерпи. Скоро, может, и купят нам чего. Мне б хоть угол какой, хоть койку бы, чтоб только – с тобою. Как ты, Ванечка? Как ты без меня-то? А Иван сглатывал и никак не мог сглотнуть ком, вставший в горле. До того скучал он по ней, по Нине своей. Вот же она, чудилось в слепоте его – руку протяни. Да нет, далеко. Но он старательно прокашливался и с трудом отвечал: – Хорошо, Ниночка. Хорошо я ... Чего мне сделатся? Иван не видел, что пансионат, в который определили его, был и, впрямь, не плох. Два этажа, зелень, прогулочные дорожки. Для стариков организовывали встречи с работниками культуры. И Иван на эти встречи непременно ходил, чтоб отвлечься от мыслей горестных. Вернее сказать, его водили. Сначала это делали сотрудники, а потом – сосед по палате, глухой старик Семен. Сам он ничего не слышал на таких беседах, но сидел рядом, ждал Ивана. Общаться с соседом было невозможно из-за его глухоты, но Семён был болтлив, говорил о своем прошлом много, практически постоянно. Иван привык – почти не слушал. Эта компания устраивала его все равно больше, чем компания сына. Телефон он берег, как зеницу ока. Это была его связь с Ниной. Только с Ниной. Ее номер – один. Он уж не мог видеть, но безошибочно на ощупь набирал ее номер. И вот однажды ... со связи она пропала. Он требовал, объяснял сначала соседу Семену, чтоб тот помог разобраться – почему? Может что-то случилось с телефоном? Потом побрел к дежурной. Потом приставал к санитарке. Даже давал телефон молодому парню – инвалиду, который жил тут же. Все твердили одно и то же: не отвечает телефон абонента. Тогда он позвонил Николаю. Вернее, ему помогли позвонить. Николай ничего не смог пояснить. Отмахнулся, сказал, что мать жива, здорова и вскоре, наверняка, позвонит сама. Но дни шли за днями, а телефон Нины молчал. Иван Саныч брал его в руки, нажимал кнопки, чтоб услышать писк – не разряжен ли? Без конца подходил к розетке, подключал, несколько раз слепо тыча мимо, в стену. Он боялся, что Нина позвонит, а у него телефон будет выключен. Но жена не звонила. Иван Саныч не мог догадаться, что старший сын не сообщил брату, что отца определил в дом престарелых. И Иван не говорил об этом Нине, а сейчас жалел. Жалел, что обманывал. Надо! Надо было сказать ей – где он на самом деле. Ему б только услышать ее – вот тогда б он рассказал всю правду. Он опять набирал Николая, просил его позвонить Алексею или продиктовать местной санитарке его номер. Но Николай отмахивался. Перед братом отчитываться и потом выслушивать претензии Коле не хотелось. Брат так и не стал братом. Просто пришлось пообщаться при сделке. Вот и всё. Николай сам пытался позвонить матери, но телефон той был выключен. Ну, так значит так. Ничего страшного. Так даже лучше – не выдаст отец, что уж не с ним живет. И ненавистный Лёха ничего не узнает. *** За темным окном заснул продрогший парк. В холодном оцепенении синел сквер. Нина стояла у окна, утирала слезы. Нет, совсем не потому, что оказалась она здесь, в совсем чужом для нее месте. Нет. Просто на тумбочке ее лежал новый телефон, с которым так трудно было справиться, а номер Вани она не помнила. Уже две недели не выходили они на связь, потому что старый ее телефон сломался, а номеров отца и Коли ни у кого больше не было. Так сказали ей. Она твердила и твердила Илоне и Лёше, когда они везли ее сюда, чтоб номер отца и Николая они узнали. Но уже уезжая, в суете, невестка сунула ей новый телефон, наверняка, забыв об обещании. И вот сейчас, глядя на весенний холодный ещё сквер, начала Нина понимать, приходило осознание жуткого обмана. Не сообщат ей номер мужа. Просто Алеша очень не хочет, чтоб Коля знал, что мать он, так сказать, сдал. Леша скрывал это от старшего брата. Оттого наверняка тогда и телефон ее сломался. Она практически не спала ночь, ворочалась в новой постели, слушая громкий храп соседки. Потом поняла, что уснуть не сможет, вышла в коридор. Там было тихо и душно. Двери в палаты были закрыты, в дальнем конце коридора на столике горел свет. Нина прошла туда. На топчане спала молоденькая дежурная в халатике и шлепанцах, подложив под ухо книжку. Уснуть Нина так и не смогла. Рано утром умылась, опять вышла из палаты. Когда привезли ее сюда, она мало что усвоила. Ей что-то говорили, рассказывали правила, все были приветливы и милы друг с другом. Но Нина лишь кивала и моргала глазами. Ей было все равно. Не сильно вникала. Сейчас она решила пройтись по светлому уже зданию. Вокруг все было чисто, бело, незнакомо – и лица, и предметы и тревожный запах лекарств. И чувствовала здесь она себя неуверенно, как будто прилетела из другого мира, как будто птица в клетке. Куда тут можно пойти? Все двери были закрыты. Но тут Нина увидела балкон. А на балконе, в пластмассовом кресле – кто-то сидит. Мужчина. Он держит телефон в руке, прижал его к груди. Нина Петровна посмотрела внимательней и вдруг ... оцепенела ... Солнце, вечный наш свидетель прошлого и будущего, встало уже над горизонтом. Тени от ветвей голых деревьев ложились на дорожки сквера, на балкон, на сидящего старика. Может ей чудится? Просто блики солнца на сером лице... Нет... Как такое могло случиться? Как? Да очень просто. Домов престарелых во Владимирской области, где жили оба их сына, не так и много. И оба брата, старательно скрывая друг от друга, избавились от стариков ... Но Бог есть, и он всё видит ... Лишь спустя несколько минут Нина Петровна очнулась, взялась за ручку, тихо скрипнула балконная дверь. Иван Александрович повернул на звук голову, но, конечно, не видел ее. А она не могла произнести ни слова. Запах, дыхание, пару шагов... Когда проживёшь вместе более полусотни лет, и глаза не нужны. Он прошелестел одними губами: – Ниночка ... Она шагнула к нему, схватила за руки, прошептала: – Вань... Ванечка! Это я. Это я, Вань. – Ниночка, – голос его дрожал, – А у меня вот ... телефон ..., – он всхлипнул. – Не плачь, не плачь, Вань, – и чтоб самой не разрыдаться, она начала его поднимать с кресла, говорить притворно строго, – А ты что тут? Холодно же... , – в голосе ее хрипота волнения, – Пойдем, Вань, пойдем. Тут разрешают готовить, вроде. Я тебе сейчас любимый твой творожок намну. Как любишь ты, намну. Вместе теперь, Вань... Вместе и будем ...

- Не буду пока просить прибавку. Через месяц у нас уходит зам, возможно, меня поставят на его место. Не зря же так загружают. Потерпи, Лиля, всё будет хорошо, - Слава поцеловал жену и ушел на диван, где привычно достал бутылочку пенного и включил хоккей, чтобы расслабиться после трудового дня. Лиле оставалось только вздыхать - он вообще перестал уделять внимание ей и сыну. Вечером, когда они ложились спать, она спросила у мужа: - Ты помнишь, что у Карины завтра день рождения? Слава вдруг как-то вздрогнул, затем отвел глаза и кивнул: - Помню. - Надо подарок купить. Ты не знаешь, Маша уже решила, где они отмечать будут? Может быть мы вечером заберем Карину и они с Матвеем в игровой центр сходят? Вызовем аниматора, пиццы купим. Что Карине подарить, придумал уже? Я предлагаю игровую приставку, девочке десять лет, юбилей уже. Можно с рук взять, не так дорого выйдет. Слава вдруг вскочил и схватил подушку. - В зале посплю! Тарахтишь без умолку, сил нет. - Да что я такого сказала? - изумилась Лиля. - Вообще-то я обсуждаю праздник твоей дочери, слышишь? - Не надо ничего обсуждать, и подарок я уже сам купил, кукла в багажнике лежит. Подарю её и всё. - Нет, не всё, - Лиля вскочила и последовала за мужем. - Не всё! Может быть объяснишь, в чем дело? Почему вдруг уже целый месяц Карину к нам в гости не привозят? Отчего тебе нет никакого дела до родной дочери? - А тебе какое дело до неё? Не суй свой нос куда не просят! - Слава, она вообще-то родная сестра Матвею по отцу, дети дружат хорошо, общаются, и мне непонятна твоя реакция. - А мне твоя. Хватит, Лиля! Карина и Маша - это моя прошлая семья и тебя это не касается! Он захлопнул дверь перед её носом и Лиля не стала идти за мужем, чтобы не скандалить дальше и не разбудить Матвея. Она села на кровать и задумалась. А так ли её муж хорош, как она привыкла думать? Когда они познакомились, она знала, что у него есть бывшая жена Маша. Они развелись, когда Карине был годик. Он платил алименты, виделся с Кариной по выходным. Лиля как-то предложила Кариночку к ним приводить, а уж когда Матвей родился, девочка от малыша не отходила. Разница у брата с сестрой была четыре года. Лиля знала, что Маша и Слава развелись по обоюдному желанию, поэтому Мария не испытывала никакой ревности или злости на Лилю, ведь та и не была разлучницей. Карина нравилась Лиле. Порой, заплетая девочке волосы, она думала о том, что хотела бы вот такую же дочь, похожую на Славу. Бог даст, родит ему дочку. Она вообще была очень доброй и едва Матвей начал разговаривать, он уже знал, что Карина - его старшая сестра. И так было несколько лет, пока вдруг Слава не перестал приводить Карину. Он говорил, что она то ветрянкой болеет, то её в лагерь летний отправили, то простуду подхватила. Лиля и Маша не были подругами, оттого и не перезванивались, и женщина верила мужу. Да, если она болеет, то лучше ей оставаться дома с мамой. **** Через три дня, на день рождения Карины Лиля решила сама поехать к ним. Пусть Слава куклу свою дарит, а она удачно купила с рук хорошую приставку игровую. Она знала, что Карина о ней мечтает. В этом дворе она была нечасто, но всё же знала, в каком подъезде и в какой квартире живёт Маша. Долго она звонила, но никто не выходил. И вдруг открылась дверь напротив. - Вы к кому? - пожилая женщина настороженно посмотрела на неё. - К Марии и Карине. У девочки сегодня день рождения, вот, подарок принесла. - А кто вы им? Лиля замялась. Что сказать? Вторая жена Славы? - Родственница. - Видать, дальняя, раз ничего не знаете. Мария в больнице лежит вот уж две недели, а Карина не знаю где. - А что с Машей? - удивилась Лиля. Странно, почему Слава ничего не говорил? - Так рак у неё, вот и лечится. Но дела плохи, выглядит неважно. Шибко быстро её болячка съедает. - Вы не знаете, в какой больнице? - Лиля вздрогнула от этого известия. - Так в областной, в онкоцентре. - Спасибо вам, - поблагодарила Лиля и направилась вниз по лестнице. Она была зла на Славу, который и слова не сказал про это. Доехав до онкоцентра, она вздохнула с облегчением - попала как раз в приемные часы. - Зачем ты приехала? - удивилась Маша. - Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть. - Маша, я только узнала. Как же так? - Лиля готова была заплакать при виде Марии: - платок на голове, измученный вид, похудевшее лицо. - Только узнала? - усмехнулась Маша. - Слабо верится. - Где Карина? - Она у моей бабушки. Ты же знаешь, кроме неё родственников у меня нет. - У Аглаи Степановны? - Лиля ахнула. - Она же больной старый человек, сама едва ходит! - Только Славе на это наплевать. - В каком смысле? - Я попросила забрать Карину, но он сказал, что это невозможно. Одно дело в гости её приводить, другое дело жить к себе забрать. Он сказал, что ты против. - Да я не знала даже ничего! - воскликнула Лиля. Они еще поговорили с ней немного. Пообещав навестить Марию, Лиля поехала домой, а вечером устроила мужу грандиозный скандал. - Ты еще и на меня это свалил! - А может быть я и сам не готов! - ответил муж. - К чему? Чтобы забрать родную дочь? - А может быть я и не уверен, что это моя дочь. - Ты чего несешь, Слава? - Лиля стояла, как током пораженная. - Она же очень на тебя похожа. - Пусть Карина остается у Аглаи Степановны. Это решено и точка. - Ну уж нет! Я заберу её. - Тогда я уйду! А, не скажешь, на каких основаниях ты её заберешь? - Это уж я сама решу. **** Лиля на следующий день плакала от обиды и разочарования, когда муж собирал демонстративно вещи и говорил, что поедет к другу. Но едва он ушел, как женщина сама собралась и поехала к Аглае Степановне. Та жила в частном секторе, недалеко от места работы Лили. Хорошо, что у неё отпуск и она может заняться девочкой! Войдя во двор, она увидела Карину. Девочка радостно улыбнулась ей, увидев жену отца. - Карина, девочка моя, здравствуй. А я вот подарок тебе привезла. Прости, что не вчера, а сегодня, - Лиля протянула ей приставку. - Спасибо, спасибо большое! - глаза ребенка загорелись от восторга. - А где бабуля? Девочка тут же погрустнела. - В комнате. Ей скорую вызывали, плохо ей было. Но сейчас отпускает. Лиля вошла в дом и, поздоровавшись, справилась о самочувствии Аглаи Степановны. Она видела её несколько раз, когда вместе со Славой привозили к ней Карину, или забирали девочку от неё. - Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть. Зачем пришла? Неужто совесть замучила? - Зря вы так, Аглая Степановна. Я ведь ничего не знала. Если бы не поехала вчера сама к Маше, так бы и оставалась в неведении. Она всё рассказала старушке. - Значит, этот прощелыга решил тебя крайней сделать... - Аглая Степановна, как вы? Может быть помощь какая нужна? Лекарства какие, или продукты купить. - Милая, не помешало бы. Сама едва хожу. А тут девочка, которой внимание нужно. Ты бы забрала её, если есть возможность. - Заберу, обязательно заберу, а