Личная История

– Так мать-то и была больная. В мать она, видать. А отец – красавец, статный был мужчина, умный. Их любил очень. И жену, и дочь. Квартиру ему дали, а потом из-за Маши своей тут и остались они. Лечилась она в больницах постоянно. Рано отец-то ушел. А Машке – и квартира отдельная, и гараж... Дачу-то они продали. Как заболела жена, так и ... – Ой, не уверена я, не нравится мне это... , – качала головой Альбина. – Ну, дело ваше, – Клавдия разочарованно откинулась на спинку стула, – А она ведь и не уродина совсем. Приятная. Привыкнуть ведь ко всему можно. И не глупая, работает помощницей костюмерши в театре. Шить её ещё мать учила. Хозяйка квартиры, в которой шел этот разговор, работница московской сети торговли, женщина пышных форм Клавдия увещевала свою гостью – приехавшую из провинции двоюродную сестру Альбину. Сын Альбины Георгий приехал в Москву год назад. В вуз не поступил, потому как никогда и не мог учиться. Был он, в общем-то, бездарен, ленив и никчемен. Но было у него одно примечательное качество – он был очень хорош собой, умел блеснуть и знал, что нравится женщинам. Клавдия его давно б погнала с квартиры, но мать его усердно присылала ей деньги за проживание сына, а сын практически и не водился в квартире – он уж давно то с одной бабенкой жил, то –с другой. Клавдия, по своему, племянника любила, и очень хотела в Москве его устроить получше. Но подруг он искал ненадежных, частенько замужних, на работах не задерживался, жизнь альфонса его вполне устраивала. И вот пришла Клавдии идея – женить родственника на соседке, одинокой девице за тридцать, на которую, как на невесту, уж точно никто не глянет. Есть причины. И как только приехала его мать, начала работу в этом направлении. –Идея ведь хорошая. На днях вижу в авоське – одну морковку да лук тащит. Экономит. На лекарства много тратит, жаловалась. Дорогие у нее лекарства-то. И за квартиру прилично платит, квартирка-то – не моя холупа. А знаю, деньги-то у нее на книжке имеются. Вот уверена ... – А чего у ней за болезнь? – Ой, да не знаю. Родилась она у них такая. Шеи нет, руки странные – пальцы короткие, хромает так, ну... будто тянет ногу одну, – Клавдия изобразила, – Но лицо-то – ниче так, только лоб большой какой-то. А волосы – так, прям, загляденье. Мне б такие. Родители ее, сколько жили, столько лечили ее. Говорили: "А то б вообще не выросла." – Ой, батюшки! – А чего ему, Жорику-то! С лица воду не пить. Сразу москвичом станет, а ради этого и постараться, и потерпеть можно. Знаешь, сколько терпели мы, прежде чем эту комнату заиметь? А вам бы всё на блюдечке... – Да что ты! Что ты! – Альбина махала руками на обиженную хозяйку, – Благодарна я тебе век буду. И ему скажу, пускай... Разве против я? Только – за. Вот только его б уломать. Но ломать никого не пришлось. Георгий понял всё сразу и пустил свои опытные чары в указанном направлении. Долго ждать не пришлось. Соседка, особенная девушка Маша, шел которой четвертый десяток, влюбилась в Жорика довольно быстро. Ее понять было можно – в ее жизни не было ни одной, даже самой пустяковой, любовной истории. Пары теплых слов вполне хватило бы, чтоб она поплыла, а Жорик знал их куда больше. Маша придирчиво разглядывала себя в зеркале, поднимала руками веки, разглаживала лоб. Мама ей всегда говорила, что встретит и она того, кто разглядит ее красоту. Наверное, мама имела в виду красоту внутреннюю, душевную, потому что даже в период цветения девичества, расцвета не вышло. Маша была широкой в спине, ее тазовые кости с изъянами развивались неправильно, а грудь оставалась плоской, сколько б не глотала она таблеток специальных. Но зато кожа ее была гладкой и шелковистой, а глаза большие с темными загнутыми кверху ресницами. Она была инвалидом. И, как не крути, инвалидом быть ей всю жизнь. Но вот и у нее нашелся – ее принц. Который, таки, разглядел... – Маш, а ты уверена? Уж больно хорош, – смотрела на черно-белое фото Зинаида Матвеевна, костюмерша театральной труппы небольшого московного театра, где они работали. Было ощущение, что помощница держит портрет актера кино,– Может из-за прописки он? Маша выдернула у нее фотку, спрятала в саквояж и обиженно продолжила глажку. Именно из-за своей неуверенности и обиделась. Только убедила себя в том, что это любовь настоящая, а тут... – Да не обижайся ты. В тебя, конечно, можно влюбиться, но ведь ... моложе он. Да и пара ли вы? – А кто мне пара? Квазимодо, да? – Ну, что ты! –Зинаида уж поняла, что обидела невзначай, – Ладно, разве я против? Только осторожней будь. – А вы на свадьбу к нам придёте? – глаза Маши, и правда, были красивыми, сейчас они светились счастьем, – Я и Лиду позову, и Зою Дмитриевну с мужем. – На свадьбу? Придем, коль пригласишь... Ох, Машенька, ещё и свадьба будет? – вздыхала и качала головой Зинаида Матвеевна. Машу она всегда жалела. Выросла девочка в любви и заботе, беды не касалась, жизни совсем не знает. А Маша свадьбу хотела. Соседка тетя Клава, считай, сваха, познакомившая ее с будущим мужем, ее поддерживала. – Давай, давай, Машенька. Первый раз ведь замуж идёшь. – И последний, тёть Клав... – Ну да, ну да... И мать Георгия поможет. Свадьбу решили сыграть в Машиной квартире. Зал у нее просторный. Кое-что Маша заказала в столовой, кое-что готовить решила сама. Она сняла с книжки почти все деньги, хвасталась закупками Зинаиде Матвеевне. Та ее от расходов лишних остерегала, но Маша слушать ничего не хотела. Немного денег подбросила и будущая свекровь. Но Клавдии высказала – зачем свадьба, коль это фарс? Вынужденно, закусив губу, отдала деньги. Пусть фарс будет с эффектами. А Маша мечтала – хотела настоящую свадьбу, достаточно сытную и веселую. Как у всех. Как у здоровых ее подруг. И даже Зинаида Матвеевна махнула рукой: пусть, и правда, девка порадуется. Платье Маша желала непременно белое и пышное, фату – длинную. Шить всё решила сама. В эти дни Маша летала на крыльях. Она даже хромать стала меньше. Смотрела куда-то вдаль, мимо людей, ничего не слышала и замирала от своих мечтаний. А вот жених много работал, и даже уезжал в командировку. Маше его было жаль. Потому что на работе его не понимают, очень вредная начальница попалась ему. Вот, прям, убила б, до чего вредна! Поведал он невесте о своих материальных трудностях, и Маша достала из своих сбережений часть денег, отдала ему. А он ... Он был ей благодарен – хотел даже руку поцеловать, ее широкую руку с толстыми короткими пальцами. Но лишь склонился, замер и прижал руку ее к своему лбу. Друзей у Маши было немного. Но на свадьбу свою позвала и коллег-едва знакомых. Хотелось всем кричать о своем счастье. В пышном платье и фате она была похожа на приземистое облако. Жених – с розой в петлице и лакированных туфлях был до того хорош, что Маша пустила слезу. Как же ей повезло! Пускала слезу и Зинаида Матвеевна. Взгляд жениха на невесту – говорящий взгляд. После ЗАГСа водрузились все за столы, а когда кричали "Горько", жених прикрывался фатой невесты. – Не мухлюй, не мухлюй, в губы давай! – крикнул сосед дядя Митя. И Жорик впился в губы Маши, и даже повертел ее, как куклу, косясь глазами на гостей – смотрите мол: легко. И ничуть не противно. На свадьбе Маши гуляли и молодые практикантки из театра. И когда свадьба зашумела, жених оказался меж ними. Он их смешил, подливал им вино в бокалы, чокался. Они звонко заливались смехом. А потом он потащил одну из них танцевать. Жорик как будто вдруг забыл про невесту, верней уж, жену, вообще забыл – зачем он здесь. Его одёргивала мать, стыдила Клавдия. А Зинаида Матвеевна видела, как он в подъезде отчекнул руки матери, фыркнул что-то ей в ответ и направился в квартиру. Только опять не к молодой жене, а к своим новым подружкам. Кто-то из гостей пытался вразумить жениха, завязалась драка. Но драчунов быстро растащили. Свадьба погудела и начала таять. Остались только самые стойкие. А Маша ... Маша, сидела в сторонке. Потом стащила фату, ушла на кухню и начала мыть посуду, потихоньку стряхивая слезы с курносого носа. Мать Георгия и сваха Клавдия крутились тут же, возле Марии, успокаивали ее и оправдывали жениха. От этого становилось только хуже. Мария молчала, кивала, соглашалась, ковыляла по кухне и продолжала плакать. Наконец, разошлись все. Жорик ушел провожать гостей, был он уже изрядно выпивши. А Маша все выглядывала в окно, поджидая. Высмотрела все глаза, а потом с грустью обвела глазами свое жилище-содом, стащила свадебное платье, переоделась и направилась на его поиски. Она бродила по ближайшим улицам без всякого плана, смотрела по сторонам, как будто Жорик мог оказаться где-то тут. Приходило осознание. Становилось больно до реальной рези в сердце. Так и пришла она на Краснохолмский мост над каналом. Машины изредка проносились под фонарями моста, пешеходов не было. Вода внизу казалась черной, и бездной своей тянула к себе. Маша остановилась посреди моста. Она уж поняла, что совершила ошибку. Ночной весенний воздух разогнал туман в голове. Ей, как птице, крылья которой утонули в грязи, хотелось стряхнуть эту грязь и взлететь. Вся ее любовь – красивый фантик, в который завернули какую-то гадость. Как права была Зинаида Матвеевна, и как стыдно теперь перед ней ... Она наклонилась над перилами. Казалось, вот-вот полетит. И так свободно было здесь. Свободно и легко меж жизнью и смертью. Маша не умела преодолевать такие преграды, не смогла б забросить ногу. Но ей нещадно хотелось туда – как птице из клетки – на свободу. А может к маме и отцу, подальше от этой лживой жизни... Она подпрыгнула, ещё б чуток и перевалилась вперед ... – Э! Женщина! Вы что? Вы... Осторожно! За плечо ее придерживал молодой высокий парень в светлой рубашке без рукава, помог спуститься. Маша пришла в себя, огляделась – чуть поодаль стояла девушка в большом пиджаке не с ее плеча, смотрела с испугом. – Что? Я... Нет, я не... Просто на воду засмотрелась. – А может... – он посмотрел на подругу, как будто спрашивая разрешения,– Может Вас домой проводить? – Нет. Я сама. Что Вы... Девушка подошла ближе. Глаза ее были узкими, скулы – высокими. – Возьмите, – она протянула Марии букетик белых цветов. – Не надо, спасибо. Это же Ваши, – Маша приходила в себя. – Возьмите, возьмите! – девушка сунула букет ей в руки, Мария вдохнула аромат,– А пойдемте с нами прогуляемся. А? Мария показала на свою ногу. – Я хромая. Плохо хожу... –А мы и не спешим. Пойдёмте... Мария ещё поотнекивалась, но все ж сдалась. – А мы поженились сегодня, – поделилась девушка. – Правда? Поздравляю. Вы – счастливые. О себе Мария умолчала. Она, вероятно, чтоб убежать от своих дум, интересовалась ребятами, спрашивала о них. Оказалось, что девушка Гузель– узбечка, а парень Миша – русский. И ее родители, и его отец не одобрили брак детей. Мать Михаил потерял рано. Свадьбы у них не было, просто расписались. Денег не было тоже. Обоим остался год до окончания учебы в вузах. Жили они в разных общежитиях, и в первую брачную ночь им просто некуда было пойти. Они гуляли по Москве, совсем не знали – как будут жить этот год до распределения, но были счастливы. Они были так светлы, открыты и радостны сейчас, что, казалось, радость эта расточается вокруг. Светлая история этой пары стала контрастом ее истории. Возможно, именно поэтому Мария вдруг, неожиданно для себя самой, предложила им снять у нее комнату. Родня ей уж давно говорила, что квартира ее – ее хлеб, но Мария всегда стеснялась и побаивалась чужих. А тут... Молодожены переглянулись. – Это провидение какое-то – что мы с вами встретились, – качала головой Гузель в удивлении, – Мы ведь как раз и говорили с Мишей о жилье. А дорого? Они договорились о цене быстро. Потом проводили Машу до дома и расстались с ней до поры до времени. И почему-то Маша пришла домой уже спокойная. Уснула быстро, не ожидая своего загулявшего в первую ж брачную ночь молодого мужа. Засыпая, она думала о ребятах. Утром проснулась от стука. Продрала глаза, пошла открывать. Ее новоявленная свекровь и сваха Клавдия пришли помочь с уборкой. Они лебезили, хвалили свадьбу, благодарили ее за организацию, ругали и оправдывали Георгия. Хором говорили, что выпил он лишнего, уснул у родственников, а утром – вызвали на работу. – Ты уж прости его, Машенька. Мужики ведь они такие. Как дети... Семейная жизнь – штука нелёгкая. Прощать надо. Клавдия говорила и говорила. Протирала тряпкой, снимала многочисленные клеёнки с длинного стола и говорила. Порой – сущую ерунду. И Маша всё больше убеждалась, что соседка считает ее не больно умной. Не стоит, мол, утруждаться в объяснениях – этой и так сойдёт. – Ты теперь, считай, дочка для Альбины-то. Так слушай, что мать говорит. Мать ить плохому не научит. – Верно-верно, – Альбина прятала глаза, хватала посуду, бежала на кухню. – А вот с пропиской не тяните. Ведь Москва это. Сама знаешь, с пропиской-то дела Жорика сразу в гору пойдут. – Да-да, да-да, – кивала Альбина. – Решим. Вот сейчас брат приедет..., – тихо, не поднимая головы, ответила Мария. Она мела пол. – Какой брат? Обе, забыв о делах, повернули к ней голову. Маша спокойно мела и молчала. Она ещё не придумала ответ, потому что и брата-то только что придумала. – Какой брат, Маш? – Сводный. У отца ещё сын был от другой женщины, он моложе меня. Клавдия упала на табурет и чуть не съехала мимо, ухватилась за стол, стол поехал. Маша поддержала ее. – А чего ж ты не говорила? – Альбина хлопнула себя по бёдрам. – Да отец не афишировал. Все таки ... Ну, сами понимаете. – А чего ж брат на свадьбу не приехал? – Далеко он. Они с женой в Узбекистане живут. Она оттуда. Вот теперь в Москву переезжают. Здесь жить будут. – Где? – Здесь. Это ж его отца квартира. – Как это – здесь? Ты ж замуж вышла... Маша! – Так ведь... Всем места хватит. Клавдия вдруг завопила громко, раскачиваясь на табурете полным телом, размахивая руками и смеясь. – Ох и ну...