Мировая Поэзия|Литература

Уходили мы из Крыма Среди дыма и огня. Я с кормы всё время мимо В своего стрелял коня. А он плыл, изнемогая, За высокою кормой, Всё не веря, всё не зная, Что прощается со мной. Сколько раз одной могилы Ожидали мы в бою. Конь всё плыл, теряя силы, Веря в преданность мою. Мой денщик стрелял не мимо - Покраснела чуть вода… Уходящий берег Крыма Я запомнил навсегда. Это одно из самых известных стихотворений русского поэта Белой эмиграции Николая Туроверова. Молодому офицеру было всего 20 лет, когда ему пришлось вместе с тысячами других воинов покинуть свою Родину. Уходя на пароходе из Севастополя, Туроверов стал свидетелем страшного зрелища, когда кони бросились в воду и поплыли за кораблем... А казаки и офицеры стали стрелять по ним, не в силах вынести такую трагическую сцену. А Николай Туроверов всю свою жизнь отдаст сохранению русской культуры в эмиграции. Он всегда надеялся на возвращение в Россию, но этого так и не случилось. Зато в 80-е годы вместо него в СССР пришли его стихи и поэт получил заслуженную славу уже после своей смерти...

Сизо-дымчатый кот, Равнодушно-ленивый скот, Толстая муфта с глазами русалки, Чинно и валко Обошел всех, знакомых ему до ногтей, Обычных гостей... соблюдая старинный обычай Кошачьих приличий, Обнюхал все каблуки, Гетры, штаны и носки, Потерся о все знакомые ноги... И вдруг, свернувши с дороги, Клубком по стене - Спираль волнистых движений, - Повернулся ко мне И прыгнул ко мне на колени. Я подумал в припадке амбиции: конечно, по интуиции Животное это во мне узнало поэта... Кот понял, что я одинок, Как кит в океане, Что я засел в уголок, Скрестив усталые длани, Потому что мне тяжко... Кот нежно ткнулся в рубашку - Хвост заходил, как лоза, - И взглянул мне с тоскою в глаза... «О, друг мой! - склонясь над котом, Шепнул я, краснея, - Прости, что в душе я Тебя обругал равнодушным скотом...» Но кот, повернувши свой стан, вдруг мордой толкнулся в карман: Там лежало полтавское сало в пакете. Нет больше иллюзий на свете! Поэт Саша Черный Художник Козлов Валерий Викторович

Я помню – много лет назад, Когда в войну мы голодали с мамой, Я всё мечтал найти волшебный клад, Где хлеб был с маслом И пакеты с манкой. А за окном шумел фруктовый сад. Дед посадил... И это нас спасало. И все же мама лучший свой наряд Сменяла как-то на муку и сало. Мы с ней вдвоем ходили по домам. Меняли вещи на чеснок и воблу. Из всех тогдашних сердобольных мам Моя была, наверно, самой доброй. Забредши раз в богатую избу, Она сняла кольцо И предложила робко. А мне хотелось поменять судьбу, Когда пришла к нам с фронта Похоронка. Все это было много лет назад. Как изменилась жизнь за эти годы: Срыт отчий дом, И погубили сад... Но помню я голодные походы. Настали вновь плохие времена. От давних тягот мама заболела. Я чувствую, как медленно она Уходит в бесконечные пределы. И всякий раз, переступив порог, Я слышу – Мама нашим прошлым бредит: «Наверное, ты голоден, сынок? Я наменяла хлеба у соседей...» 1998 Андрей Дементьев Художник Андрей Дроздов

Зайцы пахнут, как морковка, Мёдом - пчёлы, грушей - сад. Жарким летом - газировка, Днём рожденья шоколад. Дождик пахнет тучкой в небе, Ленью сладкой пахнет кот, Печь - горячим вкусным хлебом, Абрикосами - компот. Но милее всех на свете Тихо-тихо перед сном Пахнут маленькие дети Нежной сказкой с молоком. Игорь Шляпка

