Бумажный Слон

Писатель Бенедикт Кац всегда считал, что литература — это тихий разговор с вечностью. Он садился за ноутбук ровно в семь утра и цедил из себя слова: по капле вылизывая каждую фразу, добиваясь хрустальной чистоты слога. Его романы сравнивали с книгами Набокова, его метафоры — с полотнами Босха, но книги пылились на складах. Тираж первого романа (сто семьдесят три экземпляра) почти полностью приобрела его мать. — Беня, — не глядя на него, говорил издатель, грызя яблоко, — твои тексты — как рыбий стейк для человека, который хочет «Доширак». Читателю нужны шедевры, а ты пишешь про экзистенциальную тоску венецианских зеркал. Напиши уже что-то стоящее. В тот вечер Бенедикт смотрел на стопку своих книг и чувствовал, как внутри закипает чёрная, вязкая злость. Он не хотел популярности, он желал, чтобы его читали. Раскрывали книгу и проваливались туда с головой, забывая всё на свете. — Ладно, — прошептал Кац, глядя на отражение в тёмном оконном стекле. — Вы хотели шедевра? Вы его получите! Бенед

Восемнадцать лет сейчас не круглая дата. Хотя этот возраст принято отменять с шиком. Если ты пережил последнюю неделю. У панори девятиричная система счисления, потому что у них девять пальцев на каждой из четырех рук. Если можно их гибкие конечности без суставов назвать руками, а те отростки, которые из них торчат по кругу – пальцами. Захватив Землю, новые хозяева приняли местный день, но года измеряли свои. Одна полная рука, или же девять дней – каррв, аналог недели. Вторая полная рука, то есть восемьдесят один день – учиро, что-то вроде месяца. Три полных руки, без малого два года на Земле – роу. Ну а четыре руки – шор, так они называют «полный цикл». За полный цикл, по их мнению, человек достигает зрелости, за следующий цикл – продуктивности, за следующий цикл – старости, а после четырех циклов (четырех рук, опять же) – выходит на «дожитие», которого еще нужно заслужить. Так уж вышло, что их представление о зрелости всего на несколько дней, четыре или пять, в зависимости от числа в

По тропинке, заросшей травой, неуклюже, припадая на искусанную ногу, хромал небольшой кабан. Неподалеку лаяла собака. Вепрь постоянно вертел рылом, из раны на боку сочилась кровь. Зверь вышел на песчаный берег, поросший тонкими, молодыми ивами. Измученно хрипя, сделал пару шагов и опустился в прохладную воду озера. Кабан облегчённо захрюкал — он не знал, что на него направили дуло карабина. Грохнул выстрел. Вепрь завопил и, дёрнувшись в конвульсиях, замер. Озёрная гладь окрасилась в багрянец. — Есть! Наконец-то! — Воскликнул ходаг, спускаясь с дерева быстро, точно леопард. Как и все ходаги, он был похож на человека, но имел синюю, будто цветы цикория кожу. Молодой, низкорослый, подтянутый — гибким хвостом и руками он хватался за толстые ветки, слезая на землю. Когда оказался внизу, к нему подошёл, прихрамывая, чёрный пёс. Следом из-за дерева появилась девушка-ходаг с карабином на плече. — Попал! Там, на мелководье лежит! — Произнёс, показывая рукой, а затем опустился на корточки рядом

Светает. Тени за окошком. Тускнеет лунное кольцо, В кровать мою залезла кошка, И носом тычется в лицо. Шкатулку снов рукой захлопнув, Спешит в мир грёз седая ночь, Срывая звёздные волокна, Безмолвно удаляясь прочь. Истома. Нега. Пробужденье. Уютна тёплая постель, Самозабвенно и без лени, Звенит весенняя капель. На длинной улице светает, Куда-то растворилась мгла, А капля света золотая, На стол жемчужинкой легла. Вставать не хочется, хоть тресни, Погасли фонарей огни, Ручей - весны короткой вестник, Поёт про мартовские дни. Автор: Геннадий Верзин (Тёрн) Источник: https://litclubbs.ru/articles/73559-martovskie-dni.html

Савва уже давно проснулся, но не вставал. Знал — если встанет, ничего особо не изменится. Может, так и пролежать в кровати, изредка вставая, весь праздник и все длинные выходные? На стене над ноутбуком висела распечатанная агитка «А ты написал?». Нет, не написал. И если напишет хоть ещё слово — ничего особо не изменится. Дедлайны не горят, издатели не торопят, журналы не ждут. Писать для себя? Для чужого паблика, который приносит хоть и стабильный, но совсем крохотный доход? У него есть работа. Ну и на этом всё. Бросать устроенную жизнь и уходить в рабство онлайн-площадок, писать бесконечные циклы с продами раз в неделю? Без выходных, с восьми до пяти — чем это лучше нынешнего? Тем более, если ни одно его слово ничего не изменит. Говорить тоже не особо хотелось. Хорошо, что тридцать первого декабря он вряд ли кому-то понадобится. Повинуясь старой привычке, тянущейся в самое детство (счастливое детство — со вздохом подумал Савва), он всё же поднялся с кровати, позавтракал тем, что остал