ох и ну... Родственнички на Московскую квартирку набежали. Поняла я всё. Поняла! Эх, ты! Кулёма ты, Машенька. Обманывают тебя, вокруг пальца водят. Они сейчас приедут, а потом – пропиши. А потом детей тут родют, и ты их уже не выставишь. Ха!Выставят они тебя! На это и расчет. Узбеки, они такие ... Ты ж инвалидка. Думают, легко тебя обдурить-то... Вот те и на... Говоря это, она смеялась, держалась за живот. А потом вдруг резко поменялась в лице, сдвинула брови и продолжила уже грозно: – Но мы не дадим в обиду тебя! Пусть не думают! Теперь ты – наша родня. Ох, ещё и поборемся! – она потрясла полным кулаком, – Понаедут ... родственнички... – Срочно, срочно надо Жорика прописать. Чтоб понимали – есть у тебя защита, есть! – вставила свекровь. Маша продолжала мести, беспокоилась за разбитый свадебным весельем паркет, пожимала плечами. Она ждала квартирантов – Мишу и Гузель. Хотелось, чтоб к их приезду дома было чисто. Она любила свою квартиру. Мама старательной была хозяйкой. Она шила шторы. А кухонные – в крупную красно–белую клетку, шила уже сама Маша. И такие же подушки на стулья. В просторном, под тридцать метров, зале стояла модная польская ореховая стенка, заполненная книгами, бар-торшер, современная тахта. Для скромной девушки, какой была Маша, квартира эта была почти шикарной. Три комнаты и просторная кухня. Мария понимала, что обманывает тетушек, но не могла остановиться. Жорика она уже не ждала. Её "защита" появился лишь на третий день. Винился, клялся, что больше такого не повторится и опять ругал начальство. От него пахло женскими пряными духами и сигаретами. Он спросил и о брате, но слушал ответ без интереса: жевал, смотрел в окно. После ужина Маша включила ему телевизор. Он развалился на диване, сидел, широко расставив коленки, вот-вот задремлет. Маша ушла в спальню. Через минуту он заглянул туда, Мария раздевалась, оглянулась. – Маш, а мы это... Будем? Или... – Нет, – она стянула свитер, оголяя широкую спину в белой сорочке, – Я же – калека. Она сказала это спокойно, прекрасно понимая, что облегчает ему жизнь. – Да? Ну ладно..., – мигом исчез, и через минуту она уж услышала его храп. А Маша лежала и размышляла о разводе. Интересно – как это делают? Сложно ли будет? Теперь Георгий появлялся каждый вечер. Мать его уехала домой. И теперь Клавдия носила им пирожки, и все зудела о прописке. – Ох, молодые, прям завидую. Всё у вас впереди! Всё хорошо. Только с делами не тяните, не тяните... В паспортный-то стол когда? – А мне ещё паспорт не вернули, тёть Клав. И это была частичная правда. В день регистрации паспорт Маши забрали для смены фамилии. Наверное, он был готов, но Маша не спешила забирать. Говорить с Жориком им было не о чем. Он старательно играл роль заинтересованного в браке мужа, но Маша видела, как роль эта ему неинтересна. Она понимала, как крепко ухватились новые родственники за идею прописки в квартире и боялась перечить в открытую. Родня ее далеко, коллеги – тоже, а эти – вот. Уже залезли в ее жизнь в обуви, считая, что ею можно управлять, как глупой куклой. Маша боялась, кусала ночами губы и слушала храп нового мужа за стеной ... *** Иногда судьба ведёт странным путем. Но людей, с которыми пройдем мы жизненный путь, выбираем именно мы сами ... сердцем своим. Получается – из-за него всё, из-за сердца, ну, или – благодаря ему. 2 Часть >>Здесь 

Однако, родителя ее, который обычно в это время увлеченно работал над своей диссертацией, и там не было. - Федор! Я чего не понимаю. Где наше светило?! – Юля удивленно уставилась на кота. Если бы отец куда-то собирался, то он обязательно предупредил бы Юлю. У них был уговор – один всегда должен знать, где другой. Это была оправданная осторожность. Мало ли, что случится?! Отец Юли, Андрей Петрович, несмотря на все свои выдающиеся достижения на ниве науки, человеком был весьма рассеянным и нередко забывал о чем-то важном. Что, впрочем, никогда и ни в какой мере не касалось Юльки. Забыть, на какой остановке надо выйти или перепутать автобус? Запросто! Не вспомнить, какие продукты есть в холодильнике, и купить лишних полкило сосисок – сколько угодно! Федя будет только рад. Но школьное расписание дочери или номера ее подруг и классного руководителя, Андрей знал наизусть и мог процитировать в любое время суток, вне зависимости от цикла сна и бодрствования. Разбуди его – отбарабанит без ошибки и сразу! Юля знала, для отца в этой жизни есть две вещи, которые он ценит и любит. Первая – это она сама, и, по значимости, для отца не было ничего важнее. Второй была его любимая физика. Почему Юля думала, что ее отец любит больше, чем науку? Все просто. Когда она родилась, и Юлина мама решила, что материнство – это не для нее, отец бросил все и взял на себя заботы о ребенке. Юля почти не знала маму. Та уехала, когда девочке едва исполнился год. Да и до этого времени Юлька ее видела не очень часто. Они жили с папой у бабушки, а мама лишь проведывала Юлю иногда. Чмокала в щечку, дарила какую-нибудь дорогущую куклу, которую бабушка тут же убирала подальше, ворча, что ребенку нужны игрушки по возрасту, и снова исчезала надолго. Мать Юли была певицей. Имела превосходное сопрано, амбиции, и вовсе не собиралась тратить свою бесценную, по ее собственным словам, жизнь на пеленки и распашонки. Талант ее был неоспорим, и Юлькиной матери предложили переехать в столицу. Думать она даже не стала. Оставила дочь на мужа, и укатила строить карьеру, клянясь каждому встречному, что все это только ради ребенка. А Юлька, между тем, росла. Набивала шишки, устраивала концерты, когда лез очередной зуб, училась ходить… И то и дело норовила назвать мамой хоть кого-нибудь. Бабушка эти попытки пресекала сразу, отец обзаводиться новой женой не спешил, и Юлька придумала выход из сложившейся ситуации, который показался ей вполне уместным. Она стала называть отца – мапа. Ей не казалось это странным, ведь именно он склонялся над ее кроваткой, когда она просыпалась ни свет, ни заря и приветствовала солнышко. Именно он уговаривал ее съесть хотя бы ложку каши, дразня бананом, и ловко запихивая в рот голосящей от обиды Юльки столь не вдохновляющую ее еду. Кашу Юлька терпеть не могла! Ни в каком виде! И в детском саду, когда все ее одногруппники старательно возили ложкой в тарелке, она проявляла чудеса изобретательности, находя самые неожиданные места и варианты, чтобы избавиться от ненавистной каши. Воспитатели и нянечки, раскусив, кто удобряет цветы не по правилам и пачкает игрушки, набивая то барабан, то игрушечный домик кашей, переговорили с Юлькиным отцом, и тот решил эту проблему. С тех пор Юлька в сад приходила уже сытой. Завтраком ее кормил отец, изобретая то какие-то немыслимые оладьи, то шоколадную шарлотку, то блинчики. Все, для того, чтобы ребенок не сидел голодным до обеда. Воспитатели ворчали, говоря, что это баловство, но Андрей Петрович стоял на своем – если ребенку не нравится давиться кашей, то и не надо! Есть и другие продукты питания. Юлю такой подход отца к ее воспитанию, как это ни странно, нисколько не избаловал. Она любила его настолько сильно, что слушалась всегда и во всем. Ее не нужно было наказывать. Андрею достаточно было просто покачать головой укоризненно и вздохнуть: - Эх, дочка! Что ж ты так… И у Юльки не возникало ни малейших сомнений – то, что она натворила, по шкале «возмутительных происшествий» тянуло, как минимум, на десятку. Она извинялась и старалась сделать так, чтобы папа понял – она больше не повторит ошибки. Бабушка, пока была жива, таких методов воспитания не одобряла. - Избалуешь ты ее, Андрюша! Нельзя так. - А как можно, мам? Ты тоже меня не порола и на горох не ставила. Объясняла. - Ну почему же. Было раз, что об тебя розгу обломала. И до сих пор считаю, что права была. - Это, когда я с Пашкой удрал на водохранилище купаться, а тебе ничего не сказал? - Именно! Я тогда чуть с ума не сошла! Откуда мне было знать, что вы там поругаетесь? Да еще и из-за Маринки! Гляжу – идет Пашка. Один. Спрашиваю у него - где ты? А он мне спокойно так отвечает, что не знает, утоп ты уже или еще плаваешь! Безобразник! - Ох, мам! – смеялся Андрей. – Ты об него тогда весь веник обломала! Он его до сих пор помнит! - Значит, впрок пошла наука! Это хорошо! А то не был бы твой Пашка сейчас капитаном! Но, знаешь, что, сын? Лучше бы вы тогда не ругались… Может, и сложилось бы все по-другому… Слишком много на себя Маринка брала всегда. И друзей рассорить, и ребенка бросить вот так, как котенка какого… Неправильно это все. Не по-человечески! - Знаю, мам! Но давай мы не будем об этом говорить, а? Вдруг Юлька услышит? - Да и пусть слушает! - Нет! – Андрей был тверд. – Нельзя ей о матери плохо говорить. Правду – да. Но без оскорблений и унижения. Половина в Юле от нее… Как ни крути… Бабушка правоту Юлькиного отца не то, чтобы признавала, но помалкивала. Даже, когда Юлька спрашивала что-то о матери, предпочитала отшутиться и отправляла внучку за ответами к отцу. - У него спрашивай! Он твою маму лучше знал. Держи пирожок! И не морочь мне голову! Бабушки не стало, когда Юльке исполнилось четыре. И с тех пор они жили вдвоем с отцом в большой гулкой пятикомнатной квартире в самом центре города. Квартира эта досталась Андрею от отца. Тот был директором завода, которому отдал всю свою жизнь, вплоть до последней минуты. Сердце его остановилось, когда Юлькин дед проводил очередное совещание, гадая, удастся ли сохранить предприятие в условиях перестройки. Завод выстоял, благодаря плану, который, пусть и недоработанным, остался после его ухода. А Юлькиному отцу пришлось взять на себя ответственность за маму, которая совсем растерялась после ухода любимого мужа. В себя Юлькина бабушка так и не пришла толком. Болела, тосковала, и ушла очень рано, сетуя на то, что не сможет дать внучке того тепла, которое так нужно ребенку, пока он растет. В семь Юлька научилась мыть пол и жарить яичницу. В восемь – сама собиралась в школу и готовила завтрак себе и отцу. А в десять была совершенно самостоятельной единицей, с четко расписанным на день графиком занятий и тренировок, и обязанностями, которые они делили пополам с отцом. Юлька убирала гостиную и спальни, а за отцом оставалась кухня, кабинет и места общего пользования. Готовили они по очереди. Единственной обязанностью, которую Юлька отказалась делить с отцом, был уход за котом. После того, как Юлька притащила в дом подобранного ею на помойке блохастого тощего котенка, она решила, что если уж судьба дала ей шанс заботиться еще о ком-то, кроме папы, то нужно делать это как следует и не отлынивать. А потому, все, что касалось ухода за Федором, было только ее обязанностью и привилегией. Андрей лишь радовал иногда кота внеплановыми закупками не слишком полезной еды, за которую дочь его ругала, запрещая баловать и так не в меру толстого хвостатого. Кот, взирая на растерянную Юльку с надеждой, четко читающейся во взоре, не выдержал и тронул ее лапой за ногу. - Что ты, Федя? Голодный? Ладно, идем! Может, папа в магазин вышел? Куда он мог деться посреди дня? Ответ на Юлькин вопрос нашелся почти сразу. На кухонном столе лежала записка: «Юля, меня вызвали на кафедру. Буду поздно. Федора кормил. Будет просить – не верь! Врет! Папа» Все встало на свои места, и Юлька успокоилась. Значит, с отцом все в порядке и переживать не о чем. Нужно пообедать, сделать уроки и сгонять на тренировку. Сдернув с веревки сушившийся на балконе купальник, Юлька запихнула его в сумку, с которой ходила в бассейн, и глянула на часы. Успеет…