вы как? - А за мной соседка присмотрит. *** - Значит, тебе наплевать на мои слова? - Слава сверкал глазами от гнева, увидев Карину в комнате, которая играла вместе с Матвеем. - В этот раз да. Ты что, совсем бессердечный? - Ты развода хочешь? - он проигнорировал её вопрос. - Хочу, - вдруг уверенно произнесла Лиля, глядя на мужа. В этот момент она поняла, что не хочет больше быть с ним рядом. Что все чувства у неё угасли после такого поступка. - Ты серьезно променяешь меня на Карину? - Серьезно, - кивнула она. - А теперь, будь добр - покинь мою квартиру. Ты же помнишь, что это моя жилплощадь. - Когда Маши не станет, я девочку в детский дом сдам! - Это мы еще посмотрим! - Лиля не была уже такой уверенной, но держалась. А вдруг и правда он это сделает? На следующий день после ухода мужа она подала на развод, и тут же встретилась с Марией, которая на время вернулась домой. - Маша, пусть Карина у меня остается. - Да, так будет лучше. Я пока к бабушке переберусь. Две больные женщины будут друг за другом приглядывать, - Мария горько усмехнулась. - Только вот есть проблема... - Лиля, тщательно подбирая слова, передала Маше последний разговор со Славой. - Этот может. Как думаешь, почему я с ним развелась? Из-за его эгоизма. Он как быстро загорается, так же быстро тухнет. А еще он может как быстро полюбить, так быстро и разлюбить. И неважно, жена это или его собственный ребенок. - Я уж поняла, но что делать? - Пойдем к нотариусу, я напишу на тебя доверенность. - ответила Маша. - Даст Бог, я проживу еще до вашего развода, а там в органы опеки пойдем. Лиля молилась, чтобы так и было, ведь Маша угасала с каждым днем. Но наконец развод был оформлен, так как обе стороны не возражали. Из имущества - две машины, которые они и поделили, взяв каждый свою. Технику и мебель делить не стали, Слава "благородно" оставил всё сыну. После развода очень слабая от болезни Маша и Лиля пошли в органы опеки. Конечно, им пришлось изрядно постараться, собрать необходимую документацию, но вот наконец долгожданный документ на руках. Видимо, все эти дела как-то еще поддерживали Машу в тонусе, но едва Лиля получила опеку над Кариной, она вдруг сильно сдала. Через три недели после этого её не стало... **** На время Лиля, Карина и Матвей, сдав квартиру, перебрались к Аглае Степановне, потому что старенькая женщина чувствовала себя плохо после потери внучки. Но она протянула еще год, после чего её не стало. Перед смертью она велела Лиле достать документы из шкафа. - Что это? - Лиля ничего не понимала, глядя на бумаги. - Это моё завещание. - Но зачем? - Затем, что так надо. Затем, что это по справедливости. Лиля заплакала. Еще полгода назад они оформили квартиру Марии на Карину, как на единственную наследницу. Бабушке было это ни к чему, она понимала, что жить ей осталось немного, так зачем обременять правнучку и её опекуна лишними хлопотами? А теперь Лиля держала в руках завещание, в котором Аглая Степановна передавала ей свой дом. - Но почему не Карине, а мне? - Пусть будет так, - ответила старушка. - У Карины есть квартира, ты свою, думаю, передашь Матвею, когда он вырастет. А сама, если захочешь, в мой дом переберешься. Сама понимаешь - он крепкий, в хорошем месте. Маша три года назад ремонт сделать успела и мебелюшку обновили. Этот дом - моя благодарность тебе за твое доброе сердце, за Карину, за Машу и за меня. Ты ведь столько сил потратила, ухаживая за моей внучкой, хотя она тебе никто. Да и я вовсе посторонний человек. - Так я же не ради дома, - заплакала Лиля еще сильнее. - Я знаю, девочка, знаю. Но это моё желание, я так хочу. А еще я знаю, что ты не бросишь мои цветы умирать, что двор вновь оживет под твоими ласковыми руками. Склонившись к ней, Лиля поцеловала старушку в сморщенную щеку. У неё никогда не было бабушки, родители и вовсе живут в Казахстане. А в Аглае Степановне она как раз и увидела заботливую и добрую бабушку, которая и ласковым словом пожурит, и совет дельный даст. ЭПИЛОГ Проводив Аглаю Степановну в последний путь, Лиля занялась удочерением Карины. Немало Слава попил ей крови, но органы опеки пошли навстречу и судья встала на её сторону. После чего, подав на алименты, Лиля занялась воспитанием уже двух своих детей. Каждый год на протяжении вот уж десяти лет она ходит на кладбище и следит за могилками Марии и её бабушки. Слава же, получив повышение, перевелся в Ростовский филиал и больше она его не видела, лишь слышала, что он снова женился.

Он усмехнулся. Криво, безрадостно. — Ну да. Все делаем с умом. Даже разваливаемся культурно. В кабинете повисла тишина. Секретарь за столом листала бумаги, делая вид, что не слышит. — Если все указано верно, подписывайте, — сказала она наконец, бесцветным голосом. Они подписали. Почти синхронно. — У вас есть время, чтобы передумать. — Добавила секретарь. Валя поднялась первой. Пальто накинула резко, как будто сбрасывала с себя прошлое. На улице было пасмурно, воздух был густой, как перед грозой. — И все? — Федор остановился на ступеньках. — А что ты хочешь? — Не знаю. Ты стоишь, как будто после визита к стоматологу вышла на улицу. — Как остроумно, если не знать, что ты был моим лечащим стоматологом все эти годы. — Рассмеялась Валентина. — Меня всегда заботила твоя улыбка. — Ответил Федор. Фраза получилась двусмысленной. — Поскольку я сегодня без машины, то пойдем на остановку. — Можно было заказать такси. — Так не интересно. Мне нравится, как ты бурчишь. Да и времени вместе проведем больше. Валя фыркнула, но ничего отвечать не стала. В ожидании автобуса стояли, как чужие, которым вдруг стало нечего обсуждать. Домой вернулись быстро. Не было пробок. Входная дверь скрипнула, как всегда. Федор прошел вперед, привычно бросил ключи на маленький столик в прихожей. — Чай будешь? — спросила Валя. — Давай, — кивнул он, снимая куртку. Валентина наливала воду в чайник, Федя сел за стол и взял в руки газету. Все происходило так, как будто ничего не случилось. — Я составила список, — сказала она, доставая кружки и ставя на стол. — Какой? — По вещам. Ну, кто что забирает. Он приподнял брови. — Так сразу? — А зачем тянуть? Она вышла из кухни и вернулась с бумагой. Аккуратно разложила перед мужем листы. Федор читал списки, пока Валя заваривала чай. Новый комод, посуда, статуэтки, вазы - ей. Кресло, диван, инструменты, медицинские справочники - ему. Холодильник остается в квартире, пусть решает дочь. Книги поделят по алфавиту. Федор, еще раз пробежав глазами по спискам, присвистнул. — Кофемолка? — спросил он, уставившись в строчку. — Моя. Она от моей матери. — Серьезно? Мы же вместе покупали, когда первый раз решили слетать в другую страну. Ты знала, как я люблю кофе и сделала тогда мне подарок. — Я уже забыла.Тогда пусть будет твоя. Мне она не нужна. Он смотрел на нее, будто видел впервые. Она стояла с чашкой, спокойно, сдержанно, и что-то в этой ровности его раздражало. — Ты хочешь все сделать правильно, да? По-честному. Только вот честно было бы сесть и поговорить. А эти вот списки… В конце концов мы не улицу делим, а... жизнь получается. — Мы говорим. Сейчас. — Это не разговор. Это дележка. — Оставь себе кофемолку, Федь. Хочешь? И все остальное забирай. Он взял чашку, которую подала ему жена, сделал глоток. — А зачем? Мне ничего не нужно. Могла бы не составлять никаких списков. Сама знаешь, что все тебе отдам. Она не ответила. Только повернулась и вышла из кухни. Тихо, почти бесшумно. Как и последние годы. Федор остался на кухне. Допил чай, поставил чашку в раковину, не сполоснув. Открыл дверцу буфета. Взял банку с гречкой. Закрыл. Открыл снова, поставил обратно. Нервничал, места себе не находил, делая бесполезные движения. Сегодня даже газету читать не хотелось. Обычно за чтением новостей он забывал про все проблемы. На полке, за чайными коробками, он вдруг увидел старую чашку. Белую, с облупленным золотым кантом, с которой Валентина когда-то пила кофе по утрам. Он хранил ее, хотя чашка давно была треснута. Она когда-то сказала: «Не выбрасывай. Вещи, которые пережили трещины, становятся крепче». Он тогда не понял, что она имеет в виду, потому что в ее фразе не было логики. А сейчас смысл дошел и стало только хуже. Федор сел обратно за стол. Было обидно. Не на нее, не на себя. На то, что все это как будто уже было решено, без него. Вечером позвонила дочь. Ее голос был сухим и сдержанным. — Привет, пап. Вы обещали посидеть завтра с внуком. Все в силе? Мама сказала, вы подали заявление? — Да, — коротко ответил он. — Все в силе. — Это шутка? Про развод… — Нет. — Пап, вы вместе сорок лет. У вас даже в паспорте уже все стерлось. — Дочь тяжело вздохнула. Вы не обязаны быть счастливыми каждый день, но это же не повод... А может, вы просто не пробовали по-настоящему поговорить? Как люди, которые когда-то друг друга выбирали. А не как соседи. Федор молчал, не знал, что ответить. Дочь продолжила: — Я не лезу, — добавила она тише. — Просто... больно. Все это... Вы для меня были примером счастливой семейной жизни. — Нам тоже больно, — сказал он. — Видимо пример оказался дурным. Поздно вечером они снова оказались на кухне. Валя приготовила ужин. Ели молча. — Соль там. — Угу. Спасибо. Федор посолил суп, но почти не ел. Было вкусно, как всегда. Но аппетита совсем не было. — Я на следующей неделе иду к терапевту, — тихо сказала Валя. — Что-то случилось? — Нет. Просто давно надо было. Он кивнул. Но не спросил зачем, что болит, что тревожит. Не из равнодушия. Из привычки. — Еще я хочу пойти на танцы. Женщина из соседнего подъезда пригласила. Для таких, как мы. Кому уже за пятьдесят. — Танцы? — Да. Пауза. Он пожал плечами. — Хорошо. Почему бы и нет. Валентина положила ложку. Посмотрела на него внимательно. — Раньше ты бы хотя бы спросил, что за танцы. Или с кем. Или пошел бы со мной. Он смотрел в тарелку. — Раньше... мы были другими. — Да. А теперь я сама себе и муж, и собеседник, и зритель. В этом и проблема. Он закрыл глаза на секунду. Хотел возразить. Не смог. Она была права. Он не ложился спать сразу. Валентина ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Как будто это уже не их общая спальня, а ее личная территория, куда входить не положено. Федор остался на кухне. Он открыл окно. Вспомнилась зима. Первая зима после свадьбы. Они тогда переехали в свою квартиру. Подарок родителей. Все праздники тогда смотрели фильмы, дрались подушками, ели мандарины на кухне, еще без мебели. И смеялись потому что все было впереди. Вспомнилась и поездка на автобусе в Тверь. Она задремала на его плече, а он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Он тогда думал: «Так будет всегда. Я буду нужен». А потом... Он не мог сказать, когда именно это исчезло. Не одним днем, не одним поступком. Это было как медленное выветривание, сначала перестаешь держаться за руку, потом смотреть в глаза и спрашивать: «А что ты хочешь на день рождения?», «А как ты себя чувствуешь?», «Как проведем выходные?» Он открыл глаза. Кухня та же. Стены те же. И он тот же, только никто больше не ждет, что он что-то решит. Валентине в ту ночь тоже не спалось. Она выключила свет, повернулась на бок, подложила ладонь под щеку и замерла. Подушка пахла стиральным порошком, чуть-чуть мужским одеколоном, которым Федор пользовался десятилетиями. Он всегда пах одинаково и этот запах уже стал для нее родным. Сначала в воспоминаниях всплыла совсем мелочь: как он поднимался на пятый этаж пешком, потому что лифт сломался с ёлкой под мышкой, проклиная всех на свете, но улыбаясь, как дуpак. — Неси звезду и игрушки! — крикнул он тогда, задыхаясь. — Я больше не полезу! Поставим ёлку прям в подъезде. Будем праздник отмечать тут. Потом как он однажды приготовил борщ. По книге, которую купил в магазине. Борщ получился вкусным, хоть и был пересоленный. — Это я сам! Почти без убийств. — Улыбался Федя, как школьник. А потом... их первый вечер на даче. Без света. С одной единственной лампой. Они тогда только ее купили. Мебель там была старая, занавески — временные. Валентина очень боялась мышей, а он сказал: — Смотри, если мышь выйдет она будет нашей первой гостьей. Назовем ее Графиней. — Почему Графиней? — Чтобы она внушала уважение. Вдруг заведется навсегда. Как представлять ее родственникам? Она тогда смеялась, как девочка. Долго. До слез. Никак не могла остановиться. И вдруг ей стало больно. Не из-за того, что все кончилось, а из-за того, что когда-то было так хорошо. Она вздохнула, натянула одеяло до подбородка, но уснуть так и не смогла. *** На утро Федя оказался на кухне раньше нее. Варил яйца. Валентина вошла в халате, взглянула на кастрюлю, приподняла бровь. — Яйца? — Ага. — Ты ведь их терпеть не можешь. Он пожал плечами. — Захотелось. Вдруг вкус изменился за ночь. — Или ты. Чудеса в кастрюле. Он усмехнулся. — А ты чего злая? Плохо спалось? — Отлично. Потому что теперь я встаю без ощущения, что обязана кого-то кормить. — Ну так и не корми. Теперь у нас свобода. Равноправие. Она подошла к холодильнику. — Интересно, ты это равноправие заметишь, когда тебе придется самому штопать носки. — Не ношу штопаные. Выкину. Куплю новые. — Вот, вот. Выкидываем