Царица Нефертити не могла родить наследника-сына. Это был её единственный изъян в глазах двора. Шесть дочерей. Шесть утренних зайчиков, как называл их фараон Эхнатон, шесть живых бликов Атона¹ (бога солнца) на стенах их нового дворца. Город Ахетатон² просыпался вместе с солнцем, и первыми его будили не крики торговцев, а смех маленьких принцесс. Нефертити сидела на низкой скамье в покоях с решётчатым окном, обращённым на восток. Младшая, Нефернеферура, мирно сопела у её груди. Из сада доносился сдержанный щебет птиц и голоса. — Папа, а почему у него нет рук? Это был голос Макетатон, старшей, семи лет от роду. Тонкие нотки её голоса резали утреннюю тишину. — Потому что руки нужны нам, чтобы принимать его дары, — послышался голос Эхнатона. Низкий, чуть хрипловатый от недавнего сна, но нежный. — А он сам — дар. Смотри, как луч касается края озера. Нефертити подняла голову. Через проём она видела их на террасе: Эхнатон в простом белом схенти³, державший за руки Макетатон и среднюю, Меритатон. Все трое стояли лицом к восходящему багровому диску, который медленно выплывал из-за пустынных холмов. Их силуэты были темными на фоне пламенеющего неба, но от них исходило такое странное, мирное единство, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Это и была та самая «правда фараона», которую он хотел увековечить в камне с помощью художников: отец, дети и безликое, всеобъемлющее солнце. Макетатон повернула свое прелестное личико к отцу. — А когда он пошлёт нам братика-солнышко? Ты же обещал. Нефертити почувствовала, как её собственная рука, лежавшая на груди младенца, непроизвольно сжалась. Ребёнок пошевелился во сне. На террасе фараон Эхнатон⁴ замолчал на секунду. Потом мягко, очень мягко, сказал: — Атон даёт то, что нужно. Когда нужно. Сейчас у нас есть вы. Шесть дочерей. Он обнял девочек, но его взгляд, который Нефертити видела даже в профиль, устремился куда-то поверх их голов, к уже ослепительному, поднимающемуся солнцу. В нём была не радость, а какое-то напряжённое ожидание. Визит царицы-матери Тейе⁵ был подобен внезапному зимнему ветру из Фив. Она прибыла без предупреждения на двух быстроходных ладьях, в сопровождении дюжины слуг и такого количества сундуков, что, казалось, она перевозит весь свой фиванский двор. Её приняли в Голубом зале — самом прохладном, с бирюзовой облицовкой стен. Обед был скромным: рыба, фрукты, ягоды. Девочек, кроме старшей, Макетатон, к столу не позвали. Тейе сидела напротив сына, прямая, как трость. На ней было траурное платье из чёрного виссона⁶, хотя со смерти её мужа, фараона Аменхотепа III⁷ прошли годы. Ни одного украшения, кроме фаянсового амулета Гора⁸ у пояса. — Твой новый город впечатляет, — произнесла Тейе. Её голос был сухим, без интонаций. — Много красивых зданий и посадок. Денег, должно быть, ушло очень много. Эхнатон отставил свою чашу. — Мы строим не здания, матушка. Мы строим доказательство. Каждый камень здесь кричит об истине, которая затмит тысячелетнюю ложь Карнака⁹. — Камни не кричат, сын мой. Они молчат. И молчание это стоит дороже золота, — Тейе медленно обвела взглядом высокий потолок, светильники в форме лотосов. Её взгляд скользнул по Нефертити, которая молчала, наблюдая. — Красота — прекрасное доказательство. Но династия держится не на красоте. Она держится на предсказуемости. На законах, которые сильнее воли одного человека. Даже фараона. Эхнатон нахмурился. — Моя воля и есть закон. Новый закон. — Твой закон должен быть прописан в крови, — тихо, но чётко сказала Тейе. — В крови наследника. Прямого. По мужской линии. Пока этого нет… — она сделала паузу, и её глаза снова на миг встретились с глазами Нефертити, — …всё это, — она махнула рукой, включая в жест и стены, и сияющую за окном улицу, и молчаливую царицу, — остаётся прекрасной декорацией. Которую могут разобрать, как только твоя рука ослабеет. Нефертити почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она ожидала, что Эхнатон взорвётся, начнёт спорить, будет защищать их общее дело. Но он лишь откинулся на спинку кресла, и его пальцы начали барабанить по резному подлокотнику — быстрый, нервный стук. — Атон позаботится о династии, — пробормотал он, глядя в окно. — Непременно. — Боги имеют обыкновение запаздывать, — возразила Тейе. — А люди торопиться. Особенно те, кто ждёт твоего промаха в Фивах. И в Мемфисе¹⁰. И даже здесь, в твоём городе солнца. Без наследника твоя истина — просто слова. Она встала, закончив трапезу, в течение которой почти не притронулась к еде. — Мне нужно отдохнуть с дороги. Мы поговорим завтра. О серьезных делах. О поставках зерна из Верхнего Египта и