Осторожненько ступая по досточкам и вдавленным в грязь кирпичам, тетя Катя добралась до канавы и глянула вниз. На дне ее, в коричневой жиже, барахтался облепленный грязью мужчина, безуспешно пытаясь встать на ноги, оскальзываясь и падая. - Ух, ты! - доносилось из канавы - Уф! - И чего же это ты, милок, так набрался? - с укором проговорила тетя Катя. Мужичок поднял к ней запачканное глиной лицо и, вздохнув, ответил: - Бес попутал, матушка. - Вот то-то и оно, - покачала головой тетя Катя. - Мой-то, покойник, тоже все путался, пока под поезд не угодил в пьяном виде. Давай, что ли, руку. Помогу. - И тетя Катя наклонилась над канавой. Канава была не глубока, но стенки ее после дождя стали скользкими и липкими. С трудом найдя куда поставить ногу, пьянчужка выполз из нее на брюхе и уже на твердой земле поднялся. - Измазал я вас, матушка, - пробормотал он смущенно. - Благодарю. Кабы не вы, так бы там и сидел. - Какая я тебе матушка, - вытирая руки об траву, прокряхтела тетя Катя. - Екатерина Федотовна я. А ты кто будешь? - спросила она распрямляясь. - Ангел я, Екатерина Федотовна. - покаянно опуская голову, поведал спасенный. Глиняная жижа облепливала его всего, стекая по пиджаку и хлюпая в ботинках. - Все вы - ангелы. - фыркнула тетя Катя и вздохнув, спросила - Жена то хоть есть? - Нету, матушка, - слезно отозвался ангел. - Нету! - Пойдем ко мне, что ли. - поглядев на смиренно ковырявшего ботинком грязь, сказала тетя Катя - Обчистить тебя надо. После смерти мужа (хороший был человек, только пил много), тетя Катя осталась одна и, хоть была еще молода и привлекательна, пары себе так и не нашла. Слыла она грозой окрестных улиц, и мужики невольно втягивали головы в плечи, когда слышался ее громовой голос. Была тетя Катя сильна, как грузчик, и необычайно впечатлительна. Растрогать ее можно было буквально до слез. Двух своих кошек - Турку и Бирку - она обожала и отдавала им всю свою нерастраченную ласку. - Во дворе не шуми, - подходя к дому, строго сказала тетя Катя. - Спят еще люди. Повезло тебе, что я с ночной смены шла - заметила, как ты в канаве купаешься. - Ой, повезло, матушка, иначе не скажешь. - Да какая я тебе матушка?! - прошептала гневно тетя Катя, вталкивая мужчину в свой палисадник. Отмывшись, пьянчужка оказался похожим на колобка: ниже тети Кати, пухленький, румяный, с развеселыми голубыми глазами и каштановыми кудряшками, обрамляющими сияющую лысину величиной с блюдце. Веяло от него чем-то уютным, домашним и, поглядев как он пьет чай из блюдечка, натянув на себя большую тельняшку покойного мужа, тетя Катя тоскливо вздохнула и пододвинула ему варенье. - Благодарствую, Екатерина Федотовна, - отставляя пустую чашку, сказал спасенный. - Как звать-то тебя? - спросила тетя Катя, сообразив, что за стиркой забыла узнать имя гостя, тихо сидевшего в углу, прикрывшись газеткой. - Матвей, матушка, Матвей. - А отчество? Не мальчик ведь - на имя отзываться. - Отчество? - Матвей почесал лысину пальчиком, словно вспоминая. - Семенович! - радостно отозвался он, наконец. - Ну, вот что, Матвей Семенович, - вставая из-за стола, сказала тетя Катя - Завозилась я тут с тобой, а мне поспать надо. Вечером у племянницы именины, надо поздравить. - Как же я пойду, матушка? Одежда ведь моя мокрая, - встревожено спросил Матвей, глядя как хозяйка убирает со стола посуду. - Да кто же тебя гонит? - усмехнулась тетя Катя. - Я лягу, а ты, вон, хоть газетку почитай. А то и сам ложись на диванчике. Я тебе простынку дам. Отоспишься. Болит голова с похмелья? - Болит, матушка - отозвался Матвей. - А разбудить тебя когда? - А я сама поднимусь. Привыкшая. - и тетя Катя, достав из шкафа простыню и подушку, вручила их Матвею. - Пледом укроешься. - А не боитесь, Екатерина Федотовна, вот так мужчину у себя в доме оставлять? - Был бы ты мужчина, - вздохнула тетя Катя. - А так смех один. А украдешь чего, так тут и красть особенно нечего. И она величественно и устало поплыла в соседнюю комнату. Скрипнула большая кровать - под весом тети Катя прогнулась панцирная сетка - и все стихло. Матвей Семенович пошептал что-то в окошко, горько вздохнул, перекрестился и, постелив себе на диванчике, свернулся калачиком. Вечером тетя Катя принарядилась. Сделала прическу, платье новое из шкафа достала, глаза и губы накрасила. Не Баба- Яга какая-нибудь, а ягодка в самом соку. - Я, Екатерина Федотовна, часы починил, - поглядывая на похорошевшую тетю Катю и краснея, сообщил Матвей Семенович. - Ой, какая умница! - всплеснула руками тетя Катя, услышав как на кухоньке закуковала кукушка. - Ну, спасибо, удружил. Обернувшись от зеркала, тетя Катя взглянула на Матвея. Тот умильно улыбнулся и снова потупился в пол: в тельняшке, брюках не по росту, в шлепанцах на босу ногу, было в нем что-то беспризорное и трагическое. "Мужик, он и есть мужик, - подумала тетя Катя. - За всяким мужиком глаз да глаз нужен." По своему истолковав ее молчание, Матвей начал собираться. - Мне, Екатерина Федотовна, пора. Одежда моя высохла. Благодарствую. Простите за неудобство. Пора. - Да куда же ты пойдешь? - спросила тетя Катя тихо и села на стул, потому что ноги ее держать перестали. Потоптавшись у дверей, Матвей Семенович зашмыгал носом. - И то верно, матушка, - пробормотал он. - Идти-то мне некуда. Нет у меня тут никого. - И он с надеждой вскинул на нее голубые глаза. - Оставайся, - решила тетя Катя. - На работу тебя устрою. Нам сторожа на складе нужны. Не объешь. - Я, матушка… - начал, было, Матвей. - А теперь одевайся, опоздаем к племяннице. Вольно вздохнув от принятого решения, тетя Катя принялась обуваться. - Но, чур, не пить! - потребовала она у Матвея, ловко повязывая ему галстук мужа. - А то… - Что ты, что ты, матушка, - залепетал Матвей, вися на галстуке. - И не называй меня на людях матушкой! Вечером кровать скрипела еще сильней. Не скрипела, а пела, как во времена, когда жив еще был тети Катин муж, горький пьяница, но человек хороший, душевный. Матвей тоже душевным оказался. Даже, надо сказать, деликатным. В гостях ухаживал как настоящий кавалер. И не пил! Ни капли! Когда предлагали - испуганно отмахивался и косился на тетю Катю. - Ты кем будешь-то? - шепотом спросила тетя Катя, толкнув в бок пригревшегося Матвея. - Часовщик? - Ангел я, матушка. Самый что ни на есть настоящий, - так же шепотом ответил он. - Ну, да. Ангел. Скажешь тоже. Что же ты в канаве валялся, раз ты ангел? - Все они, матушка, - черти полосатые, - горько вздохнул Матвей. - Отправили меня одну бабушку в рай проводить. Хорошая была женщина. Добрая. Ну, соседи, родственники, туда - сюда, поминки. Пьют, плачут. Истории разные про покойницу вспоминают. Дай, думаю, успокою их. Уж больно они по покойнице убиваются. Скажу им, что ей теперь лучше, чем собравшимся. Ну, я в человека и обернулся. А чертям только того и надо. Пошли воду мутить. Не успел оглянуться, как напился. - Ох, ты, Господи! - вздохнула тетя Катя. - Язык у тебя без костей. Что ж ты, если ты ангел, не улетел обратно? - Так я не могу, матушка. Черти крылья сперли, окаянные. - Ох, спи уж, окаянный, - пробормотала тетя Катя, которой сквозь дрему рассказ Матвея показался сказкой. Так они и зажили. Матвей письма писал, говорил, что просит крылья прислать, если опять на землю случится оказия. Но, то ли в рай сейчас кандидатов нет, то ли почта до небесной канцелярии долго идет, - зима наступила. Тетя Катя Матвея сторожем устроила, вместе на смену ходили. Дома Матвей всю мужскую работу переделал, на базар с тетей Катей ходил, тяжести ей носить не позволял, за кошками смотрел. - А что, если нам ребеночка завести? - говаривал он, пристраиваясь к тете Кате под бочок в теплой постели. - Я, видно, тут останусь, зажили бы как люди. - Да, ну тебя, - смеялась тетя Катя. - Какой еще ребеночек? Старая я. - Ты у меня, матушка, в самом соку - отзывался Матвей. - А потом, я все же, какую никакую силу имею. Ну-ка мы чудо сотворим? - Сотворим, сотворим, - смеялась тетя Катя и тушила свет. Однако посмотреть на свое творение Матвею не пришлось. Однажды утром, аккурат, когда они с работы вернулись, и Матвей жену спать уложил, в дверь постучали. Тетя Катя слышала, как Матвей дверь открыл и на кухне с кем-то шептался. Потом сон ее сморил, да такой крепкий, что как ни звал ее Матвей, как ни тормошил, а толком разбудить не смог. - Пора мне, Катерина Федотовна, - сказал он, гладя жену по щеке. - Не обессудьте, что так вышло. Крылья прислали. На базар мы вчера собирались, так я сходил. Берегите себя, Катерина Федотовна, я, как смогу, пришлю весточку. С тем и ушел… Тетя Катя проснулась уже под вечер. Странный такой сон ей случился, что хотела раньше глаза открыть, да не смогла. На кухне сумки стояли с картошкой, бураком, ну, в общем, все, что надо было. Зарплата Матвея лежала, что недавно получил. А самого его не было. Только те вещи и пропали, в которых его тетя Катя из канавы вытащила. А на полу, у двери, пара перышек валялись. Белых таких, лебединых. Посмотрела на них тетя Катя, села и завыла. Кем бы там Матвей ни был, а "чудо" они все-таки сотворили, и ожидалось оно к октябрю. Родила тетя Катя мальчика. Голубоглазого. Митей назвали. И до чего шкодливый ребенок получился - сил нет. Однако, умный да ласковый, к матери так и льнул. Как на ножки встал - тете Кате письмо пришло от Матвея. Писал, что за оплошность его и позорное поведение, был он сослан облака считать. Писал, что очень, мол, тоскует, только вот вырваться нет никакой возможности. Тетя Катя повздыхала немного и спрятала конверт в ящик с документами. Обратного адреса Матвей не указал, куда было писать, что сын родился? Однако Матвей каким-то образом о потомстве узнал. Летом, как раз когда тетя Катя Митькины вещи во дворе вывешивала, явился он. В пиджачке своем, в ботиночках, пуговицы на рубашке оборваны, глаза сияют. - Сбежал я, Катерина Федотовна, - говорит. - Страсть захотелось на мальца поглядеть. - Ну, погляди, погляди, - отозвалась она, да и съездила его мокрой Митькиной майкой прямо по физиономии. По глазам его бесстыжим. Весь двор видел. Потом уж она расплакалась и в дом его повела. Он ей все объяснял чего-то. Так и живут. - С причудами он у меня, - говорит Екатерина Федотовна. - Но мужик хороший. Часто я эту пару вижу. Она - статная, яркая, все такая же красивая, гордо плывет по улице, а рядом Матвей - пониже ее, лысина в ореоле кудряшек, животик, глаза сияют. Ведет ее под ручку, как королеву. И Митька рядом. Не знаю, ангел его папа или нет, а мальчишка точно чертенок получился. Но, красивый, голубоглазый. Автор: Елена Савранская ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Семья благополучная, Иван, муж Веры работал на хорошей, руководящей должности, Вера там же, бухгалтером. Кристине ни в чём не отказывали, взяли её двухнедельную, никто и не знал, что Кристина не родная, кроме матери Ивана, она работала в системе здравоохранения, большой чиновницей, связи были, немного воспользовалась своим служебным положением и...прожившие до тридцати лет супруги, получили дочку. Маленькую, пухлую, розовощёкую дочку, с круглыми пятками, с завитушкой над лбом, самую родную и любимую девочку. Даже Верины родители, которые живут в Иркутске, не знали, что Кристина не родная, ни одна живая душа. Мама корила Веру, за то, что та промолчала про беременность. - Боялись сглазить,- сказала, Вера в оправдание. -Ну конечно, мать родная сглазит...Конечно, мы же тёмные, куда уж нам... Но обиды потом забылись, Кристина стала любимой внучкой. Так и было бы, да вот..