и все. Удобно. Не чинить, не беречь. — Сейчас ты про носки или про нас? — А что, разница есть? — Все у нас, значит, плохо потому, что я яйца не те варю и носки не штопаю. Логика гениальная. — Нет. Все плохо потому, что ты разучился спрашивать, как у меня дела. А как у тебя. — А ты пробовала рассказать? Или, как всегда, ждала, что я сам догадаюсь? — Да! Я ждала! Он устало усмехнулся. Она посмотрела на него с тоской и промолчала. — Дочь вчера просила приехать посидеть с внуком. — Наконец-то нарушил тишину Федя. — Я помню. Мы возьмем фрукты или вперед ногами с пустыми руками? — буркнула Валентина, захлопывая холодильник. — Я думал, ты уже все предусмотрела. — Ну да, как всегда. Я планирую, ты едешь пассажиром. — А я думал, мы разводимся. Захочешь поехать одна. Зачем совместные визиты к внуку? — Мы не умерли же. Внук общий. — С укором в голосе сказала Валя. Машина стояла у подъезда, покрытая желтой пыльцой и разводами. Федор протер лобовое рукой. — Хоть бы раз ты сказала: «Спасибо, что везешь». Или: «Хорошо, что не забыл». — Спасибо, что не забыл. — Неискренне. — А ты попробуй воспринять как есть. Они ехали молча первые двадцать минут. Радио служило фоном. Дорога была почти пустой. Валентина смотрела в окно, Федя смотрел вперед. — А он уже говорит «дедушка», — сказала вдруг Валя. — Не «деде», не «да-да». — Правда? Она кивнула. —Дочь позавчера рассказала. Они замолчали. На обочине мелькнул старый киоск. Сейчас он был закрыт, но когда-то они там покупали мороженое. В молодости. Вместе. Он проехал мимо, потом вдруг сказал: — Помнишь, ты там уронила стакан, и я тебе свой отдал. — Нет. — Ты врешь. Ты его доела, а потом сказала: «Хорошие мужчины делятся мороженым». — Умная была женщина. Где она теперь? Он не ответил. И не нужно было. Потому что в тот момент они оба вспомнили, что не всегда были такими, как сейчас. *** Дочь встретила их с внуком на руках. Передала матери. Валентина, подхватив его, поцеловала в щеку. Тот хихикнул, ткнулся в ее плечо. — Бааабааа! — Закричал он. — Кто тебя так научил орать? Ты ж почти профессор! — А это кто? Это кто такой серьезный? — Федя дотронулся пальцем до носа внука, и тот рассмеялся. — Дедааааа! — Вот. Это я понимаю. Дочь дала указания и ушла по своим делам. Валя с Федей остались сидеть с мальчиком. Когда внук уснул, они остались вдвоем в тишине. На кухне. Опять кухня. Только не их. — Он на тебя смотрит, как будто ты центр Вселенной, — сказал Федор, тихо. Валентина кивнула. — Это все потому, что я смотрю на него так же. Он поставил чашку, сел рядом. — Когда мы были моложе, мне казалось, что у нас будет пятеро таких. Она усмехнулась. — Ты едва с одной справлялся. — Ну, да. Но я хотел. Очень старался. Хотел быть нужным. — Ты и был. Знаешь, он сегодня сказал: «Дед любит бабу». — Что? — «Дед любит бабу». Видимо, услышал где-то. Я сначала не знала, что ответить. — И что ты сказала? Валентина вздохнула. — Сказала: «Иногда да. Иногда забывает». Он долго смотрел в кружку. Потом поднял глаза. — Я не забыл. Они уехали обратно поздно вечером. Радио молчало. Ни один из них не включил. Валентина смотрела в окно. Рука лежала на колене. — Завтра, если хочешь, можешь остаться в спальне, — сказала она вдруг. — Мне не мешает. На диване спать, наверное, не очень удобно. — Спасибо. Я подумаю. — Подумай. Не спеши. Мы уже достаточно наспешились в своей жизни. Он кивнул. Из машины он вышел первым, обошел ее, и открыл ей дверь. Как раньше. Она усмехнулась. — Старая школа? — Нет. Просто вспомнил, что это приятно. — Угу. Тебе или мне? — Оказывается обоим. Дома она поставила чайник. Он молча вынул две кружки. — Зеленый? — Пусть будет зеленый. — С медом? — С медом. Они сидели в кухне, как когда-то. За столом, не напротив, а рядом. За окном по подоконнику скользил дождь — легкий, весенний. — Я все еще не знаю, что с нами, — сказала она. — Но пока ты рядом, можно подождать. Он посмотрел на нее. — Я готов. Подождать. Поговорить. Постоять на сквозняке, если нужно. Только бы не по одиночке. Она не ответила. Только чуть сжала его руку на столе. На следующий день он опять проснулся раньше. Тишина в квартире была особенной. Он тихо зашел на кухню, налил воду в чайник, потом задумался и полез в шкаф за сковородкой. Приготовил яичницу. Он никогда ее не любил, но когда-то жарил для нее. Когда Валентина вышла в халате, с растрепанными волосами, сонная. Федя уже ставил тарелки на стол. — Это что? — она прищурилась. — Завтрак. — Ты же не ешь яйца. — А ты ешь. У меня возникает чувство дежавю. Мы вчера это обсуждали. Она села за стол. Вчера отказалась от яиц, сегодня решила не вредничать. — Ты забыл посолить. — Специально. Хотел, чтобы ты хоть что-то исправила сегодня. И, конечно же, чтобы у тебя появился повод поворчать. Она усмехнулась. — Молодец. Планируешь весь день быть таким обаятельным? — Нет. Это хитрый план, чтобы усыпить твою бдительность. Когда Валентина доела яичницу, вдруг неожиданно сказала: — Я подумала… Может, пока не торопиться с разводом? Просто… пожить. Врозь, но не врозь. Он кивнул. — Как будто мы на каникулах. От брака. — Или в санатории. — Без путевки. — С минимальной культурной программой. Валентина засмеялась. Взяла со стола грязные тарелки и положила в раковину. — Давай куда-нибудь съездим. Не к кому-то. Не из вежливости. Просто вдвоем. — Предложила она. Он не обернулся, но губы его дрогнули. — Я всегда хотел показать тебе Байкал. Помнишь, говорил? — Помню. Когда ты о нем говорил, то еще не умел бронировать билеты. — А теперь умею. Она развернулась к нему. — Только, Федор… если опять все пойдет не так, мы остановимся. Мы не обязаны… —Согласен. Не обязаны. Но честно? Я не хочу разрушать то, что есть. Глупостью было подавать на развод. Валя кивнула. И в этом кивке было гораздо больше любви, чем в десятках "Я тебя люблю" в их молодости. — Сходишь в магазин за капустой? — Домыв посуду, спросила Валя. — Хочу сегодня приготовить голубцы. — Ты же их не любишь. — Но их любишь ты.

- Почему? – спросила мать, вытирая слёзы. - Что – почему? Почему люблю? Дима рос в любви и заботе. Всё у него было дома хорошо – родители не давили на сына, не навязывали свой выбор. Зато во всём поддерживали. Дима вырос, выучился на юриста, и устроился работать в хорошую компанию – опыт нарабатывать. Женился он через пару лет после окончания института на своей однокурснице, Ольге. С детьми не торопились – обоим хотелось состояться в профессии. - Можете жить у нас. – предложила мать Димы, Ирина Викторовна. - Да мы снимем. Вдвоём-то легче. - Лучше, может, тогда сразу ипотеку? Зачем платить за чужую, когда можно за свою. - Мамочка, ты, как всегда, говоришь умные вещи. Я подумаю. - А чего тут думать? Мы поможем, да, Ир? – поддержал жену Андрей. – Дадим вам на первый взнос. Дима даже умилился: ну как ему повезло! Такие понимающие родители. Даже и помочь готовы. Но он не готов принимать их помощь – пусть отдыхают спокойно, они это заслужили. Чем сыну помогать с квартирой, съездили бы, мир посмотрели. Они с Ольгой молодые, справятся сами. Жена, однако, с ним не согласилась. - Димка, да ты чего? Если сами предлагают помочь – зачем отказываться? Ему стало неприятно. Немного. Чего это Ольга решает, принимать помощь от его родителей, или нет? Или потому, что они – не свои, так их и не жалко? - Я подумаю. – пообещал Дима. Но подумать не довелось. Скоропостижно скончался отец. Сел за стол утром, налив себе привычный кофе, закашлялся, и упал головой рядом с чашкой. Скорой осталось только констатировать смерть. Ирине и Диме потом сказали, что и Господь Бог не спас бы – тромб. Похоронив отца, Дима решил отложить вопрос с покупкой квартиры – у него не было настроения для этого. Он с головой окунулся в работу, часто навещал маму, от жены, наоборот, отдалился. - Дима, что у нас происходит? – спрашивала Ольга. - Нормально всё у нас. – равнодушно отвечал Дима. – А что тебя не устраивает? - Нельзя же горевать так долго? Ты-то не умер! - А кто устанавливает сроки, в которые можно горевать, или нельзя? - Родители умирают! Это нормально! - В пятьдесят шесть лет? Это не нормально! - Мы будем что-то с квартирой решать? Дима уходил от этих разговоров. Может жена и права, но отец своим внезапным уходом здорово выбил почву у него из-под ног. Надо как-то начинать жить, понимая, что больше никогда… но как? Только на работе Диме было хорошо. Только там он и отвлекался. Однажды, помогая старшему коллеге на судебном процессе, – они защищали девушку, по неосторожности убившую своего сожителя, - Дима ощутил сильную боль в животе. Он сцепил зубы, побледнел и покрылся потом. От Александра Кирилловича не укрылось то, что Диме нехорошо. Он попросил перерыв, во время которого отвёл Диму в сторонку и спросил: - Ты как вообще? - Что-то закололо… но уже лучше. Дима был белым, как бумага, и его, кажется, начало потряхивать. - Нет, не лучше. Я же вижу. Давай-ка я тебя отведу к Марине – она тут консультантом трудится. Моя хорошая знакомая. И попросим вызвать тебе скорую. - А заседание? - Да к чёрту заседание! Что я, сам не справлюсь? По дороге к Марине Александр Кириллович сетовал на то, какая хилая теперь молодёжь. И что он в Димином возрасте… Пришли. Марина, слава Богу, была на месте, а то Диме и правда что-то было совсем нехорошо. Александр Кириллович вернулся в зал, а консультант Марина вызвала Диме бригаду врачей, приговаривая: - Слава Богу, сегодня никакие звёзды тут не судятся, а то журналюги раздули бы скандал, увидев скорую. Да? Ну, всё, лежи на диванчике, в суды они быстро приезжают. Приехали и правда быстро. Осмотрели Диму и забрали с собой. В больнице Диму обезболили, потом обследовали малоприятными способами и сообщили, что у него рак. - Я вам направление дам. К хорошему доктору, профессору. Он на вашем диагнозе собаку съел. И главное, не волнуйтесь! - Вы такие вещи говорите, а потом советуете не волноваться. Как по-вашему, возможно это? - Ну, а куда деваться, молодой человек? Что нашли, о том и говорим. Да, ещё совет: позвоните и запишитесь к врачу прямо сейчас. У вас всё в пределах нормы. Вырежут, и всё. Может и терапия даже не понадобится. Дима сгрёб результаты исследований, с которыми надо было идти на приём к профессору, и на деревянных ногах вышел из больницы. А там уже вечер лёг на Москву тёмным покрывалом… куда ехать? Домой? Последнее время Ольга не казалась ему человеком, который поддержит. Или хотя бы поймёт. К матери Дима тоже решил не ехать. От матери он должен скрыть правду во что бы то ни стало. Мать год назад похоронила мужа, зачем ей сейчас болезнь сына? Да её это просто убьёт! Диме было страшно. Мир вокруг словно стал враждебным, опасным, Дима боялся об него пораниться. Если это вообще возможно – пораниться ещё сильнее. Он пошёл в бар и напился. Диме показалось это самым разумным. Дома его ждал сюрприз – жена Оля планировала сообщить Диме, что хочет развестись. Точнее, не так. Она хотела поставить ультиматум: либо Дима перестаёт горевать, и они вместе строят своё совместное будущее, либо она уходит. Увидев тело, появившееся на пороге в половине первого ночи, Ольга поняла, что говорить о разводе ей сегодня не с кем. Когда Дима рухнул спать на диван, она решила поднять с пола разбросанную им одежду. В кармане пиджака шуршали бумаги – Оля не выдержала, посмотрела. Мало что поняла – почерк был неразборчивым, но что Дима болен и серьёзно, догадалась. Сразу стало понятно, почему он так напился – её муж обычно не пил. До трёх ночи Ольга сидела в кухне, глядя в ночь за окном. Дима после смерти отца стал угрюмым и не слишком пригодным к общению, что же будет теперь, когда он заболел… Она решила отложить разговор. Первое время Ольга поддерживала Диму. Маме он так ничего и не сказал, хотя жена не понимала: - Как можно такое скрывать? А если что-то случится? На той же операции? - Это ты меня подбодрить сейчас пытаешься? – хмыкнул Дима. – Не надо говорить! Не вздумай проболтаться. - Ладно. Ольга честно старалась быть хорошей женой. Ну, или ей так казалось. Диме всё-таки пришлось после операции проходить терапию, правда не в капельницах. В таблетках. Он похудел и облысел. На работу продолжал ходить несмотря на слабость. Коллеги если о чём и догадывались, вопросов не задавали. Работал Дима хорошо, а большего и не надо. - Ну, и как ты такое собрался от матери скрыть? – спросила Ольга, глядя на мужа. Худой, лысый. Правда, как? Дима уже месяц не заезжал к матери. - Идея! Мы позвоним ей и скажем, что решили пожить в Питере, например. У меня там длительная командировка. Здорово я придумал? - Глупость, а не идея. – отрезала Ольга. – Попросит мама по видео созвониться, и вуаля! Говори тогда уже, что командировка у тебя в глухую тайгу, где нет связи. Но построили новый таёжный суд. - Оль… чего ты такая злая? Как будто что-то не договариваешь… На самом деле, Ольга устала. Она уже почти была готова разойтись с Димой, как он заболел, и уходить стало стыдно. Но сейчас-то муж почти здоров! Зачем притворяться дальше? - Дима, я в нас уже не уверена. Он посмотрел на жену и спросил: - Потому что я болею? - Нет. Ещё раньше. Ольга была права. Он