о тревожных вестях с хеттской границы. Она вышла, оставив после себя тяжёлое, густое молчание. Фараон не смотрел на жену. Он смотрел на свои пальцы, всё ещё барабанившие по дереву и отмалчивался. Через два дня, когда Тейе уехала, увозя с собой скрип сундуков и ощущение невысказанного осуждения, Нефертити пошла в рабочий кабинет супруга. Ей нужно было обсудить список поставок мрамора для нового святилища. Его там не было. Стол был заполнен папирусами¹¹ и глиняными табличками. Один папирус, самый верхний, соскользнул на пол. Она наклонилась, чтобы поднять его. Это был черновик письма, написанный уверенной рукой главного писца, со множеством пометок на полях. Обращение к какому-то мелкому царьку в Сирии. Текст пестрел привычными формулами: «Солнце-Атон, дарующий жизнь», «возлюбленный сын Атона, фараон», «да пребудут лучи истины над твоими землями». Её глаза машинально скользили по строчкам, пока не наткнулись на последнюю, добавленную, видимо, уже после. Почерк был другим — мелким, сухим, деловым. «...и да пребудут в здравии шесть светлых принцесс, отрада Солнца-Отца, и будущий наследник, да ниспошлёт его Атон в своё время». Слово «будущий» было не просто написано. Оно было подчёркнуто. Один раз. Чёрной, резкой линией, которая продавила папирус. Нефертити замерла с хрустящим свитком в руках. Давление исходило не только от Тейе. Оно было здесь. В этой комнате. В его собственном аппарате. Его советники, его писцы, его полководцы — все они видели ту же трещину, на которую указала мать. И они напоминали о ней. Тихо, но настойчиво. «Будущий наследник». Пока его нет — всё зыбко. Всё, включая её положение, её дочерей, этот город, выстроенный из света и веры. Нефертити аккуратно положила папирус обратно на стол точно так же, как он лежал. И вышла, стараясь, чтобы шаги были такими же бесшумными, как и её мысли. Она заговорила с мужем той же ночью, когда факелы в нишах отбрасывали на стены покоев пляшущие тени. Фараон лежал рядом, уставший, и смотрел в потолок. — Эхнатон. — Слушаю тебя. — Сегодня я видела письмо. Твоего писца. Он повернул голову на подушке, его лицо в полутьме было безмятежным. — Какое? — Там была фраза. «И будущий наследник». Она была… подчёркнута. Он помолчал. Потом вздохнул. — Это формальность, Нефертити. Дипломатическая вежливость. Они ждут сына. Все ждут. — А ты? — спросила она, не отводя взгляда от узора теней над ним. — Ты ждёшь? Он перевернулся на бок, лицом к ней. В его глазах, отражавших мерцающий свет, мелькнуло что-то похожее на нежность. Он протянул руку, коснулся её щеки. — У меня есть ты. И шесть наших дочерей. Разве этого мало для счастья? — Для счастья — достаточно, — тихо сказала она, ловя его руку своей. — А для истины? Для твоей новой истины? Ты говорил, у солнца нет изъянов. А наша семья… с одними дочерьми… это изъян в их глазах. И, кажется, начинает становиться изъяном в твоих. Его рука замерла. Нежность в глазах померкла, сменившись внезапной усталой раздражённостью. Он отстранился, сел на краю ложа. — Ты начинаешь говорить как моя мать. Ты говоришь как женщина, которая боится потерять свой угол. А не как Великая Супруга, которая должна думать о вечности учения. — Разве то, что я родила тебе шесть детей, делает меня менее Великой Супругой? — выдохнула она, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Дети - это дар, — сказал он, вставая и накидывая на плечи лёгкий плащ. — Но истина требует полноты. Солнце не может светить наполовину. Оно должно быть… совершенным. Без тени сомнений. Эхнатон вышел в соседнюю комнату, к своему рабочему столу. Дверь он не закрыл. Но пропасть, которая ляжет между ними этой ночью, будет шире любых стен. ****** Следующие дни стали темными для Нефертити. Эхнатон стал другим. Он по-прежнему целовал дочерей на ночь, спрашивал у Нефертити о делах города, но его взгляд часто ускользал куда-то вдаль. Он стал чаще задерживаться «для совета с архитекторами» или «для проверки архивов предков», как он говорил. Фараон возвращался поздно, и от его одежды, от его кожи, пахло не знакомой ей миррой или кедром, а чем-то чужим. Сладковатым, тяжёлым, навязчивым ароматом цветов, которых не было в их садах. Однажды утром, когда Нефертити разбирала с управляющей списки тканей для новых покрывал, в покои вошла её верная служанка, девушка по имени Ити. Лицо её было бледным, а в руках, сжатых в кулаки, она что-то прятала. — Госпожа… я должна вам сказать… Нефертити кивнула управляющей и та удалилась. Когда дверь закрылась, Ити разжала дрожащие пальцы. На её ладони лежал маленький золотой браслет. Грубой работы, в форме простого завитка, без камней. Такие