незадача или как сказать правильно? Зачастил вдруг Ваня в командировки, и всё правда, и всё так, Иван Васильевич в командировку ехал...Да вот только, ехал он и ехала Марина, его секретарь. Что здесь такого, скажет кто-то, ведь Марина секретарь, у них служебные отношения, она его правая рука. -Ну да, молодая, улыбчивая, без проблем, без излишнего житейского багажа с хваткой акулы, с грацией пантеры... -Вера, - Иван не может скрыть ликования, - Вера, я ухожу от тебя. Оставляю вам с Кристиной квартиру, извини, так получилось. Вера сидит с открытым ртом. Не то чтобы это стало шокирующей новостью, подсознательно она ждала этого, этот маскарад должен был когда-то закончиться, но! Вера думала, что Ваня опомнится, сбросит с себя пелену этой любовной лихорадки и всё вернётся на круги свои, но нет... Так, как думала Вера, так не случилось. - Вань...может подумаешь? -А я подумал, Вера, я миллион раз подумал. Я вам с Кристиной оставляю квартиру, себе забираю загородный дом, деньги на обучение Кристины, я так же буду давать... -Как ты быстро дочь стал называть по имени, Вань. -Ннне придирайся к словам, Вера, - Иван поморщился, - у меня скоро родится ребёнок, сын, понимаешь! Мой сын! Неужели я упущу такой шанс, Вера? Это надо быть глупцом, молодая красивая жена, здоровая, которая подарит мне сына, ведь ты не могла родить мне ребёнка, Вер. А она...сын, понимаешь, свой, родной... Вера сидела с окаменевшими плечами и смотрела на этого уверенного в себе, молодого, красивого мужчину. За что он так с ней? С дочерью... Она сидела долго на кухне, смотрела в точку на столе, плакать сил уже не было. Кристина, вдруг спохватилась Вера, где дочь. Телефон был отключен. что-то случилось, она набрала Ивана. -Вер, придёт, она подросток, ничего страшного, не беспокой меня по пустякам! Не звони мне, слышишь? Только по делу, ты же не хочешь искать себе новое место работы? -Кристина пропала, наша дочь. -Вера, я ещё раз прошу, не звони мне, решай саам свои проблемы. И...она мне не дочь, только по документам. Пока Вера металась, обзванивала всех, Кристина нашлась, она пришла, с холодными глазами, отстранённая. -Кто моя мать? -Я...Я не знаю, дочь. -Не называй меня так, слышишь? Я не твоя дочь. Кто моя мать? Тупая малолетка залетевшая от случайного дружка, наркоманка? Алкашка, кто? -Я не знаю, Кристиночка дочка... С этого дня всё и началось. Нежелание дочери учиться, дурные компании, притоны. Девочка, отличница, с прекрасным музыкальным слухом, с тонкими пальчиками, мечтавшая стать известной пианисткой, превратилась в чудовище, она будто намерено убивала себя. -Кристина, прошу, опомнись, за что ты меня ненавидишь? -Тебя? - пытаясь с концентрировать внимание на лице матери, девчонка глупо улыбается, - мне плевать на тебя, я себя убиваю, я биомусор, понимаешь? Такие, как я...они не должны жить на этой земле, так что дорогая мамочка, - Кристина с ненавистью выплёвывает эти слова, - не старайся перевоспитать меня, у меня гены, понимаешь? С меня толка не будет... Живи спокойно, а я... -Да что за...-Вера так рассердилась, она схватила дочь и начала её трясти, - прекрати, слышишь? Сейчас же прекрати! Они плакали обе в обнимку, много пришлось Вере пережить, но она победила. Не сразу, но всё же вытащила дочь из этой ямы... Иван? Видимо счастлив, Вера уволилась оттуда, не смогла жить, не смогла видеть его счастье, а он счастлив. Ну и пусть, рада за него. Постепенно Кристина пришла в норму, она даже восстановилась в музыкальной школе, не представляла свою жизнь без музыки и попросила у матери прощения. -Мама, прости меня...Я тогда как услышала что говорит...Иван, назвать его отцом Кристина больше не смогла. У меня всё перевернулась, я же считала вас чуть ли не богами, да, как и каждый нормальный ребёнок, а потом...Потом я решила, что недостойна вас, тебя... Я нашла её, ту которая родила меня, нормально живёт, сказала, что не жалеет ни о чём, не хочет со мной общаться, кто отец не сказала...Да и плевать, Иван отец, а ты мама. Всё, на этом поставим точку. И будто не было притонов этих дурацких, всего остального, только какая -то жестокость в глазах появилась, но с Верой дочь была нежна. Мама, у Кати Черёмухиной день рождения, отмечать будет за городом, в коттедже, можно я поеду? -Конечно. -Там с ночёвкой, мам... -Я тебе доверяю, дочь, тебе девятнадцать лет. -Хорошо. Вера помнит, Кристина приехала тогда раньше чем собиралась, была задумчива. -Всё хорошо, Кристина? -Да мама, всё хорошо. Вера держит в руках тест на беременность, с двумя полосками, видно дочь нечаянно обронила или...или специально положила на видном месте... -Кристюша...Я нашла тест и...дочка... -Мам, я записалась на...удаление. Вера отшатнулась. -Ты что? -Мама, я выпила, да дура, да обещала, случайный...акт, со случайным парнем, о господи, как тошнит -то...Я не хочу стать такой, как она. Дети должны рождаться в любви, почему? Почему я не у тебя родилась, а у неё? Я не хочу, как она, слышишь, не хочу...я не полюблю этого ребёнка, никогда. Он будет мучиться, а потом...Потом возненавидит меня, за то что дала жизнь и себя, за то что такой...зачатый в нелюбви, ненужный... - Господи, девочка, да что же ты... Опять плачут, обнявшись. -Мама, что со мной, ну почему я такая уродилась? Зачем? -Не гневи бога, Кристина, девочка моя. Однажды я лежала на кровати и выла, когда врачи мне окончательно поставили бесплодие, я выла, как волк. Жить не хотела, через час позвонила свекровь, бабушка Надя и велела приехать, а я жить не хотела, не то что ехать. Я дышать не могла. Но поехала, она такая была, властная. Она меня привела...к тебе. Я влюбилась сразу же...Она очень тебя любила тоже. -Я помню, мама, я помню бабу Надю... -Ты говоришь, что зря родилась? А как же я? Мы? Как мы без тебя бы жили? Ты моя жизнь, доченька. И отец...Иван, он просто в восторге был, я не знаю что случилось и он стал так к тебе относиться... -Мам...прости...я с ним общаюсь, просто не говорю тебе, чтобы не сделать больно. -Да? Я рада, доченька. Рада, что Иван...не подлецом оказался. -Мама, я тебя очень люблю, я решила всё не надо, ладно... Вера стиснув зубы, согласилась с условием дочери. Через неделю она заметила, что Кристина, всегда вовремя возвращающаяся из института, что-то задерживается. Вера работала из дома, и знала когда дочь приходит домой. Наверное...пошла, догадалась Вера. Начала метаться по квартире, не находя себе места. Пока пришла дочь и нареветься успела...И уснула... -Маам, мамаааа, просыпайся. Всё хорошо? -Да...а что? Кристина, ты как себя чувствуешь? -Хорошо...мам, я не одна, понимаешь...идём. Мама, знакомься, это Юра...помнишь день рождения, я тебе говорила...ну в общем...Он нашёл меня, и мы встречаемся. Мам...я это... -Давай я скажу, Вера Васильевна, вы простите нас, меня, Криску, мы такие глупые. Я прошу у вас руки вашей дочери... -Но, - Вера не находила слов. -Я знаю, ей учиться надо, я то уже работаю, вы не подумайте, я из хорошей семьи, я не алкоголик, просто выпил, так -то я не пью, правда...Я так рад, что она согласилась...А ещё...Криска, ты говорила маме? Можно я скажу? У нас будет ребёнок. Это же ничего, что мы тогда выпили? Мы же не алкаши, он же нормальный будет? Вера выдохнула, посмотрела на счастливую дочь и засмеялась радостно. Ей нравился этот парень, его детская непосредственность, нравилось то, что он называет дочь так смешно и по-доброму, Криской. - Мы же уже давно знакомы, даже встречаться пробовали, потом расстались и вот... *** Вера гуляет с коляской, там самое дорогое и родное, внук. -Мамуль, не устала? - звонит дочь. -Нет, не устала, занимайся своими делами, мы тут беседуем. Кристина смеётся, как же хорошо, что тогда мама поговорила с ней, по-доброму, она решила оставить ребёнка, а потом позвонил Юрка и позвал в кино...Он говорил, говорил, говорил. А она слушала. Он говорил, что не понимает почему мысли о ней не покидают его голову, что пробовал встречаться с другими, но не получалось...Просил начать всё сначала. -Давай попробуем, Крис... -Я беременна... -Я что? Ты... -Да. Кристина назвала срок. -Это же...день рождения Маринки? -Да. -Криска, - он вдруг схватил её и начал кружить, - какая же ты у меня...Кто-то свыше решил за нас, понимаешь! Кто-то свыше... Мама потом спрашивала у Кристины, не из-за ребёнка ли та решила выйти замуж за Юрку. -Нет, мама...я тоже поняла, что он тот самый...А ребёнка я твёрдо решила оставить, после нашего тобой разговора... А ещё...ещё я вдруг осознала, что я никакая не ущербная, ну и пусть она родила меня случайно, я неслучайно попала к вам, к тебе. Она родила меня для тебя, мама. Я пришла сюда для того, чтобы ты жила...Я когда это осознала, так мне горько стало, так больно, за все обиды, что я тебе причинила. Я погладила живот и пообещала малышу, что стану самой лучшей мамой на свете, а ещё...что он увидит и будет любим, самой лучшей бабушкой... Прости меня, мамочка. -Да бог с тобой, детка, это знаешь что? Это беременные гормоны...Ну тебя, Кристинка, я сейчас заплачу. -Мамочка, это же слёзы радости, ими плакать можно. Я обещаю тебе, я клянусь, больше ты не будешь плакать, если только от радости. И Вера знает, Кристина с характером, как сказала, так и будет. Автор: Мавридика де Монбазон ____________________________________ Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛

На работе все иначе. Нет, характер у нее не испортился. Просто женатые мужчины часто уходили раньше нее. Во время эксперимента раздавался телефонный звонок, и раздраженная жена кричала Надиному начальнику Льву Васильевичу: "ты моей погибели хочешь! Я вся в нервах, а ты там якобы работаешь" И прочее. Смущенный начальник просил Надюшу закончить эксперимент самостоятельно. Именно просил, поскольку с ее должностью инженера и зарплатой из разрядной сетки институтов Российской Академии наук приказывать было бы просто смешно. Такие ситуации случались не очень часто. После бурного примирения супруга начальника на какое-то время замолкала. Да и Лев Васильевич на пару месяцев прекращал проводить эксперименты во второй половине дня. На улице стемнело. В связи с морозной погодой прохожих не было. Фонари уже успели разбить местные хулиганы. Хорошо, что снег, отражающий свет луны, немного освещал тропинку, проложенную от института к троллейбусной остановке. А холод-то какой! Надежда кутала лицо в шерстяной шарф и думала: "Вообще-то бандиты - тоже люди. Может, с человеком надо просто поговорить по-хорошему, отнестись к нему с сочувствием, он и не подумает совершать преступление. Я же никому ничего плохого не делала. За что меня обижать?" Эти мысли помогали Наде взять себя в руки и не бежать во всю прыть. Тем более, что до дома оставалось идти больше километра, и она все равно выдохлась бы на полпути. Ждать троллейбуса бессмысленно. После одиннадцати вечера наземный транспорт практически не ходил. Пешком получится быстрее. Сколько, интересно, градусов? Судя по замерзающему носу и щекам, за двадцать, наверно. Наконец-то Надя почти дошла до остановки. Отсюда до дома уже близко. Рядом с тропинкой лежал человек. Он раскинул руки, будто спал. Расстегнутая куртка заставила Надежду зябко поежиться. Лунный свет отражался в начищенных до блеска легких ботинках. По инерции Надежда сделала несколько шагов и остановилась. Наверное, кто-то шел на остановку, и по дороге ему стало плохо. Может, жив еще? Кого вызывать, милицию или скорую помощь? Лучше сначала "скорую". Спокойно! Надо бы подойти и посмотреть. Пока скорая приедет, кто хочешь замерзнет! Собравшись с духом, Надежда наклонилась и вгляделась в лицо мужчины. Чисто выбрит, лицо такое интеллигентное! Но разобрать, дышит ли, она не смогла. Тогда она достала мобильник и попыталась с его помощью осветить лицо человека. Кожа пострадавшего в неверном свете отливала синим, и Надежде сразу вспомнились вампиры и всякое такое. Вот как схватит он ее за горло холодными руками! Над такими вещами хорошо смеяться в теплой комнате, а в темноте на безлюдной улице все видится совсем иначе. Уговаривая себя, что все это чепуха, Надежда засунула руку пострадавшему под куртку и попробовала определить, бьется ли сердце. Кажется, бьется! Что вот делать? Бросить его?... Спиртным пахнет. Замерзнет ведь, как пить дать. Вот невезуха! И кошка дома одна, голодная. Мяукает, небось, под дверью... Надо бы хоть куртку ему застегнуть. Положив сумочку, Надежда