и сам был в них не уверен. Словно они, не подумав, не разобравшись в чувствах как следует, поженились по ошибке. Может пришла пора ошибки исправлять? Дима с Олей расстались безболезненно. Он был очень ей благодарен за то, что не ушла раньше. Поддержала во время болезни. Врач после очередного обследования твёрдо сказал, что у Димы ремиссия. - Не забывайте только проверяться. А то знаю я вас, молодых… узнали, что ремиссия, и помчались во все тяжкие. Молодых… Диме уже было двадцать восемь. И когда только успело натикать так много? Естественно, про «во все тяжкие» врач был прав. Дима так и решил: сегодня он отпразднует как следует, а завтра к маме поедет. А то уже некрасиво получается. На голове отрос небольшой ёжик, Дима скажет, что просто коротко постригся. Болезненная худоба постепенно уходила. Появлялись силы. Выйдя от врача, Дима созвонился с друзьями, Мишей и Костей, и они пошли в клуб. Выпивали, ели, танцевали. Парни с кем-то там знакомились – Диме было неинтересно. Это успеется. Сейчас он должен отпраздновать своё… своё – что? Воскрешение? Второе рождение? Пожалуй, недалеко от истины. Дима задел её плечом, выделываясь на танцполе. Вспомнил молодость, как говорится. - Простите! – прокричал он. - Что? – переспросила она. - Извините, я вас толкнул. Ей было лет тридцать навскидку. Она вдруг взяла его за руку и утащила с танцпола. По лестнице. На второй этаж – там было не так громко. Наверху она остановилась, повернулась и спросила: - Что ты говоришь? - Я толкнул тебя. Прости. - Ерунда! Может, это я тебя толкнула? Там все толкаются. Не парься. Она улыбалась и смотрела на него. Пожалуй, всё же не тридцать… тридцать пять? - Я – Дима. – сказал он. - Очень приятно. Юля. Дима подумал, что приглашать её за стол к своим, несдержанным на язык, друзьям не слишком хочется. Юля тоже не звала его в свою компанию. Он уже повернулся, чтобы уйти, но она вдруг сказала: - Уйдём отсюда? - Да. – почему-то обрадовался Дима. – Да, давай. Он оставил пацанам денег за то, что съел и выпил, и вышел на улицу. Юля появилась через минуту. Взяла его под руку, и они пошли. О чём-то болтали – обо всём, и ни о чём, как говорится. Около одного из домов Юля остановилась: - Ну вот. Тут я и живу. Дима кивнул. Потом наклонился, чтобы поцеловать в щёчку. Но поцеловал в губы почему-то. Ночь они провели у Юли, утром он уехал. Телефонами обменялись. Дима навестил маму, продолжил работать, жизнь шла своим чередом. С Ольгой они подписали документы о разводе. Дима продолжал снимать квартиру и думал: зачем ему одному целая квартира? Но не к матери же возвращаться! Ладно… денег хватает – будет пока снимать. Или взять всё-таки эту треклятую ипотеку? Тянуло позвонить Юле. Однажды он так и сделал: - Привет. Это Дима. - Привет! – весело сказала она. – Куда пропал? Они встретились. Поужинали в кафе. Погуляли. И опять пошли к ней. Когда лежали, сцепившись пальцами и глядя в потолок, ощущая безмыслие и нирвану, Юля вдруг спросила: - Дим, а сколько тебе лет? - Двадцать девять скоро. - Ясно. А мне сорок четыре. Он сдержался – не стал подпрыгивать на кровати, как ажитированный подросток. Удивился, переварил, а потом сказал: - Я думал, меньше. Ты очень хорошо выглядишь. - Я очень хорошо за собой ухаживаю. Фитнес, косметолог. Питание. Я не хочу стареть. Дима повернулся к ней и приподнялся на локте: - Ты и не стареешь. - Когда-нибудь всё равно… - Ой. Да что мы знаем про когда-нибудь?! Я недавно от рака вылечился. Теперь вижу мир несколько иначе… - Правда? – ахнула Юля. – Ого! Ты молодец. Он крепко обнял её. Какая разница, сколько кому лет?! Всё оказалось серьёзнее, чем они думали в начале. Чувства охватывали их, затягивали, не хотели отпускать. Юля предложила Диме переехать к ней, если он хочет. Он захотел. С утра они пили вкусный кофе, целовали друг друга, и разбегались по своим работам. Дима ехал в контору, или сразу в суд. Юля отправлялась руководить агентством недвижимости. Её родители жили в другом городе, сын вырос и женился – жил самостоятельно. А вот своей маме Дима Юлю хотел представить, но пока не знал, как. Сразу, или подготовить как-то… - Почему ты с мужем разошлась? – спросил однажды Дима у Юли. - Не знаю… - растерялась она. – Просто разошлась. Любовь прошла, а просто жить не захотели вместе. А что? - Да так… радуюсь сему факту. Вот не развелась бы ты, и не были бы мы сейчас вместе. Она счастливо улыбалась. А Дима не врал. Как чувствовал в тот момент, так и говорил. Всё-таки решил маму не готовить заранее. На Юльке же не написано, сколько ей лет. Никто бы сроду не подумал, что уже за сорок. Они купили Ирине цветов и приехали в гости в субботу. Она встретила их накрытым столом. Если и удивилась, что избранница сына старше, чем ожидалось, виду не подала. Мило побеседовали, и Дима с Юлей уехали. А в понедельник Ирина позвонила сыну в разгар рабочего дня – он как раз изучал бумаги по делу. - Мам, всё в порядке? Я занят, долго не могу говорить. - Димуля, не мог бы ты заехать вечерком? - Мам, что-то случилось? - Нет. Просто я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Дима вышел из офиса, который делил с коллегой, в коридор. - Мама, если это про Юлю, ты зря потратишь время. Я её люблю, и я буду с ней. - Я знаю. – уставшим голосом сказала Ирина. – Знаю! Как решишь, так и будет. Просто… приезжай и поговорим. Поговорить-то я могу с единственным сыном?! Диме показалось, что мама злится. Он обещал заехать. Юле наврал про совещание по важному уголовному делу. Дима справедливо решил, что если скажет правду, Юлька поймёт – разговор будет о ней. - Мамуля, я ненадолго. – предупредил он, входя и целуя мать. - Говори. - Сколько Юле лет? - Мама! - Просто ответь! Она хорошо выглядит, но я поняла, что не тридцать. - Сорок пять исполнилось. Ирине хотелось схватиться за сердце, но она удержалась. - Сынок… это же бесперспективно! И ты так и не объяснил, почему вы с Ольгой развелись. - Разлюбили, мам. Так бывает. - Так быстро? Не бывает! – отрезала мать. - Бывает и быстрее. Он понял, что придётся выслушать и устроился в кресле. Мать всё говорила про отсутствие перспектив и желанных внуков для неё. Что-то там про гормоны и перестройки ещё. Несколько раз вежливая и интеллигентная Ирина Викторовна произнесла слово «старая». Увидев, что Дима никак не реагирует, даже не спорит с ней, мать расплакалась. - Никто… никто бы не обрадовался. Кому понравится, что сын нашёл себе старую? - Мам… - Дима подошёл и обнял её. – Прости, но я не думаю о перспективах. Я живу сегодня, а сегодня мне очень хорошо рядом с Юлей. Она – красивая женщина, порядочный человек, и я очень её люблю. - Почему? – спросила мать, вытирая слёзы. - Что – почему? Почему люблю? - Почему ты не думаешь о своём будущем? Дима не мог думать о нём. Больше не мог. Он лежал в больнице, пока ему делали операцию, и пока заживал. Он видел, как утром человек мог шутить и строить планы, а вечером этого человека увозили в морг. Пару раз Дима видел это собственными глазами. Тогда он и понял: всё, что есть – это сегодня. Только сегодня он и будет жить. Может, когда-нибудь он расскажет матери о болезни. А пока просто не готов! - Мамуль, прости меня, если я тебя огорчил. – честно сказал Дима. - Что ты, сынок. – сразу растрогалась мать. – Всё в порядке. Живите, раз счастливы, что уж теперь. Дима чувствовал, мать лукавит. Она не рада, и вряд ли смирится. Но жизнь его… Пиликнуло сообщение. Дима глянул на экран – Юля прислала сердечко. Просто так. Он остался у мамы ещё на час, убедился, что она хотя бы перестала психовать. Ничего… как-нибудь. И потом, почему это мать решила, что у неё не будет внуков? Юльке же не шестьдесят! Дима подумал об этом и улыбнулся. Надо будет спросить как-нибудь аккуратненько, что Юля думает об этом. Мало ли… а вдруг? А если и нет – неважно. Всё будет как будет. Главное, им хорошо вместе. Очень хорошо. - Привет! – она открыла ему дверь в милом фартуке с изображением голой девицы в полный рост, но без головы. – Входи скорее, будем ужинать. Дима посмотрел на фартук и покатился со смеху. Нет, никто его не убедит, что он поступает неправильно. Он слишком счастлив для этого.

- Сынок, иди обедать! – Нина уже в который раз пыталась отвлечь ребенка от гаджетов. - Кирилл, ты слышал, что мама сказала? – муж решил подключиться и попытаться докричаться до сына. - Ну что вам? – парень оторвал недовольное лицо от гаджета и подошел к столу. - Иди обедать! - в один голос крикнули родители. - Фу, суп! Сами его ешьте. Как надоело повторять – я не ем эту вашу еду для бедных. Закажи бургер, не хочу эту твою дурацкую стряпню есть. Сколько раз просил – не готовь мне, я могу сам себе доставку заказать. - Знаешь что? – отец угрожающе встал из – за стола, сжимая кулаки. - Сереж, присядь, я сама! – Нина положила руку на плечо мужа, чтоб успокоить его, и вышла из – за стола. - Пошли! – скомандовала она сыну. - Ну чего тебе снова? Вы достали уже – то подойди, то выйди. – капризничал сын. Пока он с возмущением шел в свою комнату, Нина достала из шкафа его спортивную сумку, бросила в нее спортивный костюм, кроссовки и теплый свитер. - Ты чего делаешь? – удивился Кирилл, глядя на мать. - Собираю твои вещи. Ты переезжаешь. На неделю одной смены вещей тебе хватит? Хотя, ты ж недалеко… - Чего? Я никуда не поеду! – выкрикнул мальчик. - Правильно, ты пешком пойдешь. У нас тут в соседнем доме семья живет, у них там то ли семь, то ли восемь детей в двушке. Поедешь к ним, в гости, на перевоспитание. - Ты не поняла, что ли? Я никуда не поеду! - А я тебя и не спрашивала! Все! Выметайся! Нина смотрела, как сын уныло плелся по двору, волоча по земле спортивную сумку, стоимость которой была равна половине месячного дохода семьи, живущей по соседству. Семья эта была известна на весь район. Как и чем они зарабатывали, не знал никто. С матерью семейства Нина сама училась в школе. И в то время ситуация была ничем не лучше. Неподалеку от квартиры, где в детстве жила Нина с родителями, был частный дом, в котором ютилась многодетная неблагополучная семья. Дети, вечно грязные и голодные, пытались учиться в школе, но условий для этого не было никаких. Сердобольные соседи постоянно собирали вещи, продукты, обувь и относили в ту семью. Большую часть этой «гуманитарной помощи» родители благополучно пропивали. Периодически семью навещала социальная служба и забирала детей. Однако, по каким-то причинам их возвращали домой через некоторое время. Из той семьи с Ниной в классе училась одна девочка, Валя. Училась слабо, особых усилий не прикладывала, а жизнь родителей считала вполне нормальной. В отличие от старшего брата, Валя не стремилась к другой жизни, учиться или как – то менять к лучшему условия проживания. Старший брат Вали – единственный в семье хорошо учился в школе, повзрослев не пил и не курил, много работал. В общем, он был примером того, как круто можно изменить свою судьбу. Как сложилась жизнь остальных детей в той семье, Нина не знала. Вернувшись в родной город после получения высшего образования, она услышала краем уха, что вся семья куда-то переехала. Осталась только Валя, которая к тому времени уже сама была замужем и успела нарожать детей. По странному совпадению, Валя с мужем поселились в соседнем доме. Один из сыновей Вали учился в одном классе с Кириллом. Видимо, мальчик пошел в своего дядю. Старательный, умный, трудолюбивый мальчик, он был лучшим учеником в классе сына. На каждом собрании учителя пели ему хвалебные оды, особенно подчеркивая то, в каких условиях жил ребенок. Пока Кирилл учился в начальной школе, Нина не особо внимательно следила за другими детьми и их успехами, однако, чем старше становился сын, тем обиднее становилось видеть его равнодушное отношение ко всем ее стараниям. Кирилл рос слабым и болезненным мальчиком, с самого рождения отличался очень плохим аппетитом, поэтому был безумно избирателен в еде. Порой Нине приходилось буквально устраивать танцы с бубном, чтоб сын съел хоть что-то. Такая избирательность сохранилась и в подростковом возрасте. Нине частенько приходилось готовить отдельно для себя с мужем и сыну. Обычные супы или котлеты сын не переносил на дух. Каждый раз Нине приходилось придумывать что-то особенное. Когда сын подрос, начал частенько заказывать доставку с вредной едой. Приходилось мириться, так как Кирюша мог из вредности объявить голодовку, добиваясь своего. На фоне всего этого Нина все чаще стала обращать внимание на семью одноклассницы. Ее дети, точное число которых, казалось, не знала даже сама Валя, отличались изумительным аппетитом. Пока Нина бегала по врачам, стараясь поднять у вечно болеющего Кирилла гемоглобин, медсестра с удивлением замечала, что у детей Вали этот показатель был на высоком уровне. - Вот смотрю на вас – вы и питание специальное покупаете, и препараты железа сыну даете. И все без толку. А есть тут у нас одна семейка, так там пятеро детей. Живут на одной лапше пустой. И знаете, щеки у всех детей, как яблоки. Да и анализы, как из книжки, – замечательные. Из всех малышей, что на нашем участке, это самые здоровые дети. Удивительно, мамаша вообще безалаберная, папашка