Дела минувших дней

Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок второго года. Ровно год с начала войны. У деревни Зимовенька, в Белгородской области, девятнадцатилетняя радистка передавала координаты вражеских позиций. Вокруг рвались снаряды. А она продолжала работать. Её звали Елена Стемпковская. Она родилась в тысяча девятьсот двадцать третьем году. Детство, школа, мечты — всё то, что было у миллионов советских девчонок. И всё это перечеркнул июнь сорок первого. Елена не стала ждать, пока война придёт к ней сама. Она пошла на курсы радистов. Освоила рацию, выучила морзянку, научилась работать под обстрелом. И уже в сорок втором оказалась на передовой. Радист на фронте — это не тот, кто сидит в тылу. Это тот, кто идёт вместе с пехотой. Тащит на себе тяжёлую рацию. Разворачивает антенну под пулями. И передаёт координаты, от которых зависит — ударит ли артиллерия по врагу или по своим. Елене Стемпковской было девятнадцать лет. Ефрейтор. Радистка стрелкового батальона. В тот день немцы пошли в наступление.

В средневековой Европе стояла невыносимая вонь. Нечистоты выливали из окон, по улицам текли зловонные ручьи. И в этот момент пришла чума. Люди умирали тысячами — и никто не понимал почему. А на Руси, говорят нам, всё было иначе. Русские парились в банях, поэтому чума их обошла стороной. Звучит красиво. Но это неправда. Причём неправда дважды. Начнём с главного: чума на Русь пришла. И ударила страшно. В 1352 году мор добрался до Пскова. Летописцы фиксировали: люди падали на улицах, священники не успевали отпевать. Из Пскова болезнь перекинулась на Новгород. А затем пошла дальше — на восток. За следующие полтора столетия русские земли пережили не менее пятнадцати крупных вспышек чумы. Пятнадцати. В 1364–1366 годах эпидемия опустошила Москву и Нижний Новгород. Мёртвых не успевали хоронить. В 1387 году в Смоленске, по летописным свидетельствам, осталось лишь несколько живых — остальных забрал мор. И бани не спасли. Не могли спасти. Потому что чумная палочка передаётся через укусы блох и ко

Зимой 1237 года рязанские дозорные увидели то, что не укладывалось в голове. До самого горизонта — конные колонны. Тысячи костров в степи. Скрип повозок, ржание лошадей, лязг оружия. Казалось, сама земля двинулась на Рязань. Рязанский князь Юрий Ингваревич отправил к Батыю послов с дарами. Просил мира. Ответ был коротким: десятина. Десятая часть всего — людей, коней, имущества. Мира не вышло. Рязань пала за пять дней. Но вот вопрос, который мучает историков уже не первое столетие. Сколько воинов привёл Батый на Русь? Летописи называют цифры, от которых кружится голова. Современные учёные спорят до хрипоты. И разница между крайними оценками — в десять-пятнадцать раз. Давайте разбираться. Начнём с того, что говорят средневековые источники. Персидский историк Рашид ад-Дин, писавший при дворе монгольских ильханов, сообщал, что в западный поход выступили двенадцать-четырнадцать туменов. Тумен — это десять тысяч воинов. Если считать по номиналу, получается от ста двадцати до ста сорока тысяч

Весной 1787 года по Днепру двигалась флотилия, какой река не видела за всю свою историю. Восемьдесят галер, расписанных золотом и алым шёлком. На палубах — оркестры. На берегах — тысячи людей, которые не верили собственным глазам. Императрица Екатерина II ехала смотреть свой Крым. И это путешествие войдёт в историю как одно из самых грандиозных политических шоу XVIII века. Всё началось зимой. Седьмого января 1787 года из Петербурга выехал кортеж из четырнадцати карет. Мороз стоял жестокий. Но внутри главной кареты было тепло — там горела маленькая печка, стоял складной столик для письма, а на бархатных подушках сидела пятидесятисемилетняя государыня. Рядом с ней — приближённые. Позади — свита из нескольких сотен человек. На каждой почтовой станции маршрута ждали пятьсот шестьдесят свежих лошадей. Ехали не торопясь. Первая остановка — Киев. Императрица прибыла туда в конце января. И тут случилось то, чего Потёмкин не предусмотрел. Днепр не вскрылся. Три месяца. Три месяца Екатерина ждал