решительно взялась за молнию, потянула. Неожиданно замерзающий простер вперед руку и с пафосом произнес: "Друзья! Друзья мои"! Надежда испуганно отпрянула, но непосильное напряжение истощило мужчину, он уронил руку на снег, повернулся на бок и захрапел. - А вдруг это предсмертный хрип?!!! - с ужасом подумала девушка. Она повернудась и бросилась бежать к проспекту. Там и в позднее время есть машины. О сбивающемся дыхании и колотящемся как молот сердце думать было некогда. Если она поймает машину, этот паршивый алкоголик не замерзнет. Его, наверно, дома жена ждет, волнуется. А может, и малыши есть. Не может Надя оставить их сиротами. Вот и перекресток. Ура! Такси едет! Надя отважно выбежала на середину проспекта и остановилась, пытаясь отдышаться. Такси затормозило, вильнуло в сторону и резко, по инерции развернулось на девяносто градусов. - Тебе что, шалава, жить надоело?! Так бросайся под грузовик! - грубо крикнул водитель. От обиды и сбившегося дыхания Надя не могла ничего ответить. Но по щекам предательски побежали слезы. - Ну ладно, не реви, - из машины вылез плотный дядька в кожаной куртке и мятых брюках. Забывшая бритву щетина делала его похожим на бандита. Что-то мне сегодня везде бандиты мерещатся, - подумала Надя, - нормальный мужик вроде. - Чего застыла, как памятник Церетели? Что там у тебя случилось? - Там... замерз... помирает..., - с трудом, задыхаясь, выдавила из себя Надя. - Кто замерз? Пойдем, посмотрим. Водитель широкими шагами быстро пошел по направлению, указанному Надей. Она трусцой побежала за ним. Да, если не задохнется, она похудеет за этот вечер килограмма на три. Хоть какая-то польза. "Замерзающего" Надя с водителем нашли почти в сознательном состоянии. Он, стоя на коленках, пытался подняться на ноги. Но, поскольку опоры рядом не наблюдалось, то мужчина, хватаясь за воздух, снова упал на снег, и снова с трудом поднялся на коленки. - Ишь, твой-то, шустрый какой. А ты - помирает. Пьяным море по колено, как и влюбленным. Слыхала? - Все равно, давайте его домой отвезем, - Надя не стала объяснять, что пьяный мужчина к ней никакого отношения не имеет. Да и видит она его в первый раз. Водитель счел бы ее сумасшедшей. Тем более, что везти его она собиралась к себе домой. Паспорта у него в карманах не оказалось. Никакого портфеля или кейса тоже рядом было не видно. Не в ночлежку же везти мужчину в дорогом костюме и модных ботинках. - Ну давай, затаскивай, - скомандовал шофер такси. Надя послушно подошла к пьяному и попыталась его поднять. Тяжеленный какой! - Послушайте, вставайте. Я не могу вас поднять. - Ммм... - Ну что вы мычите. Поднимайтесь! - Ммм -а-де-му-зель... - Да прекратите сейчас же! - А ну, дочка, отойди, - скомандовал шофер, которому, видимо, не хотелось ждать разрешения этой непростой ситуации и мерзнуть. - Вставай, замерзший, так твою разтак. Извините, девушка. Они по другому не понимают. - Что вы говорите?! Это же интеллигентный человек. - Может быть. А когда напьются, все одинаковые. - А вы не пьете? - Ну почему же. Дома, по праздникам могу грамм двести принять. Но людям жизнь не порчу! Вставай, гад! С этими словами водитель легко перебросил пьяного через плечо и понес к машине. - Только в машине не блевать, понял? Пардон, барышня. - Калина красная, калина вызрела ... - запел вдруг мужчина. - Ты чего орешь, сдурел? - удивился водитель. - Не. Я это.. Чтобы тебе скучно не было, - вдруг вполне членораздельно ответил тот. - А мне и не скучно, - дойдя до такси, водитель открыл дверцу и резко сбросил пьяного на заднее сиденье. - Осторожно, вы же ему что-нибудь сломаете! - крикнула Надя. - Ишь, голос прорезался. Следить надо за супругом. Садись вперед, называй адрес. Когда водитель узнал, что везти незнакомого алкоголика нужно всего лишь два квартала, он совсем рассвирепел. Никакого заработка! Наде пришлось отдать шоферу половину полученной сегодня премии. Зато после этого он стал милым и добродушным. Не спрашивая ее, шофер припарковался около самого подъезда, снова взвалил бесчувственного пьяницу на плечо и поднялся на пятый этаж к Надиной квартире. " Слава богу, лифт работает", - подумала Надя. - Спасибо Вам огромное, - искренне сказала она водителю. - Да ты дверь открывай, я его на койку положу. А хочешь, на пол, а то еще бле.., то есть вырвет его на одеяло. - У меня раскладушка есть, - вспомнила Надя, отпирая ключом дверь, - заходите. - Ну, тащи, - шофер со своей ношей вошел, и по чистому полу потекли ручейки растаявшего на подошвах его ботинок снега. Надя скинула куртку и сапожки и прошла в комнату. Раскладушка стояла за шкафом. - Вот, пожалуйста, - девушка с раскладушкой осторожно протиснулась между нежданными гостями и дверью в комнату, и прошла на кухню. Может, не очень прилично класть гостей спать на кухне, но квартира однокомнатная, да и гость все равно ничего сейчас не соображает. - Отдохни пойди, - сказал шофер, - сейчас я его оформлю в лучшем виде. Только какое-нибудь покрывалко принеси своему благоверному. Какое не жалко, естественно. Надя взяла из шкафа комплект постельного белья, подушку, пуховое одеяло и принесла все это на кухню. Там суетился водитель такси. - Во как своих мужиков-алкоголиков бабы любят. Все самое лучшее - им. Ну ладно, тебе виднее. Давай, стели. А я пока его подготовлю. Постелив на раскладушке постель, Надя оглянулась и чуть не упала - пьяный незнакомец стоял босиком на линолиуме, прижатый к стенке мощной лапой водителя, в трусах и майке. Причем майку водитель, недовольно ворча, тоже пытался с него снять. - Ну чего ты падаешь, свинья?! Руки поднимай! Вот врежу пару раз, вмиг сам разденешься. - Не надо его больше раздевать, - попросила Надя. - Чего, думаешь, я голых мужиков не видел, стесняешься? - Да нет. Просто... - Ладно, - водитель толкнул пьяного к раскладушке, - майку и трусы сама с него стащешь. - Зачем? - Как зачем. Постирать. - Да, да.. Спасибо. Я сама. Выпроводив таксиста, Надежда наконец почувствовала себя дома. Хотя он ей очень помог. Она одна ни за что бы не справилась с пьяным полузамерзшим мужиком. Надя прикрыла его одеялом в белоснежном пододеяльнике, и ушла в комнату. Там она вынула из сумки термос с недопитым в обед кофе, залпом выпила его и повалилась на кровать. Через пять минут все спали. Даже Дися своим мяуканьем не смогла разбудить хозяйку и осталась без ужина. Константин открыл глаза и обнаружил, что спит на кухне. Видимо, пришлось остаться ночевать у Георгия Афанасьевича. Вот спасибо ему! Константин спустил ноги на пол, встал и обнаружил, что раздет. Кто же это постарался? На цыпочках он прошел к двери в комнату и постучал. - Славик, Георгий Афанасьевич, я проснулся. Надежда подскочила на кровати, быстро надела халат и вышла в коридор. - Ззз- дравствуйте, - промямлил Константин. - А где Георгий Афанасьевич? - Не знаю никакого Георгия Афанасьевича. Проспались - так одевайтесь и уходите. Вас дома ждут, жена волнуется. Вещи в кухне на стуле. Константин потрусил обратно на кухню. - Какая жена? Я не женат. Или вчера... Бред какой-то. Послушайте, девушка, вы можете объяснить, как я тут оказался? - Могу. Я подобрала вас пьяного около института и привезла к себе. - Вы? Меня? К себе? Совершенно незнакомого человека. Как неудобно! Понимаете, я вчера защитил диссертацию и, кажется, не рассчитал свои силы на банкете. В комнату вошла кошка и принялась тереться об ноги Константина. - Что это она? - Вы же сказали про диссертацию. Ее так зовут. - Вы меня извините, пожалуйста. Позвольте представиться: Константин Веригин, со вчерашнего дня кандидат технических наук. *** 18 июня 2005 года Небольшой теплоходик чинно плыл по Москве-реке. Голубое небо, ласковое солнце, молодая зелень листвы на берегу среди домов обещали приятный летний день. На палубе, взявшись за руки, стояли у перилл и смотрели друг на друга влюбленными глазами невеста в светлом шелковом платье и жених в строгом костюме. - Костя, - сказала Надежда, а невестой была именно она, - знаешь, я так рада, что ты тогда напился на банкете после защиты диссертации. - Ты что, хочешь, чтобы твой муж был алкоголиком? - усмехнулся жених. - Нет, конечно. Но мы бы иначе никогда не встретились. А ты как думаешь? - Я думаю, встретились бы. Зря я не верил в чудеса. Хоть раз в жизни чудо случается. Автор: Mtisha ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Пожилая врач стянула перчатки и вздохнула, отрицательно покачав головой: -- Нет, Валюша, ты в родах. Эти роды у Вали прошли легче первых. Ещё бы - старший, Ромка, родился богатырём, аж четыре с половиной килограмма. И вот теперь она держала на руках худенького, будто червячок, второго сыночка, Алёшу. Вес малыша был всего лишь чуть больше полутора килограммов. Надежда на хороший исход - это единственное, что сейчас чувствовала молодая мать. Он дышит сам! Он, её крошечный сынок, маленький, беспомощный, но живой. Тёмно-синие глазки моргают, он перебирает пальчиками, больше похожими на спички, грудка вздымается при каждом вздохе. Живой. Он обязательно выживет... Заботливая санитарка Танечка каждый час меняла в люльке крошечного Алёши грелки, детский врач Наталья Васильевна беспрерывно дежурила в роддоме, хотя в практике маленького районного роддома детский врач присутствовала только на родах, а дальше всем заведовала обыкновенная детская медсестра. Но сейчас был особый случай: супруга заместителя директора механического завода родила глубоко недоношенного ребёнка, который, на удивление всем, выжил и отчаянно боролся за жизнь. Так прошли сутки. Алёша с трудом брал грудь и почти не сосал её, да и силенок у него не хватило бы, чтобы добыть оттуда материнское молоко. Но он старался, отчаянно старался выжить. К концу дня, когда прошло чуть больше суток его крошечной жизни, силы стали покидать его. Супруг Вали, Виктор, договорился с батюшкой и Алёшу крестили прямо в отделении новорождённых... Валя лежала в палате и очень долго не могла уснуть. Бока ломили от впивающихся в них пружин, из окна сквозило. Слезы текли по щекам. Она отчаянно хотела побыстрее вернуться домой вместе с Алёшенькой, обнять мужа и старшего сына, Рому... Сон ненадолго сморил её уже ближе к утру. *** Валя, осторожно озираясь по сторонам, подкралась к отдельно стоящей люлечке, в которой лежал её маленький мальчик. В отделении новорождённых горел тусклый ночник. Пахло лекарствами, стиранными пелёнками и... приближающейся смертью. Валя с трудом сдерживала подступающие к горлу рыдания. Она коснулась рукой маленьких пальчиков и внезапно в её голове прозвучал детский голосок: -- Мамочка, ты не плачь. Я уйду, но ты не грусти. Я уступаю место сестрёнке... Валя отпрянула, когда маленькие пальчики в её руке похолодели. Отчаянный женский крик раздался эхом по роддому, и Валя подскочила в кровати, обливаясь потом. На крик в палату забежала заспанная, растрёпанная акушерка Надя. -- Валя, ты чего? -- Алёша!!! Алёша умер! -- Валя... - голос акушерки явственно выражал сочувствие. Все сотрудники роддома прекрасно понимали, что мальчик не жилец, но вслух старались об этом не говорить. -- Он умер??? Дайте мне увидеть его! -- Валечка, ты поспи. Жив был час назад. -- Нет, я пойду к нему!!! - закричала Валя и ринулась к выходу, отталкивая Надю. *** Через час в роддоме уже были и заведующая, и детский врач, и главный врач районной больницы, и Виктор, муж Вали. Валя отчаянно качала безжизненное тельце сынишки, обливаясь слезами, пыталась отогреть его своим дыханием и никому не хотела его отдавать. -- Валюша, ты пойми, оно и к лучшему. Лучше ты сейчас отплачешь, чем всю жизнь над ним плакать будешь, - с грустью сказала Наталья Васильевна, детский врач, - Не был бы он здоровый, ты пойми... Слишком рано. Ещё бы пару тройку недель... Удивительно даже, что он смог прожить больше суток. Виктор осторожно подошёл к жене и протянул руки: -- Отдай сына, Валь. Похоронить надо бы. *** Прошло шесть лет. Боль потери улеглась за будничными заботами. У Вали и Виктора рос Ромка, добрый и спокойный мальчик. Он радовал мать и отца хорошими оценками и послушным характером, но им так хотелось стать родителями ещё раз... А время неумолимо шло. Вале было уже тридцать пять лет, а именно двоих детей всегда хотела Валя, но второй сынок не прожил и двух суток. В ту ночь было так же тихо, как и тогда. За окном так же медленно падали