пьет не просыхая. К ним домой приходится ходить, чтоб прививки поставить. - Да я знаю эту семью. Эта мамашка со мной в классе училась, и сама она в такой же семье выросла. Видимо, решила повторить. - Вам «повезло», на второе поколение любуетесь. Нина искренне удивлялась, как дети, которые питаются, как попало, не болеют, имеют прекрасный аппетит, и всегда веселы. Однажды зимой, когда Кирилл лежал в больнице с очередной пневмонией, так как его продуло в школе, Нина подошла к окну и увидела играющих детей Валентины. Где была Валя - неизвестно, но все пятеро ее отпрысков, в возрасте от двух до восьми лет, копошились на детской площадке. В осенних куртках, некоторые без шапок, в тонких колготках они спокойно бегали по сугробам и играли в снежки. Кроме этих малышей, на улице не было детей, так как поднималась метель и крепчал морозец. Спустя два часа Нина готова была сама выйти на улицу и загнать детей домой. В итоге, поняв, что за детьми никто не следит, Нина решила все же отвести ребятишек к маме. Наспех собрав пакет с фруктами и печеньем, она вышла на улицу. - Ребятки, а вы не замерзли гулять так долго? - Нет. Мамка сказала гулять, пока она не позовет. Она генеральную уборку делает. И еще не звала нас. - Может, она забыла? Давайте я вас до дома провожу, - предложила Нина, рассматривая плохо одетых ребятишек. - Хорошо. – старший мальчик, ровесник Кирилла, был удивительно похож на своего дядю, единственного брата Вали, который вырвался из нищеты и сейчас был довольно успешным. Подойдя к квартире бывшей одноклассницы, Нина услышала громкую музыку, которая доносилась из-за двери. Достучаться не получилось, пришлось входить самостоятельно. Дети, словно цыплята, притаились за спиной тети, боясь, что мать начнет ругать их за самовольное возвращение. - Валя! Валентина! Ты дома? – Нина пыталась рассмотреть что-то в квартире, окна которой были завешены каким – то подобием штор. В дальней комнате, на кровати, спала Валентина, не обращая внимания на громкую музыку. Нина решила первым делом угостить детей принесенным гостинцем, а затем поговорить с их матерью. - Ребята, мойте руки и за стол, я вас угостить хочу. - Нам ничего не надо, у нас все есть. – быстро отрапортовал старший мальчик заранее заученной скороговоркой. - Так я вас просто угостить хочу. Если хотите, я маме ничего не скажу, - заговорщицким тоном проговорила Нина, выкладывая на стол печенье. В небольшой двухкомнатной квартире не было никаких условий для детей. Даже кроватей не было. В углу одной комнаты стоял большой диван, рядом с которым стопкой лежали старые матрасы. В другой комнате на кровати спала Валя. Очевидно, что «генеральную уборку» Валя решила не делать. Да и про детей, похоже, забыла. - Валя, проснись. Валь, я детей привела. Ты что ж не смотришь за ними? - А? Чего? Какие дети? Пусть гуляют, на улице тепло. – промямлила женщина, не открывая глаз. - Валь, там метель. Я привела ребят. Что же они у тебя раздетые бегают, простудятся ведь. - Ничего им не будет. Я все детство пробегала в резиновых сапогах. Ничего ж, выросла. - Неужели ты своим детям того же желаешь? – ахнула Нина. - Слушай, а ты чего приперлась – то? Тебя кто звал? Тебе какое дело до моих детей. – наконец, Валя села. - Да мне никакого дела, жалко их, холодно на улице. Видя, что Валентина снова завалилась спать, Нина с сожалением посмотрела на детей и отправилась домой. Дома она перебрала вещи сына, отобрала те, что могли подойти ребятишкам Вали, сбегала в магазин, купила несколько шапочек, шарфов. Вечером, снова увидев детей на площадке, она пригласила их к себе. - А нам не разрешают к чужим в гости ходить. – старший мальчик снова выступил вперед, защищая младших. - Ну какая же я вам чужая? Я с вашей мамой в школе училась. Вот, хочу вас в гости позвать, чаем напоить. У меня сын твой ровесник. Может, подружитесь. Кирилл отказался играть с гостями, закрывшись в своей комнате. - Я с ЭТИМИ не собираюсь играть! Меня потом ребята засмеют. Мама! Чтоб я больше не видел, как ты их в дом приводишь! Нине было стыдно за сына. Однако, напоить детей чаем и накормить ужином она все же решилась. Перед тем, как увести ребят домой, она предложила им забрать вещи, которые заранее приготовила. Младшие обрадовались обновкам, а старший мальчик отказался наотрез. На протяжении следующих нескольких недель Нина периодически старалась помогать семье Валентины. А когда сын пошел в школу, пыталась подружить его со старшим Валиным мальчиком, Игорьком. Несмотря на полное отсутствие условий для учебы, Игорек был самым сильным учеником в классе, постоянно участвовал во всевозможных спортивных соревнованиях, олимпиадах. Казалось, все, за что мальчик брался, удавалось удивительно легко. Да и остальные дети в этой семье показывали неплохие результаты в учебе. Дома с ними никто, естественно, не занимался. Репетиторов не нанимал. Мало того, даже в школу ребят собирали добрые люди, так как Валентина в последние годы стала пить все сильнее, а муж ее и вовсе пропал. Кирилл же, несмотря на просьбы матери, считал ниже своего достоинства дружить с такими детьми. - Мам, у него даже нормального телефона нет. Одевается, как нищий. Да еще и ботаник. Ты хочешь, чтоб надо мной ребята смеялись? – отмахивался сын, когда мама заводила разговор об Игоре. - Зато он отличник, капитан школьной сборной по лыжам и легкой атлетике. А на олимпиадах всегда призовые места занимает, - уточнила мама. - А, ну да, еще и ботан! Идеальное сочетание! Мам, отстань от меня, не буду я с ним общаться. И братьев, и сестер его не води к нам. Не хватало, чтоб мои друзья увидели, как ты это клоповник домой таскаешь! - Кирилл, прекрати. Это хорошие, чистые дети. - Ой, знаю я, какие они чистые. У них даже спать негде. Живут как в сарае. Несмотря на то, что девочки старались поддерживать в квартире порядок, мать постоянно приводила собутыльников, которые устраивали драки и снова превращали квартиру в бедлам. Нина смотрела на семью подруги и ее брала зависть. Живет в свое удовольствие, ни о чем не переживает. Ей плевать, что дети голодные и плохо одетые. Главное – нашла себе на бутылку, и жизнь удалась. А Нина боролась с плохим аппетитом сына, лежала в больницах с кучей его болячек, а когда сын пошел в школу, отдавала денег репетиторам, чтоб Кирилл хотя бы успевал на тройки. Причем в том же Игорьке Нина видела настоящее стремление к росту и развитию. А в своем сыне замечала только потребительство. - Сереж, мы растим трутня какого – то! У нас ребенок ни к чему не стремится. Он же и кровать за собой толком не умеет заправлять. Если я ему обед не приготовила, он не догадается себе приготовить что-то из того, что в холодильнике есть. А если я прошу хотя бы мусор вынести – слышу миллион возмущений о том, что он мне не раб. Вот где мы с тобой ошиблись? Почему та же Валя вообще воспитанием детей не занимается, а они растут такими умничками? - Так у нее и брат такой был. Может дети в него пошли. - Дай то бог. Но мне обидно, почему мои старания летят в пустоту? - Может, нашему сынуле ремня прописать и без телефона оставить на недельку? - Ты думаешь, поможет? - Ну, попробовать – то всегда можно. Или Вальке на перевоспитание отправить! – засмеялся супруг. После слов мужа Нина задумалась. - Послушай, а может и правда его на денек к ним отправить, чтоб посмотрел, как живут дети в других семьях? Он же не верит, что не все родители могут тратиться на детей, как мы на него. Ему кажется, что его, несчастного, во всем ограничивают. Айфон устаревший купили и кроссовки всего за пять тысяч. А надо за десять. - Ага, сейчас отправим его к Вальке, потом вшей выводить месяц будем. - Да нет там никаких вшей. Хорошие там детки. Чистенькие. Следят за собой, дома стараются прибираться. Я смотрю на них – душа радуется, что стремятся к лучшему, даже ничего не имея. А мой? Ленивец без цели в жизни! В это время у мужа зазвонил телефон. - Пап, ну ты где? – недовольный тон сына было слышно даже сидящей рядом Нине. - Дома, а что? - Ты что, не можешь приехать меня из школы забрать? Я что, должен пешком тащиться? - Тебе четырнадцать, дойдешь! - Не пойду! Скинь мне денег на такси. - Пешком дойдешь, ножками! – рявкнул муж и положил трубку. Спустя полчаса недовольный сын пришел домой. Бросив в коридоре обувь и портфель, он демонстративно закрылся в своей комнате, хлопнув дверью так, что со стены упала картина. - Я ему сейчас! – вставая, начал закипать муж. - Подожди, пусть побесится. Сам выйдет. Он в школе не ел, мне учительница сказала. Голод не тетка – выгонит. Однако, даже через час сын не подавал признаков раскаяния. Материнское сердце Нины не выдержало, и она решила сама позвать сына обедать. - Кирилл, сынок, иди обедать. Тишина. - Кирилл, мама зовет, ты не слышишь? - Кирюша, все остынет! – Нина понимала, что Кирилл в очередной раз проверяет ее на прочность. - Я сейчас его телефоном гвоздь забью для той картины, что со стены упала! – взрывной характер мужа не выдерживал поведения сына – подростка. - Подожди, я сама. Нина встала и пошла в комнату сына. Увидев мать, парень демонстративно отвернулся к стенке. Нина собрала его вещи, выхватила из рук телефон и спокойно вернулась в кухню. - Отдай телефон, быстро! Это моя собственность, ты не имеешь права. - Телефон покупала я. Теперь решила его продать. А тебе куплю кнопочный. И то, если будешь себя вести хорошо. - О, репрессии! Старый добрый совковский метод! – сарказм сына выводил из себя даже Нину, но она решила идти до конца. - Да, репрессии. Раз ты не понимаешь слов, не ценишь нас с отцом, не слушаешься, не хочешь учиться, мы решили тебя отправить на пару дней пожить к Игорьку. - Куда? К этому блохастому? Ну, нет! Я сейчас в полицию позвоню! – выдал Кирилл. - С чего? С мобильной ложки? – съязвил отец, держа в руках телефон сына. - Я никуда не пойду! – завыл паренек. - Пойдешь. Посмотришь, как живут дети в других семьях. Где нет условий для жизни, нет достаточного питания, нет даже стола, чтоб уроки выучить. И при этом дети стараются. Без репетиторов пятерки получают. - Отлично! Можете не продолжать свои нравоучения! Я сам уйду, чтоб только вас не слушать! – Кирилл схватил сумку и вышел на улицу. Нина смотрела, как он шел через площадку, волоча сумку по грязи. - Делаем ставки, господа! Я думаю, на часок хватит нашего отпрыска! – весело заметил муж. - Мне кажется, на пару часов. – тихо сказала Нина, заметив, что сын поравнялся с Игорьком, который вел из садика младшую сестренку. Было видно, что парень поздоровался с ее сыном, но Кирилл не ответил. Весь вечер Нина провела, как иголках. Пришлось отменить репетиторов, уроки были не выучены, а за окном становилось темно. – Сереж, пошли, поищем его. Вдруг беда случилась? - Пойдем. Что-то заигрался наш мальчик в самостоятельность. В это время на телефон Нины пришло сообщение. «Кирилл у нас, не волнуйтесь за него. Игорь». - Сереж, постой, похоже он нас впервые послушался. Сообщение пришло от Игорька. Он пишет, что Кирилл у них. Сын вернулся поздно ночью. Тихий, молчаливый. Извинившись за то, что его долго не было, быстро почистил зубы, переоделся и лег спать. Нина решила ничего не спрашивать у сына. Утром Кирилл молча позавтракал, собрал портфель и ушел в школу пешком. Такого не было уже давно. Обычно он устраивал концерт, требуя отвезти его. После школы Кирилл также пришел домой пешком. На этот раз, решил сам рассказать, что с ним было накануне. - Я по району нашему шатался. Игорек меня несколько раз видел, потом к себе позвал. Мам, как так можно жить? Они ужинали пустыми макаронами. Игорь сам готовил и маленьких кормил. Уроки помогал средним делать. Меня накормил тоже. Не пожалел еды, хотя у самих ничего нет… - Ты же не ешь макароны. - Он их вкусно приготовил. – выкрутился сын, но Нина знала, что Кирилл ничего не ел весь день и, похоже, готов был съесть что угодно. - А вечером они спать легли на пол, на матрасы. Даже без постельного белья! У них одеял всего три, а детей пять! Игорь предложил на его «кровати» лечь. Я решил домой пойти. А вы почему меня не искали? - Игорь написал, что ты у них. - Вот же он врун! Я ж попросил не говорить тебе. - Видимо он решил, что я буду волноваться. - А я и хотел, чтоб ты волновалась. - А что ж до утра у них не остался? Кирилл замолчал. Нина видела, что он собирается с мыслями и решает, говорить ли матери. -Сын, что случилось? - Мне стало страшно. Ночью пришла их мать. Пьяная. Начала кричать, всех разбудила. Игорь в кухню ее отвел, но она так орала! Потом слышно было, что она разбила что-то. Мам, как же так можно жить? Там же дети маленькие, а она так кричит? Я собрался и ушел домой. Мам, простите меня... Я постараюсь хорошо учиться. Я… это, двойку получил. Но я ее исправлю! Мне Игорь помочь обещал. - Значит, не такой уж он и плохой. - Нет. Он вообще классный. Так за братишками и сестренками смотрит. Мам, я ему оставил вещи, которые ты положила. У меня есть другие. А у него даже спортивного костюма нет. Можно? - Можно. Сын ушел в свою комнату, а Нина с мужем переглянулись и молча улыбнулись. Оказывается, иногда полезно узнать, как живут другие.