давали новым наложницам из гарема при поступлении как знак принадлежности к дому фараона. — Где ты это взяла? — спросила Нефертити ровным голосом, поднимая браслет. Он был лёгким, почти невесомым, но жёг ей кожу. — В саду… у дороги, что ведёт к «Блистательному Атону». Под веткой кипариса. Я… я искала потерянную бусину принцессы Меритатон…. — Там, в том поместье… сейчас живёт новая наложница. Из гарема. Её зовут Кийя. Слуги из кухни шепчутся… фараон приказал готовить для неё особое блюдо, молоко с мёдом. Она… — голос служанки сорвался в шёпот, — она ждёт ребёнка. Тишина, воцарившаяся в комнате стала абсолютной. Нефертити не уронила браслет. Не расплакалась. Не крикнула. Она медленно сомкнула пальцы вокруг золотого завитка, чувствуя, как его острые края впиваются ей в ладонь. Холодная, кристальная ясность накрыла её с головой, как вода в глубоком колодце. Она открыла ладонь. Браслет лежал на ней, легкий и красноречивый. — «Блистательный Атон», — тихо повторила она название поместья, которое он так любовно выбирал… для них. Теперь там жила другая. Та, что должна была дать то, что она, Нефертити, дать не смогла. Она подняла глаза на служанку. В них не было ни ярости, ни слёз. Только ледяное, бездонное понимание. — Ступай, Ити. И ни слова никому и никогда об этом. Когда дверь снова закрылась, Нефертити медленно подошла к окну. Внизу, в саду, её дочери играли в саду, их звонкие голоса долетали до неё обрывками. Шесть зайчиков. Шесть лучиков. Она сжала браслет так, что он оставил на коже багровый след. «Шесть дочерей, — тихо произнесла она в пустоту солнечной комнаты, — оказалось мало. Ему нужен сын». Приглашение пришло без предупреждения, на маленькой табличке из слоновой кости, принесённой безликим слугой гарема. «Фараон приглашает Великую Супругу разделить с ним скромную трапезу в покоях южной террасы в час заката». Формально это было честью. По сути являлось ловушкой. Нефертити надела самое простое платье из белого виссона, без вышивки, оставив шею и руки голыми. Ни одного кольца, кроме царского перстня на большом пальце. Её единственным оружием был её титул и холодное спокойствие, которое она собирала в кулак с той минуты, как увидела браслет наложницы фараона. На террасе, уставленной низкими столами с фруктами и жареной дичью, их было трое. Фараон стоял у перил, спиной к заходящему солнцу. И девушка. Она сидела на подушках, глаза были опущены, руки сложены на… животе. Округлом, высоком, не оставлявшем сомнений. — Нефертити, — Эхнатон сделал шаг вперёд. Его голос звучал натянуто-бодро. — Ты знаешь, мы все одна семья под лучами великого Солнца-Атона. Я хочу, чтобы ты… познакомилась. Это Кийя... Алексей Андров. Первая глава рассказа «Нефертити. Царица без наследника» Продолжение рассказа в авторском сообществе писателя. Ссылка будет оставлена в комментариях. Художник Венцель Ульрик Сноски ¹ Атон – бог солнца в древнеегипетской религии, которого фараон Эхнатон провозгласил единственным богом, запретив поклонение всем другим. Изображался в виде солнечного диска с лучами, заканчивающимися ладонями. ² Ахетатон («Горизонт Атона») – новая столица, основанная фараоном Эхнатоном для поклонения Атону (солнцу). Находилась на месте современной Телль-эль-Амарны. ³ Схенти – основная мужская одежда в Древнем Египте, представлявшая собой кусок ткани, обёрнутый вокруг бёдер и поддерживаемый поясом. ⁴ Эхнатон (первоначально Аменхотеп IV) – фараон XVIII династии (ок. 1353–1336 гг. до н.э.), известный религиозной реформой, введением культа Атона и переносом столицы в Ахетатон. ⁵ Тейе – Великая царская супруга фараона Аменхотепа III, мать Эхнатона. Одна из самых влиятельных женщин Египта, сохранявшая власть и при сыне. ⁶ Виссон – дорогая тонкая ткань из льна высочайшего качества, часто упоминаемая в контексте царских и жреческих одеяний. ⁷ Аменхотеп III – фараон XVIII династии, отец Эхнатона, правивший в период расцвета Египта (ок. 1388–1351 гг. до н.э.). Его правление было отмечено роскошью и монументальным строительством. ⁸ Гор – древнеегипетский бог неба, царственности и покровитель фараонов, изображавшийся в вид е сокола или человека с головой сокола. Амулеты с его изображением считались защитными. ⁹ Карнак – грандиозный храмовый комплекс близ Фив, главный культовый центр бога Амона, против культа которого выступал Эхнатон. ¹⁰ Мемфис – древняя столица Египта в эпоху Древнего царства, крупный политический и религиозный центр, где особо почитался бог Птах. ¹¹ Папирус – писчий материал, изготавливавшийся из одноимённого растения, произраставшего в долине Нила. Широко использовался в Египте для записи текстов.