редкие снежинки. Валя смотрела в окно и думала о том, как быстро пролетели шесть лет. Ровно шесть лет. Вчера она проводила мужа в командировку, Ромка ночевал у бабушки, а она осталась в квартире одна. А ведь сегодня годовщина... Уснула Валя прямо в кресле перед телевизором. В начале января смотреть всегда нечего - одни и те же фильмы показывают. *** Очнулась женщина на яркой, солнечной полянке, усеянной пёстрыми цветами. Вокруг пели птицы и дул лёгкий ветерок. Она поднялась на ноги и осмотрелась. Вдали, под сенью высокой берёзы, такой яркой и зелёной на фоне голубого неба, она увидела маленькую детскую площадку с песочницей. Сердце бешено заколотилось, когда Валя, подойдя ближе, смогла рассмотреть играющего в песочнице русоволосого мальчика лет шести. Он увидел Валю, встал на ножки, отряхнулся и помахал ей рукой. -- Алёша! - крикнула Валя и кинулась к мальчику, - Сыночек мой!!! Она сразу узнала его. Материнское сердце подсказало ей, что это именно он, её умерший сынок, её Алёша. Но внезапно прямо перед песочницей её что-то остановило. Что-то не пускало её дальше. Алёша нахмурился, прищурил свои карие глазки и сказал: -- Привет, мама, сюда тебе нельзя! -- Как ты, сынок? - всхлипнула Валя, протягивая руки к сыну. -- Мамочка, у меня всё хорошо, здесь весело. Здесь много таких же, как я. И у тебя всё будет хорошо, я же не просто так ушёл, я уступил место сестрёнке! Поцелуй её от меня, пожалуйста! Валя очнулась от того, что чуть не остановилось дыхание. Внизу живота что-то кольнуло, но Валя не придала этому значения... А зря - через две недели Валя поняла, что ждёт ребёнка, а ещё через девять месяцев у неё родилась здоровая, доношенная девочка. Валя откинула пеленку и поцеловала новорождённую дочку в носик: -- Этот поцелуй от братика... Галина Георгиевна улыбнулась, услышав эти слова: -- Ну что, Валя, теперь ты счастлива? -- Да, - ответила Валя, - Второго сыночка не случилось. Он решил, что ей нужнее жить на этом свете... Спустя чуть больше тридцати лет эта девочка пишет для вас свои рассказы, мои дорогие читатели. История реальна, за исключением некоторых художественных моментов. Маме действительно снился Алёша, мой братик, которого я никогда не видела, перед тем, как она поняла, что носит меня под сердцем. Мама всегда говорит на его могилке, что он уступил мне место, и меня бы не было, если бы он был жив. Надеюсь, он сделал это не зря и я своими рассказами хотя бы немного делаю мир лучше. Мама никогда не хотела больше двоих детей. Почему вдруг вспомнила? На днях ездили убирать на кладбище у моего папы и Алёши. Автор: Светлана А. ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться

Только и слышно отовсюду это мой, да мой... И не глагол это вовсе, а существительное, вздыхает Люська, как бы ей такое существительное себе заполучить, ка бы ей тоже, ходить и вот так жаловаться на перерыве, что мол мой...Или хвалиться... Ах, сколько слёз пролила Люся в девичью подушку. Даже, сказать стыдно, раздевалась до трусов и стояла у зеркала, что на шифоньере прилеплено, разглядывала себя. Ну чем она хуже, той же, например Томки Иващенко? Или Клавки? Всё у неё имеется, и грудь хорошая, и животик, и попа, ножки ладные, да и не страшная... А вот мой сказать не про кого... А тут... Идёт по столовой, с подносом, смотрит, где место свободное, запнулась нога за ногу, чуть не упала, хорошо, что поддержал кто-то. Смотрит Люська, в глаза синие - синие... То что Люська влюбилась, она не сразу поняла. Ну да, вот так получилось, что никогда с ней этого не случалось. А здесь... Есть не может, всё в животе переворачивается, работать не может, все думки только о нём, этом голубоглазом. Он сам подошёл, спросил разрешения присесть рядом. Люська сидела на длинном старинном бревне, положенным здесь ещё наверное при царе. Бревно почернело и отполировалось за столько времени, вот и любила Люся сидеть на нём, на перерыве. А если честно... Не хотела слушать про этих своих... Мой, да мой, раскудахтались, курицы. Надька вообще, с фингалом пришла и хвалится ещё, мол, мой приревновал... Вот и сидела Люська, скучала, грелась под последними тёплыми лучами уходящей осени... -Я присяду?- Люська вздрогнула от неожиданности и пододвинулась. Он пожал плечами и сел на то место, где сидела Люська. Помолчали... Закончился обед, пошли по своим рабочим местам, потом опять и опять молча встречались там... Так Люська однажды и поняла, что влюбилась. Не то чтобы она поняла, что встретила свою половинку, совсем нет... Они и не говорили-то толком, просто влюбилась и всё. А сегодня... Сегодня произошло таааакое! Тааакое! Саша, так его зовут, он...он позвал её в кино! Люська чуть не упала. Кино она плохо помнит, они целовались весь фильм. Люська ошалевшая шла молча домой. -Я зайду, — просто спросил он. -Ннне знаю, мама будет ругать и отец... Он строгий. - Ладно, — пожал плечами Сашка, отвернулся, сгорбил плечи и пошёл вдоль по улице, осыпаемый первым снежком. . Люська стояла и плакала, ей казалось, что Сашка больше не придёт, конечно...зачем она ему такая нужна. Мамка, отец, передразнила она себя, могла и провести тихонько в летник... Хотя, там дед вечно сидит, кроссворды гадает свои. Не придёт он больше, как есть не придёт, эх... Проплакала всю ночь Люська, а утром на работу с опухшими глазами. - Ты чего такая, — утром мать смотрит на лицо Люськино, — ревела что ли? - Зуб болел ночью. -А чего не побудила, я бы тебе каплев дала, зубных. У отца в прошлом месяце болел, так каплев этих приложил... Люська ничего не сказала, унеслась на работу. Там ни с кем не вступая в разговоры, сидела молча и строчила, строчила, строчила. На перерыве сидела одна в цеху, когда кто-то позвал её, оглянулась...Он, Сашка, пришёл... Вскинулась обрадованная, да так и села назад, потухла, поди сказать пришёл, что всё, расстаются. Он честный, не может вот так просто... - Люда, я спросить хотел. - Да? - Пойдём завтра в ресторан? Чего? Она, Люська, бывшая птушница, вечная троечница, которая недавно только в первый раз поцеловалась, которая живёт с родителями, слушается во всём, она...в ресторан? Да кто же это так подшутил над ней? Родители и то, два раза в ресторане за всю жизнь были, так мать до сих пор вспоминает, вилкой есть второе заставляет, а тут... Люська не смела поднять на Сашу пылающее лицо. -В семь заеду за тобой, успеешь собраться? Люська замотала головой, она даже не подумала о том, что ей и надеть-то нечего, да и как родителям-то сказать? Это же надо... в ресторан... Ах, как же хотела Люська обронить вскользь, что мол, мой-то, чего удумал... в ресторан меня позвал... Но она была...боязливой, боялась сглаза, оттого никому не говорила. Весь вечер была как прибитая Люська, всё хотела у матери спросить... Не смогла... Мама сама в комнату пришла. Люда... Случилось что? Помотала головой, а сама вся красная. - Людка, беременная поди... - Мама, да как ты можешь, — слёзы из глаз брызнули... -Ну ладно, ладно...будет тебе, у Никифоровых Клашка, вон...в подоле принесла, приехала из Москвы, да не одна, а с пузякой. Что там в той Москве... Ну что там у тебя, говори... -Мама...а можно я завтра...- Люська лихорадочно соображала, что сказать-то, надо было этой Клашке приехать со своим пузякой...- можно я завтра к Ане Переваловой на день рождения схожу? -А чего это ты спрашиваешь, а? Алкоголь там будет? Мужики? - Мама, ну ты же знаешь Аниных бабушку с мамой, какой алкоголь... -А чего спрашиваешь тогда? - Мне пойти не в чем... - Как это не в чем? А розовое платье, с татьянкой? А синее с воротничком, гляди на... Люська молчит о том, что хочется ей кримпленовое платье, синее, голубое и розовое и туфкельки белые,но... Мать подскочила, открыла старинный шифоньер и начала перебирать платья Люсины. С детскими рюшечками, бантиками, а она...она видела себе красавицей, в длинном вечернем платье, на каблуках, с красивой причёской... В общем, на завтра вечером, выбежала Люська из дома пораньше, с подарком в руках, мама сказала неприлично без подарка, была там книга, подписанная маминым красивым почерком. Люська была одета в пальтишко своё клетчатое, в шапку с длинными ушами варежки из овечьей шерсти, с вышитыми снежинками и в бурки. Подъехало такси, Люська увидела сидящего внутри машины Сашу и быстро нырнула внутрь, искренне молясь в душе, чтобы не заметили, не увидели, а то позора не оберёшься. На такси, скажут, раскатывает, как гулящая девка. Люся вся тряслась, так ей было страшно, а вдруг увидел кто? Они подъехали к ресторану, Люся видела, Саша дал таксисту синенькую, это что же? Пять рублей? Так там и идти-то...десять минут, сказал бы... Люська бы провела его...переулками. У дверей их встречал дяденька, ой умора, поклонился им, Люське руку поцеловал. Саша тоже ему что-то сунул в руку... Вошли в зал... Ух ты... Люська никогда такого не видела, только в телевизоре... Их посадили за столик, Люське хотелось всё рассмотреть... Эх...в понедельник она точно лениво обронит, что мол ходили с моим, в ресторан... Ха-ха-ха, как же они...не поверят сначала, но она...при всех подойдёт к Саше и...поцелует его, вот так. Скажет ему, что всё было прекрасно! Вот они обалдеют... А потом... Люська не успела помечтать, к ним подошёл ещё один дяденька, как со старым знакомым поздоровался с Сашкой, ух ты... А Сашка...такой красивый, такой...Он заказал каких-то блюд, а как их есть то? Ой, мамочки, но Сашка положил ей руку на...колено и успокаивающе кивнул... Ух ты... Они пили шампанское пузырики так смешно щекотали нос... А потом... Потом на сцену вышла она... Ах, как бы Люська хотела быть похожей на неё... Какая красивая. Она пела, пела что-то такое, отчего щипало глаза и хотелось всех обнимать. А потом... Люська не поверила своим глазам. Она... Эта богиня, она подошла к их столику, потянула Сашку за галстук, а сама пела, пела в микрофон... Ах, Люська чуть не завизжала от восторга, как же... Как же это красиво... Они так долго сидели, Люська спохватилась, что ей пора домой... Сашка подпил, сидел с глазами с поволокою, обнимал Люську, прижимал к себе. Она поймала взгляд той, чуть насмешливый... -Я это, Саша, мне бы... в уборную. -В уборную? - он сфокусировался на красной от стыда Люське, — аааа, вон там, за углом, дамская комната, иди... Люська замерла в восторге, она не видела такой роскоши...даже в уборной, ой, в дамской комнате, зеркала, золото, люстры... Ой, кому расскажи, не поверят... Люська подошла к зеркалу. Дааа, как бы ей стать такой же...как эта... В это время дверь открылась и вошла ОНА, да...это место принадлежит таким, как эта, не Люська в своём детском платьице и чёрных бурках с красной оторочкой здесь должна стоять, а вот такие дамы, как эта... И называется...дамская комната. - Глупышка, — услышала Люська, она повернулась, никого кроме неё и этой дамы не было. - Вы мне?- пропищала собравшаяся уходить Люська. -Ну, а кому... Что он тебе наобещал, дурёха? Беги...Беги от него, он же сожрёт тебя... Кажется что дама говорит не открывая рот, красит свои яркие губы и говорит, говорит, говорит. Что она несёт... Люська выскочила и рванула к столику с Сашей, но его не было. -А, где парень...который со мной приходил, — спросила у мужчины убирающего со стола. - Кто? Парень? Какой парень? -Мммой... Ах, парень... Ваш парень, так он ушёл... Счёт оплатил и ушёл... -А куда?- спросила Люся, стараясь не разреветься. -Нууу...милочка, этого я не знаю, да и вам пора...а то, — он наклонился к ней низко-низко, — мамаша ругать будут, давайте, бегите, может ещё успеете. Люся всхлипнула, побежала в сторону, где выход. Куда же вы, пальто, пальто возьмите... Схватила пальто и выскочила на улицу, на мороз. От слёз не видя дороги, побежала не в ту сторону, споткнулась, упала, ободрала себе руки. Встала, пошла в нужную сторону, когда услышала голос. Сашка, Сашенька, ну конечно...этот злой дядька обманул её, никуда он не ушёл... - Саша, Саша, я здесь, — хотела крикнуть Люська, да голос застрял в горле. Он стоял на коленях, перед той, из ресторана. - Что мне ещё сделать, чтобы ты меня простила, скажи? - Что? Нууу не знаю, а скажи мне, милый...с каких это пор наладчики с фабрики ходят по ресторанам, ездят на такси... - Милая, ну ты же знаешь...это только прикрытие, для чего ты сейчас это говоришь? - Для чего? А ты думал что можешь с лёгкостью взять и начать мне изменять? Ты можешь думать, что можешь таскать в мою квартиру своих...девиц? Безнаказанно? - Прости, прости, прости, — Саша схватил подол платья и начал целовать. -Это последний раз, слышишь? Я прощу тебя...прощу и за это чучело которое ты приволок с собой. Но, то последний раз, я знаю всё про твои махинации и если я... Люська больше слушать не стала, она закрыла рот руками и побежала домой. Дома её вырвало. Мать полночи просидела с Люськой. Утром она собиралась пойти на разборки к матери и бабке Аньки, чтобы разобраться с ним. Люся еле уговорила маму, сказала, что были вдвоём, мать с бабкой уезжали в гости. Выпили бутылку шампанского вдвоём... -С ума сошли, целую бутылку! -Дааа, - плачет Люська. -Ну не плачь, не плачь... С Сашкой больше Люся не виделась, он вскоре уволился. А к Люсе подошёл Миша, парень её возраста, хороший, добрый и спокойный... -Люся можно я тебя провожу после работы?.. Люська теперь ходит на переыв вместе со всеми. -Люсь, колечко что ли? -Ага...мой подарил... Автор: Мавридика де Монбазон ____________________________________ Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛

Почему она не спешила? Да потому, что домой возвращаться совершенно не хотелось. А если точнее - не хотела видеть мужа. Внутренний голос давно говорил Валентине, что под одной крышей им с супругом осталось жить очень недолго. Отношения между ними давно стали холодными, нервными, то и дело перерастающими в скандал. Она и сейчас, внимательно вглядываясь вдаль, вела машину, и думала об этих странных, ненормальных семейных отношениях. В одном месте окружная дорога пролегала через маленькую деревню. Валентина, как положено, сбросила скорость, и вдруг, возле автобусной остановки, в свете автомобильных фар, увидела странную пожилую женщину. Эта старушка стояла, и держала на руках что-то завернутое в тряпицу, нежно прижимая это что-то к груди, словно грудного ребёнка. И при этом женщина смотрела на приближающиеся машины с такой надеждой, что Валентина не задумываясь, нажала на тормоз. Остановилась, вышла из машины и торопливо направилась к старушке. Подойдя поближе, она разглядела возле ее ног сумку на колёсиках. - Вы почему здесь стоите? - обеспокоенно спросила Валентина. - Вам нужна помощь? Что у вас на руках? Ребёнок? - Ребёнок? - Женщина растерялась от такого вопроса, и виновато заулыбалась. - Нет, это не ребёнок... Это хлебушек... - Что? - Теперь пришла очередь удивляться Валентине. - Какой ещё хлебушек? - Домашний... Из печки... Я тут хлебушек продаю... - Как это - продаете? Вы где его берете? - Сама пеку… И продаю… Пенсия у меня маленькая, вот я и подрабатываю. Когда денег совсем не хватает. А что, нельзя? Некоторые покупают. У меня хлебушек вкусный. А ещё говорят, что он счастье людям приносит. - В каком смысле - счастье? - Я точно не знаю. Мне так один мужчина говорит. Он у меня постоянно хлебушек покупает, и так говорит. Может, и сегодня появится. А вам хлебушек не нужен? Он ещё горячий. - Мне, хлеб? - Валентина понимала, что этой женщине, скорее всего, очень нужны деньги, и она тут же кивнула. - Да, хлеб нужен. Сколько стоит буханка? - Сто рублей, - осторожно назвала цену старушка, следя за реакцией потенциальной покупательницы. – Вам это не дорого? - А сколько у вас буханок всего? - Десять. У меня сегодня пока ещё ничего не купили. Я только что сюда пришла. А вам сколько нужно? - Я возьму всё! - твёрдо сказала Валентина, и собралась идти в машину за деньгами. - Нет! Я всё не отдам! - испуганно воскликнула женщина. - Почему? - Валентина замерла в недоумении. - Потому что я знаю, что вы покупаете, не потому что вам хлебушек нужен, а чтобы мне помочь. - Ну и что? - А вдруг он сегодня ещё кому-то нужен? Вдруг, тот мужчина опять подъедет, а у меня пусто? Валентина даже растерялась от такой наивности. - Ну, ладно. Тогда, скажите, сколько вы готовы продать? - Пять хлебушков отдам... - не очень уверенно ответила женщина. - А может, всё-таки, больше? - Нет... Так нельзя... – затрясла головой старушка. - Вы же покупаете из жалости. А этот хлебушек – он для еды. Он же из печки. - Ну, хорошо... - Валентина усмехнулась, сходила за деньгами и пакетом, положила в него пять - ещё очень теплых - буханок, и снова вернулась к своей машине. Через минуту она тронулась в путь. И вдруг почувствовала, что от этого сумасшедшего аромата свежего хлеба, который заполонил весь салон, ей нестерпимо захотелось есть. Не удержалась, отщипнула от буханки приличный кусок, положила в рот, и поняла, что ничего вкуснее в этом мире она ещё пока не ела. И тут же раздался звонок мобильного телефона. Валентина увидев, кто ей звонит, недовольно поморщилась, и поднесла телефон к уху. - Валя, - как всегда раздражённым голосом начал говорить муж, - заскочи в какой-нибудь магазин, и купи домой хлеба. - Что? - Валентина покосилась на хлеб, лежащий на переднем сидении слева от неё. - А почему ты вдруг вспомнил о хлебе? Потому что его у нас нет! Ни кусочка! А к тебе, как назло, припёрлись твои подруги! - Какие подруги?! - ещё больше удивился Валентина. - С какой стати? На дворе почти ночь. - А вот ты сама у них и спросишь. В общем, купи хлеба. Твои три подружки нагло уселись у нас на кухне, пьют чай, и изо всех сил дожидаются тебя. - Ничего себе... - Валентина резко нажала на газ. Она появилась дома, где-то, через полчаса. Вошла, и внесла с собой в жилище тот самый сумасшедший хлебный аромат. - Валька, как вкусно от тебя пахнет! - закричали восторженно подруги, с которыми она училась когда-то в университете, и полезли обниматься. И муж, учуяв сногсшибательный запах, нагло полез в её пакет за бабушкиным хлебом, отломил себе сразу почти полбуханки, поднес к своему носу, и ошарашенно уставился на жену. - Ты где такой обалденный хлеб умудрилась купить?! - Где купила, там уже нет... - пожала она плечами. Муж с этим отломленным куском хлеба ушёл скорей к себе в комнату, а Валентина осталась на кухне в окружении подруг. Там они просидели до полуночи - пили вино, закусывали этим неестественно вкусным хлебом, и отчаянно жаловались друг дружке - каждая на своего мужа. Даже всплакнули немного, от осознания того, что мужья им попались не те, о которых они когда-то мечтали. Когда начали прощаться, Валентина каждой из подруг всучила по буханке бабушкиного хлеба. Потом хозяйка закрыла за ними дверь, и, минуя комнату, где уже спал муж, пошла и сама укладываться спать - на диван в гостиной. А утром начались какие-то чудеса. Едва она проснулась, как рядом с ней на диван присел муж, и каким-то странным, ироничным тоном заявил: - Валентина, я, кажется, вчера твоим хлебом объелся, и у меня в голове случилось просветление. Заявляю тебе, что мы с тобой - дураки. - Чего? - вытаращила она на него сонные глаза. - Мы дураки, Валя. И нам нужно срочно исправляться. В общем, я приглашаю тебя сегодня вечером на свидание. В ресторан. В тот самый, где я делал тебе когда-то предложение. - Зачем? - Затем, что я хочу снова всё вернуть. Мне кажется, что любовь нашу ещё можно спасти. Вот. Я пошёл на работу, и... Вечером в шесть буду тебя там ждать. Приходи. Муж ушёл, и Валентине вдруг показалось, что утро сегодня какое-то не такое, как всегда. За окном было так светло, как будто на дворе уже не осень, а ещё только - ранняя весна. И поэтому, Валентина прямо сейчас начала ждать этого странного, вечернего свидания с мужем. И тут же раздался телефонный звонок. Звонила одна из вчерашних подруг, и, задыхаясь от эмоций, сообщила: - Валька, представляешь, мы с моим сегодня ночью помирились! Нет, ты только подумай, мы же на днях собирались с ним разводиться, и вдруг... До трёх часов ночи мы ели твой хлеб, и мирились... Спасибо тебе, Валечка! - А я-то здесь причём?.. - растерялась Валентина. После обеда ей позвонила вторая подруга, а затем - и третья. И обе рассказали, что у них дома вдруг всё самым неожиданным образом наладилось. И какие же вчера они были дурочки, что ругали своих мужей. После таких заявлений Валентина прошла на кухню, достала из хлебницы оставшуюся – уже начатую - буханку, и опять с наслаждением вдохнула её аромат. Потом снова отщипнула маленький кусочек, положила в рот, и только сейчас почувствовала, что у этого хлебушка не совсем обычный вкус. Валентине показалось, что в нем явно присутствует нежный привкус любви... Любви ко всем людям... Автор: А Анисимов ____________________________________ Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛

А какой здесь позитив? Не дураки уже большинство, знаем, - усатой санитаркой теткой Ольгой научены. - Вона, - говорит, когда полы под кроватями моет, - слышите молоточки стучат? Энто вам гробики сколачивают... Вот и весь позитив. Да мы и без неё понимаем - каков конец будет. Но Мариночка все равно рассказывает о нашем будущем, фантазирует. Бывает, сядет на кровать и давай придумывать. - У тебя, Славик, - это она мне, - семья большая будет. Трое, нет, четверо детей и жена красавица... - Пусть, - говорю, - она врачом работает, ладно? - Хорошо, пусть работает. Так вот, а ты известным следователем станешь, - это Мариночка мою страсть к книжным детективам в реальность трансформирует. - Будешь трубку курить и все девчонки в тебя влюблены будут. - Да кому я нужен-то, лысый, - и рукой на свой голый, как коленка, череп показываю. - Это ерунда, Славик, волосы - не главное. Гораздо важнее что в душе у тебя... Верно, душа важнее... Мне 11 лет. В больнице год уже живу. Волосы не сразу выпали. Хотя, если честно, каким я с прической был - не помню совсем. Мама все реже приходить стала. Может, и хорошо, что так. А то придёт, сядет на табурет рядом и плачет. Аж самому тошно становится. И перегаром от неё пахнет. Тётка Ольга говорит, что сдалась, мол, мать, заживо отнесла меня, вот и пьёт. Поминает. А отец уже месяца 3 не навещал. Мамка сказала, что в командировку уехал, не вернётся никак... В палате нас четверо. Я самый старший. И старожил самый. Двое совсем мальцов - 5 и 6 лет - под капельницами постоянно. А недавно новенького на Мишкино место перевели, Олежкой зовут - лежит, хнычет всю дорогу. Больно, говорит. Я ему иногда свои витаминки сладкие даю, успокаивается. Но дружить он все равно не хочет - мол, не за чем. Хотя, смотрю, Мариночку с первых посещений полюбил. Да к ней и нельзя по-другому относиться. Самой ей Бог детей не дал и всю свою не истраченную любовь материнскую она нам отдаёт. И лечит. Мариночка - врач. Говорят, что здесь она несколько лет работает, из института сразу пришла. И ведь не зачерствела пока! Хотя сколько нас, славиков и мишек, уже проводить успела... Так день за днём и проходят - в ожидании... Сегодня Мариночкина смена. Жду, к шагам в коридоре прислушиваюсь. Вчера мне вставать наконец-то разрешили. Но далеко ходить все равно нельзя. Поэтому я у окна пристроился. Ах, как хорошо там! Самый красивый ноябрь в моей жизни! Деревья в больничном дворе утренний мороз снежными гирляндами украсил, из застывших веток фигуры сплел - можно хоть целый день разгадывать. А солнце оставшиеся листочки, словно струны, пальцами лучей перебирает - мелодию к зиме подбирает. Если ухо к стеклу плотнее прижать, то музыку услышать можно. Про жизнь она и про любовь... Тут дверь распахнулась и я уже хотел радостно Мариночку поприветствовать, но это оказалась тётка Ольга. Ведром посередине палаты бряцнула и мокрую тряпку на пол шлепнула. Молча всё, без слов, даже на нас не глядя. И швабру длинную с плеча сняла. Ну вот вылитая та самая старуха. Только вместо косы - швабра. Но я поздоровался. - Здрасьте, тёть Оль, - говорю. - А почему к нам Мариночка не идёт? Или смена не её? - Её, её, - отвечает, - дурочки этой. А сама тряпкой под Олежкиной кроватью жмыхает. - Не придёт сегодня, не ждите, - продолжает. - Сама заболела с вами, полутырками. И тут швабру на пол бросила и руками всплеснула: - Ну это же додуматься надо! Свои деньги на вас тратила! Вот дура-то!.. Только на третий день от другого врача мы узнали, что Мариночка на свою зарплату нам чего-то покупала: альбомы для рисования, книжки, фломастеры. И в прошлую зиму даже одеяла нам тёплые, стеганые, на все отделение сама сшила. А пальто себе зимнее купить не успела... Свалилась с воспалением, в другом корпусе теперь сама лежит. Тоже, наверное, в окно смотрит... - Ага, щас, смотрит, - то ли ругается, то ли радуется