И он подхватывал синюю легковушку, которую Денис подарил мальчику на День рождения, лихо подбрасывал ее в воздух и опускал на пол, тарахтя губами. -Да, сынок, ты молодец! -А Света когда придет? -Скоро, скоро придет. Позанимается и придет. -Хорошо, я ей рисунок нарисовал в садике. Я покажу! И Миша уже мчался к рюкзачку, дергал молнию, стараясь вынуть картинку. -Мама! Мама, помоги! -Иду. Ну, ты опять все сломал. Ну, Миша! Марина устало опустилась на корточки и расстегнула рюкзак. Миша с гордостью показал ей рисунок – на зеленой поляне, рядом с большим, не поместившемся на листе, домом, стоит вся их семья – Марина, ее муж Денис,, Денис, Света и Мишка. Все улыбаются. Марина с цветами, Свете Мишка пририсовал мороженое, а себе с больший зеленый грузовичок. -Красиво, сынок, очень красиво! Обычный день, обычный вечер. И Марина, как обычно, пойдет готовить ужин. Вот только Денис вчера сказал ей, что хочет развестись. Поэтому все в мире теперь не так. Марина уже была однажды замужем. В девятнадцать лет все казалось так просто, казалось, что любовь – это когда чувства обволакивают тебя, и все проблемы решаются моментально, их как будто стирают ластиком, потому что есть же любовь. О ней столько фильмов, и все вокруг, кто влюблен, ходят счастливые, держатся за руки, улыбаются, и дома у них все замечательно… Но все оказалось не так радужно. Была жизнь, которая диктовала свои условия. Кто-то должен был ходить в магазин и готовить, убирать в квартире, платить за коммуналку. Быт дунул на любовь своим пыльным, смрадным дыханием, стало грустно. Тогда Марина поняла разницу между влюбленностью и любовью. Первая любовь, яркая, как метеор, промчавший по небу, оставила лишь черный, выжженный след, фотографии в альбоме и воспоминания, которые частенько гонишь от себя прочь. Ну, их, окаянных! Пусть сгинут в прошлом, пусть не тянут свои цепкие пальцы с сердцу… Но у Марины осталась и Светка, юркая, болтливая и неугомонная девчушка, тискающая на улице кошек и пугающая местных собак своим визгом. На момент развода Свете было шесть. Марина бросила институт, устроилась на работу. Света ходила в садик. «Бывший» платил алименты, как установил суд. Все чин чином, все по закону. Сначала Марине даже нравилось, что она сама себе хозяйка, что добилась того, чтобы после развода получать неплохие деньги. -Ну, а как иначе? – пожимала она плечами. – Мне ребенка на что содержать? -А чего развелись-то? – спрашивали девчонки, когда Марина пришла на встречу выпускников. -Да не нужны мы ему были. Пропадал по целым дням где-то, а мне всю семью тянуть!... И, как обычно, виноват был муж, за что и был наказан повесткой в суд… -Молодец, Марина! Не растерялась! Другие, ведь, так и живут, тянут эту лямку, а давно уже чужие друг другу! – кивали подруги. Только Вика, с которой Марина была знакома с малолетства, качала головой. -Поспешила ты, Мариш, просто нужно было повзрослеть. Света у вас растет. Вроде, говорят, что ребенок все равно больше к матери тянется, да только папа по выходным – это ерунда, а не семья. -Знаешь, что! – Марина отворачивалась, поджимая губы. – Чужую беду руками разведешь! Посмотрим, как у тебя все сложится!... …Света росла, самостоятельно делая уроки, потом включала телевизор и, щелкая кнопками каналов, искала фильмы про красивую жизнь. Отец иногда приходил к ней домой или брал куда-нибудь с собой – в зоопарк, в театр, просто погулять по улицам. Света все понимала, ну, мама с папой больше не вместе, бывает. Вон, у Аньки, у Лены и Машки тоже папы отдельно живут. Норма жизни! А потом в судьбе Марины появился Денис. Это было уже что-то совсем другое. Сильное, серьезное. Денис не спешил, красиво ухаживал, а когда пришел к Марине домой в первый раз, принес подарки для Светы. Ей тогда было двенадцать. -Света, познакомься, пожалуйста, это дядя Денис. -Здравствуйте, Светлана! Это вам! – Денис протянул девочке пакет. -Что это? – Света посмотрела внутрь. -Я знаю, что ты любишь рисовать, но не знал, что выбрать, поэтому набрал всего понемногу. Кисти, холсты, краски в аккуратных, ярких тюбиках. Света благодарно кивнула. -Мама! Это же те самые! Ну, краски! Помнишь, я тебе в магазине показывала! Спасибо! -Ой, Денис, они такие дорогие, зачем ты?... Мужчина только махнул рукой. -Знаешь, - потом все же пояснил он. – Если уж покупать, то хорошее. И так было во всем. Сломался у Марины утюг, Денис купил самый хороший, легкий, с паром. Нужны были Свете зимние сапоги, Денис повез их в магазин, заставил перемерить много пар обуви, какие-то сам отставлял, пристально рассмотрев мех, какие-то не нравились самой девочке. -Денис, не нужно. Я куплю все сама, - Марина недовольно нахмурилась. -Не мешай! – отмахнулся мужчина. И вот уже новенькие сапожки, кожаные, высокие, с пряжками по бокам, легли в коробку, приятно пахнув на Светлану кремом для обуви. -Носите на здоровье! – кассир улыбнулась и протянула чек. Марина хотела, было, взять его сама, но Денис ловко выхватил листик, скомкал и выбросил в урну. -Знаешь, - уже потом, вечером, когда Света ушла к подруге, сказала Марина. – Не надо за меня платить. -Почему? -Ну, ты же не Светкин папа, не муж мне. Зачем тебе лишние траты! Я откладывала ей на ботинки, у меня есть деньги. И алименты есть. Денис помолчал. Марина даже испугалась, что обидела его. -Тогда, - мужчина спокойно пожал плечами. – Тогда я стану твоим мужем. Ты согласна?... Через месяц Марина снова вышла замуж. Снова была свадьба, гости, тосты, пожелания счастья и подарки. Марина купила новое платье. То, первое, связанное с несчастным браком, она давно продала. -За молодых! – кричали подруги. -Горько! – вторили им родственники. Денис жарко, не стесняясь, целовал Марину в губы. Сегодня был их праздник, а дальше – будь что будет. Счастливая Света, которой Денис очень нравился, потому что всегда внимательно рассматривал ее рисунки и честно говорил о том, что в них хорошо, а что нет, от души веселилась на празднике. Возможно, она не смотрела на маминого жениха, как на своего нового отца. Уж очень взрослой она была для такого наивного, легкого решения, но, во всяком случае, была не против нового родственника. И потекла, заструилась между пальцев семейная жизнь. Марина иногда сравнивала себя тогдашнюю, молодую, прыгнувшую замуж сразу со студенческой скамьи, и себя сегодняшнюю, уже успокоившуюся, самостоятельную, гордо смотрящую на нового супруга, потому что ничем ему не обязана, может сама о себе позаботиться, но готова дать Денису возможность стать главой ее семьи. -Марин, - дождавшись, когда Света уйдет в свою комнату, Денис наклонился и обнял жену за плечи. – А я ребенка хочу. Давай, а? -Ну, у нас Светик есть. Ее надо на ноги поставить… Марина скептически поджала губы. Ей было абсолютно достаточно одного ребенка. К счастью, прошли бессонные ночи, когда Светка болела, когда надоедливый отит заставил женщину взять больничный и сидеть с больной дочерью дома, когда вычесывали вшей, которых Света принесла из школы…Девочка выросла, ее стало как бы меньше в самой жизни матери. Марина могла заняться собой, мужем, их общим временем для счастливого бытия. -Светка молодчина. Такая красавица, умница! Но я хочу общего ребенка, твоего и моего. Марин, у меня нет своих детей. Мне тридцать восемь, я хочу свою семью, с моими детьми тоже! Неужели, это так трудно понять? Он отчего-то завелся, начал злиться, резко отставил чашку с чаем. Напиток выплеснулся на новую скатерть, разлившись в чудное, похожее на раздавленную бабочку, пятно. -Ну, что ты сделал? Зачем скатерть испортил, теперь надо стирать! Ты тут вообще на меня не кричи! Не у себя… Тут она осеклась. Денис резко встал и ушел с кухни, так и не попробовав сахарные рогалики, которые Марина старательно пекла к ужину… …-А я тебе говорил! – друг Дениса, Игорь, поднял вверх указательный палец. – Ты при ней, как приблудная собака. Она тебя приютила, со съемной квартиры к себе забрала, хорошая, добрая. А ты ей за это подарки, продукты, ты при ней. -Брось! – Денис поморщился. – Какая разница, кто где живет? Вряд ли она согласилась бы переехать в мою, съемную. И Свете неудобно в школу ездить, и свое жилье всегда хорошо… -А не ради ли этого ты на ней и женился? – прищурился Игорь. – Все-таки ты у нас из Читы, в Москве нужно за что-то зацепиться. Нет, ты не думай, я так не считаю. А она, может, нет-нет, да и решит…А ты тут еще с ребенком… - Не знаю, - Денис сделал большой глоток из стоящего рядом бокала. – Не знаю. Мы как-то вопрос детей не обсуждали до свадьбы. Я думал, это не проблема… Игорь только поцокал языком. Он сам, дважды разведенный, решил, что ему приятнее всего жить холостяком. Ведь столько девушек хороших, ведь столько ласковых имен… Так зачем связывать себя с одной, да и вообще, связывать себя, а уж тем более мечтать о детях?... …Но Мишка появился не спросив Марину, хочет она того или нет. -И на старуху бывает проруха, - вздохнула женщина, выходя из отдела кадров. Она до последнего не хотела оформлять декретный отпуск, не хотела запирать себя в квартире, а потом, вытаскивая тяжелую коляску из подъезда, уныло смотреть на спешащих куда-то девушек, отворачиваться от зеркала, потому что талию опять разнесло. Вот со Светой Марина пополнела на четыре килограмма, округлилась так, что противно было смотреть на себя… И опять… А Мишка, родившись, серьезно, внимательно посмотрел на мать, зачмокал красными губами и уснул. Его жизнь только начиналась, и ему было абсолютно все равно, каких размеров будет его мама. Так он и появился, «общий» ребенок. Не на половину, не на кусочек, а полностью общий. -Ну, поздравляйте меня, ребята! Сын родился! – Денис, бросив все дела, звонил друзьям, маме в Читу, двоюродному брату в Омск. – Сын, говорю, родился! Родной, кровиночка, плоть от плоти, с такими же, как у Дениса, ушами. Даже родинка там же, на правом бедре, чуть повыше коленки, как у отца… Теперь, когда Денис встречался с кем-то, кто еще не знал о том, что он женился, мужчина с гордостью рассказывал, что у них с Мариной уже есть дети. Девочка-то от первого брака, а вот сын «общий». Как будто игрушки делил на те, что Марина принесла в их супружескую жизнь, и те, что подарили им на двоих. Света к младшему брату привязалась, с удовольствием сюсюкала с ним, гуляла. Он бы ее, до самого последнего ноготка, до пушистой макушки. Светка первая заметила, что у орущего по ночам Мишки вылез первый зуб, первая увидела, как он, лопоча что-то, встал на пухлые, крепкие ножки и сделал шаг вперед, упал, удивленный от самого себя и захохотал, смотря на старшую сестру. А Марина в это время что-то опять выговаривала мужу на кухне. То ли не купил картошки, то ли не пришел вовремя, и запись в парикмахерскую у жены сорвалась. Обычная жизнь, обычный вечер, обычная жизнь. -Марин, нам нужно поговорить, - Денис сразу заметил, как спина жены напряглась, выпрямилась. – Марин, я, понимаешь, я.. -Ну, не тяни! – обернулась Марина и ударилась локтем о дверцу шкафчика. Ее давно стало раздражать, что Денис мямлит, забывая, о чем начал говорить, отвлекается, постоянно тыкая пальцами в телефон. -Марин, я думаю на развод подать. Вот так как-то… И замолчал, отвернувшись к окну. Марина хотела что-то сказать, уже открыла рот, но тут губы задрожали, брови, взлетевшие, было, вверх, опустились, превратив лицо женщины в грустную маску Пьеро. Денис услышал, как хлопнула дверь комнаты, сдавленные Маринкины всхлипы. -Как он может, Вик?! Ну, что ж они все такие?! Я ему ребенка родила, просил – получил, и что теперь? Мне опять одной растить, А он налегке уйдет? -Подожди, Марин. А что случилось-то? Есть кто-то у него? Поссорились вы, наверное, просто, он потом обязательно передумает! -Есть. Я видела их вместе. Она работает то ли в его офисе, то ли рядом. Конечно, молодую себе нашел. А у меня живот висит, морщины, вон, на лице. А это все после Мишки! Если бы не эта беременность, я бы красавицей была! -Марина, замолчи! Мишка у тебя самый хороший, такой ласковый, умненький! Гордиться надо таким пареньком! -Ну, да. Сначала вот рожаешь им таких, общих, чтобы семья у них была, а потом они все равно уходят! Нет, дудки, я ему устрою веселую жизнь! -Марина, что ты придумала? Подожди, глупая! -Все, извини, мне надо идти, Мишку купать. Марина бросила трубку. -Развестись, значит? Хорошо. Тогда слушай меня внимательно! – она говорила громко, почти кричала. -Давай потише, дети услышат! -Дети? Да какое тебе до них дело? Ты же уходишь, вот и пусть слушают, какой у них папочка! Так вот, если подашь на развод, Мишу забирай с собой. Я одна двоих не потяну. Даже если ты мне свои гроши платить будешь. Ты хотел сына, так и расти его сам. Воспитай, как мужчину. Только настоящего, а не такого, как ты! Света, естественно, остается со мной, ты ей никто. Мы проживем. -Но, Марин, любой суд оставит ребенка с матерью! Зачем ты так? Миша еще маленький, он будет скучать! -Ничего, с судом, - тут она наклонилась над мужем и зло взглянула ему в глаза. – С судом я