Эта история случилась в одном маленьком городе не так давно. В доме на Оранжевой улице проживала семья Бобровых: мама, папа и сын. Пусть ему было всего пять лет, но за недюжий ум и сообразительность родители обращались к нему по имени-отчеству – Сергей Борисович. С самых ранних лет Сергей Борисович поражал окружающих любознательностью, что, впрочем, свойственно всем детям его возраста. Однако жажда познаний юного первооткрывателя не ограничивалась стандартными ответами родителей на его вопросы. Сергей Борисович хотел точно знать "Почему трава зелёная?", "Куда прячется солнце по ночам?" и "Зачем надо есть эту невкусную манную кашу?". Сначала мама и папа отвечали ему так, как когда-то их родители, когда им задавали подобные вопросы: трава зелёная потому что её покрасили феи; солнце ночью ложится спать и просыпается только утром; а кашу надо есть, чтобы вырасти сильным и здоровым. И первое время сын был доволен этим, но что-то в его голове подсказывало – ответ не здесь, ищи дальше. И Серг

Уездный доктор, Барков Андрей Стефанович, печально следил за бегом секундной стрелки по циферблату. Одновременно вздохнул, разжал пальцы на запястье больного и защелкнул крышку брегета. Ещё раз вздохнул и только тогда повернул голову, и посмотрел в лицо старого друга. Тот не хотел жить и Андрей Стефанович ничего не мог с этим поделать. – Что? Всё? Посылать за батюшкой? – совершенно спокойно и даже с лёгкой насмешкой в голосе спросил друг. – Ты стал набожным пока по Европе раскатывал? Раньше ты, – доктор поднял руку и потыкал указательным пальцем вверх, – Его мнением не озабочивался. Разрешения у Него не испрашивал и на все Его законы не особо обращал внимания, что ж теперь начинать? Или каяться будешь, Генрих? Может я лучше её позову, коль уж ты помирать домой приехал? – Зейно позови. А Зинаиду Васильевну не тревожь. Она не пойдёт. Сказала же «Подыхать будешь – не приду глаза закрыть», а слово у неё... – Ну, если бы я назвал собаку именем любимой женщины ей назло, то она бы мне не то е

* * * Аня, открыв глаза, несколько раз поморгала, привыкая к свету. - Как себя чувствуешь? – склонился над ней куратор. - Отлично. Долго я спала? - Час с небольшим. Там, во сне, что ты видела? - Ну, я попала в какой-то лес странный. В общем, у нас, в реальном мире, таких деревьев и цветов я не видела. Красиво было и очень вкусно пахло. Я пошла по тропинке, а потом появился какой-то густой туман, и он словно не пропускал меня. - И что ты сделала? - Я взлетела… Вернее, оторвалась от земли и где-то метра на три поднялась, но, когда сверху туман стал рассеиваться, я проснулась. - Хм, - Алексей взглянул на монитор. - Я сделала что-то не так? - Не переживай, видимо какой-то сбой в программе. В любом случае, мы с тобой еще потренируемся. - Мы? - Да. Меня, как куратора, введут в твое сновидение в следующий раз. - Ничего себе! Вот это техника дошла! Алексей помог Ане выбраться из капсулы и проводил до самого выхода из здания, беседуя по дороге о всякой малозначительной ерунде. - Совсем забыл, -

...Одиночество бывает разным. Случается, что тебя просто бросили — это всегда временно, потому что потом обязательно появится в жизни новый человек, новая близкая душа. А бывает всепоглощающая тоска, безысходность - когда знаешь, что изменить в жизни что-либо уже нельзя, когда готов лезть на стену и бесконечно плакать, рыдать в голос! Зная, что все равно ничего из этого не поможет. Так происходит, когда умирает твой ребёнок... - Мама, мама, я через неделю дома буду! Теперь остались только дорога, поезд и - встречай! Скоро приеду!.. Ну и слава богу, ну и хорошо. Мать положила трубку старенького дискового телефона и, вздохнув, улыбнулась. Санька, сын, из армии возвращается. Три года дома не был. Моряк. Ах, сколько гордости! Соседки теперь обзавидуются. Одних разговоров около подъезда, наверное, на месяц будет. Ну и пусть судачат, не жалко, пусть чужое счастье языками перетирают... Мать встала с расшатанного стула, к зеркалу в полроста в прихожей подошла. Да, морщин, конечно, больше стало

Северин не знал, сколько времени он был без сознания. День, два, а ,может, целую вечность? Он очнулся от того, что кто-то из далекого далека будто позвал его по имени и тут же крошечная, но могучая, искорка угодила ему в самое сердце. Какая-то волшебная сила выдернула его из забытья. Вокруг было темно, холодно и страшно. Где-то далеко раздавались неясные голоса и смех. Иногда он даже слышал красивую музыку, и ему хотелось петь. Он понял, что жив, а значит, надо просто выбраться отсюда. Но как это сделать, он не знал. Надо ждать, терпеливо ждать - уговаривал он сам себя. Искорка в сердце не давала ему уснуть – она становилась все сильней с каждым днем, а он все больше верил в свое чудесное спасение , верил и ждал… Иногда его пугал страшный гул – он то отдалялся, а то был совсем рядом, и Северин дрожал от ужасающе громких звуков. Похожий гул он слышал иногда и там, в прежней жизни. Прежняя жизнь… Северин целыми днями вспоминал о ней. Тогда, в окружении многочисленных друзей, он был безме