У природы нет плохой погоды - Каждая погода благодать. Дождь ли снег - любое время года Надо благодарно принимать, Отзвуки душевной непогоды, В сердце одиночества печать, И бессонниц горестные всходы Надо благодарно принимать, Смерть желаний, годы и невзгоды - С каждым днем все непосильней кладь, Что тебе назначено природой Надо благодарно принимать. Смену лет, закаты и восходы, И любви последней благодать, Как и дату своего ухода Надо благодарно принимать, У природы нет плохой погоды, Ход времен нельзя остановить. Осень жизни, как и осень года, Надо, не скорбя, благословить. Эльдар Рязанов

С утра покинув приозерный луг, Летели гуси дикие на юг. А позади за ниткою гусиной Спешил на юг косяк перепелиный. Все позади: простуженный ночлег, И ржавый лист, и первый мокрый снег... А там, на юге, пальмы и ракушки И в теплом Ниле теплые лягушки. Вперед! Вперед! Дорога далека, Все крепче холод, гуще облака, Меняется погода, ветер злей, И что ни взмах, то крылья тяжелей. Смеркается... Все резче ветер в грудь, Слабеют силы, нет, не дотянуть! И тут протяжно крикнул головной: - Под нами море! Следуйте за мной! Скорее вниз! Скорей, внизу вода! А это значит - отдых и еда! Но следом вдруг пошли перепела. А вы куда? Вода для вас - беда! Да, видно, на миру и смерть красна. Жить можно разно. Смерть - всегда одна!.. Нет больше сил... И шли перепела Туда, где волны, где покой и мгла. К рассвету все замолкло... тишина... Медлительная, важная луна, Опутав звезды сетью золотой, Загадочно повисла над водой. А в это время из далеких вод Домой, к Одессе, к гавани своей, Бесшумно шел красавец турбоход, Блестя глазами бортовых огней. Вдруг вахтенный, стоявший с рулевым, Взглянул за борт и замер, недвижим. Потом присвистнул: - Шут меня дери! Вот чудеса! Ты только посмотри! В лучах зари, забыв привычный страх, Качались гуси молча на волнах. У каждого в усталой тишине По спящей перепелке на спине... Сводило горло... Так хотелось есть!.. А рыб вокруг - вовек не перечесть! Но ни один за рыбой не нырнул И друга в глубину не окунул. Вставал над морем искрометный круг, Летели гуси дикие на юг. А позади за ниткою гусиной Спешил на юг косяк перепелиный. Летели гуси в огненный рассвет, А с корабля смотрели им вослед, - Как на смотру - ладонь у козырька, - Два вахтенных - бывалых моряка!... Эдуард Асадов

Серые глаза — рассвет, Пароходная сирена, Дождь, разлука, серый след За винтом бегущей пены. Чёрные глаза — жара, В море сонных звёзд скольженье, И у борта до утра Поцелуев отраженье. Синие глаза — луна, Вальса белое молчанье, Ежедневная стена Неизбежного прощанья. Карие глаза — песок, Осень, волчья степь, охота, Скачка, вся на волосок От паденья и полёта. Нет, я не судья для них, Просто без суждений вздорных Я четырежды должник Синих, серых, карих, чёрных. Как четыре стороны Одного того же света, Я люблю — в том нет вины — Все четыре этих цвета. Редьярд Джозеф Киплинг

Затхлым воздухом — жизнь режем. Товарищи, отдыхайте на воздухе свежем. Владимир Маяковский

Если вы — родители — Ласкатели, хвалители, Если вы — родители - Прощатели, любители. Если разрешители, Купители, дарители, Тогда вы не родители, А просто восхитители! А если вы — родители - Ворчатели, стыдители, А если вы — родители Ругатели, сердители, Гулять — неотпускатели, Собакозапретители, То, знаете, родители, Вы просто крокодители! Михаил Шварц