договорюсь… А Миша любит папу тоже. И новую маму, тетеньку с крашеными кудрями, тоже полюбит. Или тетенька не хочет нянчиться с твоим ребенком? Может, тоже «общих» хочет? Ну, это вы там сами решите. -Марина, перестань! Я просто хотел с тобой поговорить… -Уходи. Не о чем нам говорить. Денис быстро собрался и вышел из квартиры. Света видела, как это сделал однажды отец. Теперь отчим. А еще она слышала, как Марина ловко разделила детей. Мишку заберут, увезут, он будет расти без Светы… -Давай играть! – услышала девочка за спиной. – Что ты там смотришь? Я тоже хочу! – мальчик подставил к окну стул, взобрался на него. – Ой, папа поехал. Папа, папа, пока! Машина моргнула фарами и скрылась за поворотом… …-А что ты переживаешь? – Игорь насыпал в кружку кофе и плеснул кипятка. – И забирай пацана. А что такого? Есть сады, няньки. А Марине это все еще аукнется. Я тебе сейчас все расскажу! Подай на развод, заодно и на алименты. Пусть на работу к ней придет бумажка, что такая-то отказалась от своего ребенка и должна перечислять деньги на его содержание. Позор! Местные кумушки сразу же заклеймят ее, кукушкой сделают. Потом, разрешаешь ей видеться с ребенком, но редко, лучше вечером, а еще лучше, когда у Мишки куча кружков. Пусть он будет уставший, капризный. Тогда говори, что это она на него плохо влияет. Непутевая мать, и все тут! И сыну каждый раз рассказывай, как мама денег на него жалеет, как его видеть не хочет. Ну, усвоил? А то ребенка она подкинуть собралась. Ишь, ты! -Игорь, да я не хочу! -Чего? -Не хочу, чтобы Мише было плохо, не хочу подлостей. Я просто хочу мирно разойтись. Я встретил другого человека, я понял, что ошибся тогда, с Мариной. Ну, она же тоже раньше разводилась, это нормально, это жизнь. Просто Аня, она пока не готова жить еще и с ребенком. Нам нужно притетерться друг к другу… -Ага, а потом «общего» родите, ну, Мишка полюбит его, - Игорь, потянувшись к радио, сделал звук громче и стал раскачиваться под музыку, закрыв глаза… Денис помотал головой, как будто споря с сам собой, и ушел. -Дверь прикрой, чтоб не хлопала! – крикнул ему вдогонку Игорь… …-Ань, я сказал ей. Она разозлилась, Мишу велела забирать. Говорит, так на суде при разводе и скажет, что он со мной должен жить. Анна, в красивом платье, купленном специально для встреч с Денисом, нахмурилась. -Нет, так нехорошо. Дети должны с мамами жить. Какая же из нее мать, если она своего ребенка вот так отдает! Ужас какой! -Ань, ну, может, и хорошо? Будет у нас Мишка, ты его полюбишь. И он тебя тоже, ведь ты хорошая! – мужчина привлек Аню к себе. – Может, так надо? Аня отвернулась. -Нет, это слишком быстро. И, потом… - она замялась. – Я думала, у нас свои детки будут… …«Свои», «твои», «общие» - слова круговоротом крутились в голове, Денис ворочался, вспугивая сон. -Нет, это дико! – уговаривал он себя. – Просто дико! Но что именно, объяснить себе не мог… …-Миша! Миша, вставай! – Света одной рукой тормошила брата, а другой складывала вещи в рюкзак. – Вставай, поехали! -Куда? – мальчик сонно сел на кровати, зевая и потягиваясь. – Где мама? -На работе. Поехали к деду. -Зачем? -В гости! У деда День Рождения. -Правда? Сами поедем к дедушке? – Миша обрадовался. Денисов отец, Петр Андреевич, был первоклассным дедом. Уж он-то не делил внуков на «общих» и «половинчатых», в равной степени ругал и ласково трепал по макушке обоих. Вот у кого будет хорошо! Света наспех разогрела Мише кашу, поела сама, сгребла грязную посуду и сложила ее в раковину, схватила куртки и потащила брата на улицу. Воробьи, налипшие на кустах сирени, сварливо поднялись в воздух, вспугнутые двумя беглецами, спешащими на автобус… …-Вы что здесь? – дед Петр удивленно распахнул дверь. – Где родители? -Разводятся, - просто ответила Светлана и, чмокнув деда в подставленную щеку, потянула брата в квартиру. – Мы у тебя поживем пока? А то мама решила, что Мишка с папой уедет, а я с ней останусь. -Как? Да что такое ты говоришь? – Петр Андреевич, поглаживая усы, развесил куртки на вешалке и пошел на кухню ставить чайник. – Ладно, разберемся… …-Денис! Денис, ну, что ты так долго не отвечаешь?! Дети пропали! – Марина металась по квартире, как будто Света и Миша могли, как бусинки, закатиться под мебель, и их нужно просто оттуда вымести. -Что значит пропали? Сегодня суббота, ты должна была с ними быть! Уже пол-одиннадцатого вечера! -Я должна? А ты? Меня на работу попросили выйти. Я звоню Светке на сотовый, а он тут, на столе, лежит. Вещей детских нет некоторых, документов… Это ты их увез, да? Зачем ты меня мучаешь?! – она сорвалась на визг. -Никого я не забирал. Ты в полицию звонила? Подругам Светиным? Во дворе смотрела? -Везде я уже все смотрела, звонила, искала. Нет их нигде. Что мне делать, Денис? Что мне делать?! Мужчина почувствовал, как к сердцу подбирается страх. Руки затряслись. -Так, ладно, я сейчас приеду, - буркнул он и выбежал из квартиры. Аня, толком ничего не поняв из его возгласов, пожала плечами и захлопнула дверь. Весенний вечер, теплый, пронизанный терпким, густым ароматом цветущей черемухи, обволакивал и дурманил. Но Денис ничего этого не замечал. Он обошел все площадки, раздобыл адреса Светиных подруг и зашел к ним, но родители только разводили руками. Девочка у них не появлялась. -Надо идти в полицию! – Денис схватил Марину за руку и потащил. -Это все из-за тебя! – шептала она. – Из-за тебя! -Замолчи, потом разберемся! – оборвал он ее шипение. – Оба хороши. Когда супруги уже подходили к полицейскому участку, зазвонил сотовый Дениса. -Сынок, не спишь еще? -Нет, у нас дети пропали. Маринка на работу ушла, вечером вернулась, а их нет. Мы в полицию идем. Я тебе потом перезв… -Не надо полиции. Дети ваши приехали ко мне. Они оказались умнее вас обоих. И роднее. Ну, об этом при встрече. Приезжайте, если совесть позволит, - закончил Петр Андреевич. -Ну? Что ты молчишь? Ну? – Марина дернула мужа за руку. -Они у деда. Говорит, сами приехали… …В гостиной, как и много лет до этого, тикали часы. Красивые, в виде домика со свисающими вниз шишками, с кукушкой, что навеки заперлась в своем гнездышке, они висели здесь как будто вечность. Они видели все – радость и печаль, свадьбы и прощания, видели, как ссорятся и мирятся глупые люди, растрачивая минуты, словно просыпавшиеся из кормушки зернышки. -Значит так, - Петр Андреевич, посадив Марину и Дениса на диван, сел напротив них. – Вы там уж как хотите, а я детей разлучать не позволю. Они, в отличие от вас, родные друг другу. Устроили какую-то чехарду, то с одним живете, то с другим, везде обзаводитесь детьми, а потом тащите их дальше. Подумаешь, они же ваши, значит, должны жить, как вы скажете. Да? Он строго взглянул на супругов. --А они тоже люди. Маленькие, наивные, но помудрее вас будут! Вы в любовь только играете, как я понял. А они ею живут. И не позволю я рвать их души. Вы как хотите, расходитесь, женитесь, рожайте себе новых, «общих», я всех приму, но разлучать детишек не дам! Он ударил кулаком по столу. Марина вздрогнула, Денис хотел, было, что-то сказать, но осекся. -Так я же это просто так сказала, - тихо прошептала Марина. – Ну, про Мишу. Я думала, что Денис испугается, передумает уходить… -Нет, кукушка ты. И ты, сынок, не лучше. Идите с глаз моих! – прикрикнул дед. – Света и Миша пока у меня поживут. Как разведетесь, приходите навестить. Светлана, стоя у тонкой стены, слышала каждый звук. По ее щекам катились крупные, горячие слезы. Она и не знала, что можно так плакать. Что теперь будет, что решат эти взрослые? Страшно, горько… Света на цыпочках подошла к Мишиной кровати и погладила брата по голове. Тот улыбнулся во сне и повернулся на другой бок… ...-Марин, - после долгого молчания, наконец, сказал Денис. – Может, и правда, дети оказались умнее нас? Может, не поздно еще все исправить? Попробуем пожить вместе, обсудим все. Ведь отец детей и правда не отдаст! Я его знаю! -Не имеет права. Я их мать! – Марина снова разозлилась, но потом осеклась. Она нервно сжимала и разжимала руки, вздыхала и кусала губы. – Как я могу с тобой опять жить, если ты с другой мне изменял? Как? -Я не знаю, Марин. Не знаю, получится ли у нас. Но дети помогут, наверное. Наши дети, Маринка, твои и мои. Без дележки и скандалов… …Через две недели дети вернулись домой. Петр Андреевич строго похлопал сына по плечу. -Смотри у меня, если будете опять чудить, мигом внуков к себе заберу! – сказал он и ушел. Света и Михаил стояли и махали деду с балкона. Кажется, все стало налаживаться. Денис и Марина попробуют, они будут очень стараться сохранить свое гнездо... Но Света потом будет еще долго пугаться, когда родители ругаются, боясь, что они снова начнут делить между собой своих детей…

Для своих почти пяти Сонечка была очень развитым ребенком. Как говорили бабушки, даже с перебором. Она очень рано начала говорить, и к своим годам речь уже освоила настолько, что порой повергала в состояние, близкое к коллапсу окружающих ее людей, когда заявляла что-нибудь вроде: - Простите, но мне не хотелось бы вам мешать. Я подвинусь. Конечно, она не составляла столь длинные и порой витиеватые фразы сама, а просто повторяла их за бабушкой со стороны отца, которая работала преподавателем в вузе и была одним из ведущих филологов на своей кафедре. Сонечку, единственную свою внучку, она любила до беспамятства, и проводила с ней все свое свободное время, занимаясь развитием ребенка. Елена Тимофеевна, бабушка Сони, готова была часами напролет читать внучке книжки, учить с ней стишки, отвечать на бесконечные «почему» и «зачем», и пить чай из крошечных чашечек детского фарфорового сервиза, который сама же и привезла любимице из очередной командировки. Когда Сонина бабушка не работала филологом, она становилась вполне себе приятной женщиной. Это на работе ее боялись все – от студентов до коллег, а в присутствии Сони Елена Тимофеевна таяла, как прошлогодний снег, и позволяла внучке вить из себя даже не веревки, а канаты, способные выдержать любые нервные потрясения. Эту ее особенность весьма ценила Сонина мама, Марина, которая с радостью доверяла внучку свекрови, выражая свое недовольство лишь тогда, когда Елена Тимофеевна отказывалась столь же близко общаться с братьями Сони – Денисом и Сашей. - Они тоже ваши внуки. Мне не хотелось бы, чтобы вы делили детей по какому-либо признаку, будь то пол или уровень стабильности слуха в отдельно взятых стрессовых ситуациях. Марина была бывшей студенткой Елены Тимофеевны и порой, забываясь, переходила с нормального на понятный свекрови язык, чтобы сделать ей приятное. - Марина, уровень слуха тут ни при чем! Но когда Денис чуть не вылетел на дорогу на своем самокате в тот момент, когда я держала на руках Соню и не могла его остановить, у меня просто не осталось приличных слов. А ругаться при детях – это непозволительно! Поэтому, не дави на меня и мои родственные чувства к любимым внукам. Да! Я их люблю! Но с мальчишками, как показала практика, не справляюсь. А безопасность важнее всего. И потом, ты же знаешь, как я мечтала о внучке! Не отбирай у меня мою мечту, пытаясь подменить ее другой. Разве плохо, что у ребенка будет бабушка? - А остальные «ребёнки» как должны вас понимать в сложившихся обстоятельствах? – Марина немного выходила из себя, как обычно, когда дело касалось ее детей, и принималась немного «троллить», по выражению Дениса, Елену Тимофеевну. – Им же обидно! Беседы эти велись с регулярностью, достойной самой строгой системы, но особо не сказывались на отношениях в семье. Марина знала, что Елена Тимофеевна по-своему любит всех внуков, но в силу своих потаенных страхов, всегда выбирает наименее опасный вариант, не способный причинить ей большого беспокойства. Соню. Занятия с бабушкой давали отличный результат, и Марина была довольна тем, как развивается ее дочь, благодаря общению со свекровью. С мальчишками же Марине помогала, как правило, мама. Жена и дочь офицера, Галина Аркадиевна, была волевой, сильной, смелой, и весьма простой в общении. При знакомстве она поначалу шокировала сватью своей любовью к мотоспорту. Но после даже пару раз прокатила Елену на своем байке, за которым ухаживала с той же неистовостью и прилежанием, с какой заботилась о муже, дочери и внуках. Подумаешь, задачка! Мужчине тоже нужно помогать, чтобы у него правильно работало сцепление с реальностью и ум за разум не заходил, когда не надо. Внуков своих Галина Аркадиевна любила куда больше, чем свой мотоцикл, а потому, даже когда начинался мотосезон, всегда находила время, чтобы побыть с ними и помочь дочери. Марина же, которая всегда мечтала о большой семье, претворив часть своих жизненных планов в реальность, вышла на работу. Но совмещать ее с воспитанием детей оказалось не так-то и просто. Работодателю ведь не важно, что у Сони сопли, у Дениса очередной подростковый кризис, а маленький Саша отказывается засыпать без мамы, которая задержалась где-то, пытаясь решить поставленные перед ней руководством задачи. И на семейном совете было решено, что помогать с детьми должны все. Без исключения. Обязанности были распределены довольно быстро. Соней занималась Елена Тимофеевна, которая возила девочку на танцы и английский, а мальчишки достались Галина Аркадиевне, которая помогала Денису делать уроки, попутно объясняя, как вести себя по-мужски в нужный момент, и нянчила Сашу. Правда, с последним возникли проблемы. Саша плохо спал, капризничал и требовал маму. Всякий раз, слушая, как бабушки описывают ей прошедший день, Марина корила себя за то, что оставляет детей и уходит на работу. Выхода у нее особо не было. Муж зашивался, и нужно было помочь ему, чтобы поддерживать семейный бюджет на достойном уровне, но все-таки червячок сомнений точил душу Марины, которая понимала – время – это единственное, что ни ей, ни детям никто не вернет. Она искала варианты, как изменить ситуацию, и не находила, пока подруга не посоветовала ей устроиться преподавателем в онлайн школу. - Ты отличный педагог! И наработки у тебя авторские. Да тебя еще уговаривать будут, чтобы ты согласилась с ними работать! Пробуй! И Марина попробовала. В деньгах, конечно, потеряла, но незначительно. И смогла, наконец, выдохнуть, и почувствовать себя не ехидной, а матерью. И все бы ничего, но однажды утром, проснувшись, Марина охнула, толкнула в бок сладко спавшего мужа, и едва успела добежать до ванной. - Маришка, что случилось?!