тётка Ольга. - При смерти она. Температура 40. Лежит там бледная, зубами стучит под одеяльцем больничным. Себя бесполезно на вас променяла. Эээх... Вон оно что... План в голове за секунды возник. Палата наша на втором этаже располагалась. Высоко в общем-то, но страшно не было. Конечно же, дождались ночи. Участвовать вчетвером решили, иначе не получилось бы ничего. Как только новенький дежурный врач обход сделал, пора стало. Простыни связать - это полдела. Смочь вот, сидя-то на подоконнике, на морозе - это самое важное. Двух мальцов с собой решили не брать - в палате будут наше с Олежкой возвращение стеречь, чтобы обратно простыни скинуть. В общем, собрали мы в один тюк все одеяльца наши - у нас в палате и без них как в духовке - и первым его сбросили. Простыни я к ножке своей кровати привязал и за окно вылез. Да что б тебя! - ветрище коготками сразу под пижаму забрался, в тело вцепился. Пожалел я, что только в тапочках больничных и в носочках лёгких, пальцы на ногах в миг одеревенели. Но отступать нельзя, там Мариночка из-за нас мучается. От подоконника отцепился и кое-как, хилыми ручонками перебирая, как мотыль на леске, почти сорвался - спустился до низу. Пластмассовыми подошвами об асфальт хлопнул, думал, всю больницу разбужу. Обошлось вроде... Олежке показываю - давай, мол, спускайся. Смотрю, карабкается. Эх, дурной, носки под тапки не одел даже. А штаны пижамные у него коротенькие, до середины голени. Вот замерзнет-то! Шепчу громко: - А ну обратно лезь пока не спустился. Один справлюсь... Может, так безопаснее будет, надежнее получится. Олежка обратно в палату закинулся - снизу видно, что нос синий от холода - и простыни за собой втянул, чтобы не заметил никто, окно закрыл сразу. Рукой через стекло показывает, мол, иди, я на "посту" буду. Ну и хорошо. Тюк с одеялами за спину взвалил, крякнул по-взрослому, и пошёл к соседнему корпусу от фонарей прячась. Голова лысая жуть как замерзла, до самых мозгочков мороз добрался. Иду, шатаюсь, Мариночкой себя подбадриваю, мол, умрёт она без нашей-то помощи, позаботиться о ней, кроме нас, некому. В темноте бордюра не увидел, обоими коленями прямо об бетон ударился, брызги яркие из глаз высыпались. Но губу нижнюю прикусил, чтобы не закричать, не завыть от боли. Посидел немного, пока холод в позвоночник через пятую точку не проник, - дальше идти надо. Один тапок куда-то в темноту улетел. Руками пошарил - нет нигде. Ладно, думаю, ничего, и так дойду. А в одном-то шаркать не удобно - и второй тапочек бросил. Тюк снова за плечо - как картошку носят - забросил и дальше в путь отправился. Думаю, увидел бы меня сейчас кто, от смеха бы прямо на месте умер: идёт доходяга, метр тридцать ростом, мешок больше себя несёт, лысина инеем покрыта, и в одних носочках с дыркой на пятке. Умора... А вдобавок слёзы на щеках кристалликами от холода застыли. Плакал от боли, конечно... Палата Мариночкина на первом этаже была - мы все заранее вызнали - иначе не решились бы на эту ночную "операцию". Окно её ночником подсвечивалось - что внутри разглядеть можно. Я тюк с одеялами прямо под подоконник поставил и замороженными ступнями на него залез, чтобы повыше было. Вот она, Мариночка наша, лежит бледная лицом, как воск. Крупная испарина на лбу блестит и тяжело так, прерывисто, с надрывом, дышит. Моё сердце в комочек сжалось и к горлу поднялось. Жалко-то её как! Я, мы-то, ведь ладно, ясно с нами всё, нас много таких. А она - одна на всех. Всех нас любит, надежду даёт. Да и саму жизнь, может, даёт по второму кругу. Смотрю на неё через окно и слёзы кулаком по щекам размазываю, жалею самого близкого человека своего. Но дело доделать надо. Постучался тихонько - нет реакции. Думаю, а что если без сознания вдруг? В детективе читал, вспомнилось, что нельзя в таких случаях человеку спать давать - не проснуться может. Вспомнил и испугался! И со всей силы в окно заледеневшими кулаками забарабанил с криком: - Марина! Мариночка! Ты только не спи! Слышишь?! Не спи только!!! А через рыдания слова уже в рев превратились. Но стучу по стеклу, только бы проснулась. И тут, смотрю, глаза её затрепетали, приоткрылись. Посмотрела на меня и снова веки без сил опустились, только слеза по щеке скользнула - значит, увидела меня, значит - поняла. Жива, значит. А в больничных коридорах уже свет загорелся, голоса громкие кругом. Дверь в Мариночкину палату распахивается и врач с медсестрой забегают. Только это и помню... Говорят, что я сам от переохлаждения без сознания упал - хорошо мешок с одеялами был, на него прямо. Ноги сильно отморозил, долго ещё ничего не чувствовали, как деревяшки. Потом больно ужасно стало. Поэтому меня уже Олежка своими витаминками подкармливал. Местной больничной легендой я стал, со всех отделений на меня посмотреть приходили. И кто чего только не рассказывал! Мол, меня к Мариночке в палату через её окно затащили. Вместе с одеялами теми. Говорят, что она меня к себе в кровать положила, отогревать. И что всю ночь сама на меня теплом своим дышала. В общем, вышло так, что спасла спасителя своего неудавшегося. Сама она поправилась, конечно - не знаю точно: одеяла наши помогли или лечение. Но уже через месяц снова к нам пришла. С улыбкой и слезами. Рыцари, говорит, вы мои, сказочные... Но сказка и в жизни случается. Выздоровел я. Не сразу, конечно, пришлось в столице в каком-то Центре побывать - там ещё с полгода полечился. Как оказалось, помогло. И только недавно узнал, что моё лечение больших денег стоило. Стал выяснять - следователем работаю всё-таки - кто оплатил. Думал, может, мать перед своей смертью или отец потерявшийся… Оказалось, что Мариночка... ...Окно своё узнал сразу. Рука сама к голове так и оставшейся без волос поднялась. И сердце защемило что-то. Воспоминания хлынули. Опустился на лавочку осеннюю во дворе больничном - как и не уходил отсюда: все те же деревья голые, тот же запах щей из пищеблока и тишина... Будто время здесь специально в кисель превратилось, чтобы жизнь на подольше растянуть. Из дверей корпуса силуэт в белом халате вышел - лица не рассмотрю никак, слёзы мешают, а смахнуть вроде стыдно - взрослый же. Только вблизи по улыбке понял: Мариночка... С сединой уже, в очках на добрых и понимающих глазах. Остановилась, посмотрела внимательно. - Ну, Славик, а ты говорил, что некрасивый вырастешь... А сам вон какой! И улыбается сквозь слёзы... А мне сказать бы хоть что-то, но не могу никак. Ладонь её взял и лицом прижался, склонившись. А она меня по голове гладит, успокаивает: - Не надо, Славик, не говори ничего. Хорошо же всё... Да чего стесняться-то слез своих! Обнял её. - Спасибо, - говорю, - и не только от себя... И за больничный забор показываю. А там жена моя любимая платком слёзы вытирает, и двое сынишек - не поймут: чего это папка сопли на кулак наматывает. - Все как обещали, - улыбаюсь, - так и случилось. Детей только двое пока, но это ведь дело - наживное... С тех пор Марина Владимировна членом нашей семьи стала. Хотя, наверное, её семьей я всегда был... Автор: Игорь Галилеев ____________________________________ Делитесь, пожалуйста, понравившимися рассказами в соцсетях - это будет приятно автору 💛

- Ну и что? – заныл сын. - Попроси её, пусть она будет и моей бабушкой. Пожалуйста. - У тебя свои бабушки есть. И не одна, а целых две. Зачем нам ещё? И хватит фантазировать. Надевай штанишки. - Ну, мама… - Серёжка сделал несчастное лицо, и стал натягивать на себя теплые штаны. – Мои бабушки – они неправильные бабушки. А у Вовки – правильная. Настоящая. - Почему это, наши бабушки не настоящие? - неуверенно заулыбалась Вера. - Они самые настоящие! Они же нас с папой родили, а не эта. Не Вовкина. - Ну и что? – Сын с тоской смотрел на маму. – Подумаешь, родили. А бабушками так и не стали. - Как это не стали? Ты что придумываешь?! Ты – наш с папой сын, значит, наши мамы автоматически являются твоим бабушками! - А я не хочу – чтобы они были автоматическими! Я хочу, чтобы они были настоящими, - не унимался мальчик. - И что это значит? Какими они должны быть - настоящими? - Как Вовкина бабушка. - А чем Вовкина бабушка отличается от твоих родных? Я чего-то тебя, Серёжа, не понимаю. - Вовкина бабушка тем отличается, что разрешает её громко бабушкой называть, - принялся объяснять сын. - А у меня одна бабушка велит называть её просто Люсей, а вторая ругает меня за то, что когда мы гуляем во дворе, я громко кричу ей – «бабуля»! - Как это - ругает? - Так. Говорит – какая я бабуля? Я ещё молодая. Не позорь меня перед соседями! - Это что, моя мама тебе так говорит? - Да. И ещё она сказала, что ты спихиваешь меня на неё. А Вовкина бабушка говорит, что Вовка – это самое лучшее, что у неё есть в жизни. Я тоже хочу быть лучшим в жизни. - Не может быть, чтобы моя мама так говорила… - Вера расстроенно посмотрела на Серёжку, и уже не так строго попросила: - Давай, одевайся скорей, сынок. А то папа сейчас начнёт переживать. А бабушка Люся, она, что - тоже тебя ругает? За то, что ты её называешь бабулей? - Не ругает она, - хмуро замотал головой Серёжа. – Просто, не отзывается, когда я её так называю. А когда я говорю ей – Люся, она меня хвалит. И ещё, мама, скажи, а почему мои бабули готовить правильную еду не научились? - Чего? – Вера с недоумением уставилась на сына. – Ты чего говоришь? Тебя, что бабушки, когда ты у них остаёшься, ещё и голодом морят? - Да, - резко ответил сын. – Морят. - Как это? Ты зачем обманываешь? Они тебя так кормят, как нас в детстве никогда не кормили. Всё лучшее – только для тебя. Я же собственными глазами видела, чем ты у них питаешься! - Да, ну… - поморщился сын. – Колбаса, пельмени, салаты… Разве это лучшая еда? - А какая тебе нужна? - Блинчики. - Блинчики? - переспросила мама. - Ага. Или оладушки. Вовкина бабуля сегодня Вовке сказала – вот мы сейчас придём домой, я тебя горяченькими оладушками накормлю. Со сметанкой и вареньем. Помнишь, говорит, как мы с тобой летом варенье вместе варили… А Вовка, такой радостный, кивает своей бабуле. А мы с моими бабушками варенье никогда не варим. - Господи, Серёженка. – Мама с жалостью посмотрела на своего ребёнка. - А хочешь, мы сегодня вечером чай с вареньем будем пить? Сейчас заедем в магазин, и купим. - Да ну… В магазине оно не вкусное… - Откуда ты знаешь? - Так я же бабуль моих просил… Они уже покупали… - А оладушки ты просил их испечь? - Ага… - Грустный Серёжка стал натягивать на себя куртку. – Они говорят, возиться долго. И в кафешку меня ведут. Блины есть. А там они - холодные, и джем приторный. А Вовкина бабушка говорит, что оладушки с горячей сковородки – самая вкусная еда на свете. - Уж, да… - мечтательно протянула Вера, взяла сына за руку, и повела его из садика. – Самая вкусная. Я помню, меня моя бабуля тоже такими кормила… Пока они шли до стоянки, где их в автомобиле ждал Серёжкин папа, Вера набрала телефонный номер подруги. Свет, ты сейчас дома? – спросила она виноватым голосом. - Да, - ответила подруга. - Можно, я тебя кое о чём попрошу. Только ты не смейся. - А что такое? - Ты как-то хвалилась, что умеешь готовить вкусные оладьи. Говорила, что твой сын их уплетает столько, сколько ты приготовишь. - Ну и что? - Дай мне рецепт этого теста... – Когда подружка засмеялась, Вера воскликнула: - Я же просила – не смеяться! Мне очень надо. - Лучше, ты приезжай ко мне, и я тебя научу. - Когда приезжать? - Прямо сейчас. - Я сейчас не могу, - растерялась Вера. - Я сына забираю из садика. Меня муж в машине ждёт. - Вот и приезжайте все вместе. Заодно твой пацан с моим познакомиться. Всё. Я вас жду. – И подружка отключила связь. На следующий день Вера специально отпросилась с работы. Приехала к маме, и стала учить её готовить печь оладьи. Мама пыталась обижаться и фыркать, говорить что-то про современную жизнь пожилых женщин, но Вера строго сказала: - Мама, если мы тебе мешаем жить, я к тебе Серёжку никогда больше не приведу. Ты, вообще, знаешь, чем отличается настоящая бабушка от ненастоящей? И почему ты никогда не варишь летом никакого варенья? У тебя же теперь внук есть! Мама хотела что-то сказать дочери дерзкое, но увидев её решительный взгляд, промолчала. На всякий случай. Автор: А.Анисимов ____________________________________ Уважаемые читатели, не пропустите новые публикации 💖 Станьте участником нашей группы, нажав Подписаться