Тебе плохо?! – примчался за ней муж, но Марина уже сидела на бортике ванной и самозабвенно ревела, сама не понимая, от счастья или от неожиданности. - У нас будет ребенок, Дим… Новость была оглушительной. Всех детей до этого Марина с Дмитрием планировали. Они были достаточно ответственными для того, чтобы утешать себя беседами про заек и лужайки, и привыкли полагаться на свои силы, планируя семейный бюджет. Но, как глубокомысленно изрекла Елена Тимофеевна, не побоявшись показаться банальной: - И на старуху бывает проруха… Этим она довела Марину до слез и заставила разозлиться, за что тут же поставила себе плюсик, когда увидела, что невестка перестала работать водопадом без дела. Пусть уж лучше от злости плачет, чем от страха перед будущим. - Ну? И чего ты рыдаешь? Ты что, одна?! Тебе помочь некому?! Мы с Галей, слава Богу, еще в силах и готовы работать бабушками на полставки. А надо будет, так и на полную! Поэтому, вытирай свои глазки, и иди уже умойся! А то Сашенька проснется – испугается! Выносим, родим, воспитаем! И нечего тут рыдать! – Елена Тимофеевна обняла Марину, и подмигнула Галине. – Что стоишь, бабулька? Радость у нас! Крошечная Машенька появилась на свет раньше срока. За несколько дней до этого Денис пришел из школы, едва волоча ноги, и объявил Марине: - Мам, я спать! - Устал? - Да… Врач, которого вызвала Марина, осмотрев мальчика порекомендовал ей тут же покинуть дом: - Опасный срок у вас, а тут все серьезно. Есть, кому из родственников за мальчиком присмотреть? Марина задумалась. Елена Тимофеевна накануне улетела на очередной симпозиум, Галина с мужем уехали в санаторий, а Дмитрий был в командировке. - Нет, - покачала она головой. – Некому пока. Я маску надену, и буду осторожна. - Дело ваше, конечно, но я не стал бы рисковать. Роды Марина почти не помнила. Ее привезли в роддом уже в забытьи. Температура держалась, несмотря на все усилия врачей, и как только Марину немного стабилизировали, на свет появилась Машенька. Вся семья сплотилась вокруг малышки и Марины. Даже Денис, которого раньше было не допроситься убрать в своей комнате, носился по дому с пылесосом и тряпкой, и сюсюкал с младшей сестренкой, когда ему это позволяли бабушки. - Денис, она когда-нибудь вырастет, - Соня смотрела на крохотные пальчики Маши, которые цеплялись за ее палец. - И что? – Денис, который помогал матери раскладывать постиранные детские вещички, хмурился. - И все тебе припомнит, - ласково улыбалась брату Соня. - Что именно? – терял терпение Денис. - Твои нежности вот эти! Мама, а со мной он тоже так сюсюкал? - Нет! – смеялась Марина. – Когда ты родилась, у Дениса был стресс. - Почему? - Он обиделся на нас с папой, за то, что ты родилась девочкой. - Ах, вот как?! – Соня насупилась. – А я-то думала, что старший брат должен был бы радоваться, что у него такая сестра! - Сонь, ну я же не был тогда с тобой знаком! – принимался было оправдываться Денис, но тут же фыркал, глядя, как покатывается со смеху Марина. – Мам! Ты специально, да?! - Ну, конечно! Устроили тут! Соня – говорить ласково с малышами нужно! Они от этого растут хорошо. Как твои фиалки! Помнишь, чему тебя бабушка учила? - Говорить с цветами. Им это полезно. - Работает? - Зачем ты спрашиваешь? Сама же видела, как они цветут! Значит, помогает. - Вот и не приставай к Денису. У него теперь не одна, а две младших сестренки. А это уже двойная ответственность. Понимать надо! Марина смотрела на детей и думала о том, какая она счастливая. Все, чего она хотела от этой жизни, у нее было. Семья, дети, дом. И пусть не всегда легко давалось ей это счастье, но это было мелочью по сравнению с тем, что мечта ее, самая заветная, самая желанная, осуществилась. Стоило только в нее поверить… Впрочем, одно желание у Марины все-таки оставалось. На потом. Крошечное такое, почти незначительное, но она дала себе слово, что обязательно исполнит его, когда придет время и Машенька немного подрастет. Желание это было простым и незамысловатым. Марина мечтала когда-нибудь оставить детей на мужа и бабушек, выйти из дома в одиночестве, найти первую попавшуюся по дороге к торговому центру кофейню, и выпить большущую чашку вкуснейшего капучино в гордом одиночестве, а потом купить себе красные туфли на шпильке. Почему именно красные и почему на шпильке, Марина не ответила бы, даже спроси ее кто-нибудь об этом. Просто хотелось ей такие туфли, и все! Что она, не женщина что ли?! Но вот к тому, что кто-то подслушает то, о чем она мечтает, Марина готова не была. - Марина, тебе нужно устроить себе выходной! – тон Елены Тимофеевны не подразумевал отказа. Она держала на руках Машу и пританцовывала по требованию Сони, которая решила, что ей нужно срочно научиться танцевать танго. - Когда-нибудь нужно… - Марина, которая гладила белье, глядя на то, как танцуют дочь и свекровь, кивнула. – Хочу! И кофе хочу, и по магазинам без хоровода. - И что тебе мешает? Марина задумалась. Да в общем-то ничего и не мешало. Елена Тимофеевна в отпуске, родители из санатория давно вернулись, и готовы были присмотреть за мальчишками. - Наверное, вы правы. Отпустите? Елена Тимофеевна даже отвечать не стала. Просто приехала на следующий день с утра, и чуть ни пинками выгнала Марину из дома. - Иди-иди! Гуляй! Тебе полезно! И не волнуйся! Про график кормлений я помню, а телефон у меня в кармане. Галя приедет через час. Справимся! Выйдя из дома, Марина поначалу даже растерялась немного. Впервые за долгое время никто не прыгал вокруг нее, не просился на руки, не требовал внимания. Где-то под лопаткой у нее зачесалось, и Марина прыснула: - О! Крылышки режутся! Кофе был восхитительным. Марина уткнула нос в чашку, стараясь не поглядывать каждый полминуты на телефон, который положила на столик перед собой. За соседним столиком молоденькая мама пыталась впихнуть в капризулю-сына хотя бы половинку булочки, и тихо причитала: - Ну в кого ты такой? Почему каждый раз нужно тебя уговаривать?! Вкусная же булочка! Твоя любимая! Ну что не так, а?! Есть не будешь - не вырастешь! Марина поймала взгляд мальчишки, который явно потешался над мамиными стараниями, и украдкой показала ему язык. А нечего! Пусть не мотает маме нервы. Их там уже почти нет, судя по ее страданиям. На выходку Марины мальчишка отреагировал так, как было задумано. От удивления открыл рот, и кусок булки тут же оказался там, где надо. Переглянувшись с матерью сорванца, Марина улыбнулась и, рассчитавшись за кофе, отправилась к выходу. Впереди ее ждали магазины! Однако, в торговом центре все пошло совсем не так, как было задумано. Марина давно уже не была здесь, предпочитая заказывать товары через интернет, так как это было проще, и какое-то время просто бродила по этажам, разглядывая витрины и удивляясь тому, как все изменилось. Спустя час она опомнилась и поняла, что купила кроссовки мальчишкам, платье для Сони и новый костюмчик с нежным кружевом для Маши. А еще какие-то игрушки, карандаши и книжки, и еще кучу всяко-разного, но совершенно точно не того, что было нужно ей. Проходя мимо детской площадки, на которой резвились малыши, она присела на минутку на лавочку и задумалась. Почему ей не пришло в голову не заходить в детские магазины? Почему она не пошла туда, куда изначально собиралась? Почему, сидя на лавочке, она разглядывала ребятишек и понимала, что отчаянно хочет домой, к своим детям? Хочет обнять Дениса и Соню, чмокнуть в нос Сашу, прижать к себе сонную Машеньку… Марина понимала, что с одной стороны все правильно, и это просто потому, что она любит своих детей и свой дом, а с другой… Она просто разучилась жить сама по себе. Была девочка Марина, которая гуляла, когда и где хотела, если ей разрешали, дорожила теми, кто был рядом, любила родителей, но с самого маленького возраста слышала набившую со временем оскомину фразу: - Вот, выйдешь замуж, и плакала тогда твоя свобода! Будут муж, дети, дом. Всегда найдется, чем заняться и всегда ты кому-то будешь нужна здесь и сейчас. Вот тогда ты поймешь, как хорошо было быть маленькой! И вот, у Марины был дом, был муж и дети, и не было той свободы, которая пьянила ее когда-то и о которой она так мечтала еще совсем недавно… Она перебрала пакеты с покупками еще раз, полюбовалась на забавного мальчишку, который корчил рожицы ревущей почему-то девчонке, попутно осторожно касаясь ее щек и убирая с них слезинки, а потом улыбнулась и поднялась со скамейки, на которой сидела. Хватит! Нагулялась! Пора и честь знать! Марина бодро зашагала к выходу, и никто из тех, кто шел ей навстречу, не мог понять, почему так широко и открыто улыбается эта женщина с ворохом пакетов в руках. А все было просто. Марина ответила себе на самый главный вопрос, который занимал ее все это время. Если она так мечтала о дне, в котором не будет детей и мужа, то это значит, что она плохая мать и жена? - Фигушки! – пробормотала она себе под нос, останавливаясь у витрины обувного магазина. За стеклом красовались туфли. Те самые. Из мечты. Красные, на высоченной шпильке, которую Марина позволяла себе только до рождения Дениса, да и то редко. И туфли эти были настолько великолепные, что она не задумалась даже на мгновение. Не подумала, к какому платью они подойдут, и зачем вообще ей нужны, если пройдет еще совсем немного времени и Маша затопает сама, а лучшей обувью, которая окажется на ногах Марины, будут кроссовки. Все ее дети очень быстро бегали, научившись ходить, и она почему-то была уверена, что Маша не станет исключением. Но туфли словно ждали ее. Марина прошлась, пытаясь понять, не утрачен ли навык, и с облегчением рассмеялась. - Девушка, ну что вы! – правильно поняли ее консультанты. – Это как на велосипеде. Раз научилась – уже не забудешь! Берите! Эти туфли точно ваши! Заглянув в магазин косметики, Марина добавила к туфлям новую помаду, и уже у кассы взглянула на себя в зеркало. Это все еще она… Уставшая, с легкой тенью под глазами, и немного растрепанной, наскоро скрученной гулькой. Дмитрию всегда нравились длинные волосы, и Марина не хотела менять прическу, хотя на то, чтобы ухаживать за собой так, как это было до появления на свет Маши, у нее уже не всегда хватало сил. Что ж… Прическу можно и поменять. А еще можно выспаться, чтобы ушла тень, беспокоившая ее. И сменить любимую футболку на блузку, которую подарила недавно мама. Но теперь Марина точно знала – даже если она изменит что-то в своей внешности, планах или даже мечтах, это все равно будет она. Такая, какая есть. Со своими радостями и печалями, с детьми и родными людьми, для которых ее благополучие важнее, чем собственный комфорт, когда ей это действительно необходимо. А это ли не счастье? Быть собой и жить с мечтой, которая хоть и меняется, но всегда остается с тобой. Ведь главное в ней вовсе не то, какой она будет, а то, что ее можно и нужно не терять. А еще теперь Марина знала, что для того, чтобы понять, насколько большое у тебя счастье, нужно иногда получать в довесок к нему маленькую радость. И пусть это будут туфельки или губная помада, мороженое или качели, прятки, в которые ты сыграешь с детьми, или просто родные и любимые люди рядом. И твоя мечта встрепенется, вспомнит о том, что у нее есть крылья и раскинет их широко-широко, так, чтобы обнять всех, кого ты любишь... Марина заспешит, заторопится домой, жмурясь, словно кошка, от бьющего в глаза уже по-весеннему солнышка, и от радости, что ее ждут и любят. Она распахнет дверь в свой дом, и раскинет руки, ловя свое счастье, которое удивленно ахнет, и заскачет солнечными зайчиками ей навстречу: - Мама! Ты уже вернулась?! Ура!