Дверь камеры Лефортовской тюрьмы захлопнулась. Человек, перед которым ещё вчера трепетали генералы и маршалы, остался один в каменном мешке. Министр государственной безопасности СССР Виктор Абакумов стал заключённым. Шёл июль 1951 года. И те, кто теперь вёл допросы бывшего главы СМЕРШ, даже не представляли, с чем им предстоит столкнуться. Абакумов знал эту систему изнутри. Он сам её строил. Родился он в 1908 году в Москве, в семье рабочего. Образование — минимальное. Но амбиции и жёсткость характера с лихвой компенсировали отсутствие дипломов. В органы ОГПУ пришёл в 1932 году и начал карьеру с низов — рядовым оперуполномоченным. За девятнадцать лет службы он прошёл путь, который другим не снился. В 1943 году Сталин доверил ему СМЕРШ — военную контрразведку, ставшую одной из самых результативных спецслужб Второй мировой. Три года Абакумов ловил шпионов, предателей, диверсантов. И делал это безжалостно. В 1946-м награда нашла героя. Точнее — кресло нашло чиновника. Абакумов стал министро

Осенний ветер рвал знамёна. Войско стояло в поле у местечка Верховичи — усталое, растянутое после долгого марша. Князь Хованский оглядывал строй. Впереди — литовские хоругви гетмана Паца. Позади — обоз, который нельзя терять. И тогда воевода принял решение. Не отступать. Не ждать подкрепления. Драться. «Велел до бою государево большое знамя вынесть и роспустить». Так записали в разрядах. Коротко. Без лишних слов. Но за этой строчкой стояло всё: и отчаяние, и отвага, и та самая русская привычка идти до конца — даже когда шансов почти не осталось. Шёл тринадцатый год войны. Началась она ещё в 1654-м — когда царь Алексей Михайлович двинул полки на запад, принимая под свою руку земли, отпавшие от Речи Посполитой. Первые годы принесли победы. Русские войска заняли Смоленск, вошли в Вильну, прошли через половину Великого княжества Литовского. А потом удача отвернулась. Шведы вторглись в Польшу, и Москве пришлось воевать на два фронта. Силы растянулись. Деньги кончались. Гарнизоны в захваченн

Камера была маленькой. Стены — толстые, каменные. За окном с решёткой — владимирское небо, серое и низкое, как потолок в карцере. На железной койке лежал старик. Худой, с ввалившимися щеками. Ему было семьдесят три года. Когда-то он командовал танковыми армиями, брал Францию за считаные недели и рвался к бакинской нефти через кавказские перевалы. Теперь у генерал-фельдмаршала Эвальда фон Клейста не осталось ни армий, ни званий, ни родины. Только номер заключённого во Владимирской тюрьме. Он был самым высокопоставленным немецким военнопленным в Советском Союзе. И умер он здесь же — в ноябре 1954 года, не дождавшись ни амнистии, ни свободы. Но как прусский аристократ с родословной длиной в столетия оказался в советском лагере? И почему именно его судьба сложилась страшнее, чем у другого пленного фельдмаршала — Паулюса? Эвальд фон Клейст родился 8 августа 1881 года в Браунфельсе — маленьком гессенском городке. Семья принадлежала к старинному прусскому роду, который давал Германии офицеров

В великокняжеских покоях царила тишина. Маленькая девочка с тёмными глазами сидела на коленях у няни и не понимала, почему вокруг все плачут. Ей был всего год. Матери она больше никогда не увидит. Так начиналась жизнь Марии Павловны — внучки императора Александра II. Жизнь, в которой будет шведская корона, несчастливый брак и любовь, ради которой она откажется от всего. Мария Павловна родилась 6 апреля 1890 года в семье великого князя Павла Александровича — младшего сына Александра II. Её мать, греческая принцесса Александра Георгиевна, умерла через год после рождения дочери. Мария осталась сиротой при живом отце. А отец вскоре и сам оказался далеко. Павел Александрович вступил в морганатический брак с Ольгой Пистолькорс — женщиной не царской крови. Император Николай II пришёл в ярость. Павла Александровича выслали из России и лишили права воспитывать собственных детей. Маленькую Марию и её старшего брата Дмитрия забрали на воспитание к дяде — великому князю Сергею Александровичу и его

Зимний Сталинград. Январь сорок третьего. Мороз под тридцать. Немецкий офицер осторожно выглянул из-за бруствера — на долю секунды, не больше. Этого хватило. Выстрел. Но не в голову. Пуля ударила в бедро. Офицер рухнул на землю между позициями, в простреливаемую зону. И закричал. Вот с этого крика всё и начиналось. На Восточном фронте снайперы обеих сторон работали по-разному. Немецкие стрелки, прошедшие школу точного огня, ставили во главу угла результат: один выстрел — одно гарантированное поражение. Голова, верхняя часть корпуса. Цель — уничтожить бойца наверняка. Советские снайперы нередко действовали иначе. И дело было не в меткости — с ней у лучших стрелков Красной армии проблем не возникало. Василий Зайцев, на счету которого двести двадцать пять подтверждённых поражений только в Сталинграде, мог попасть в спичечный коробок на дистанции в сотни метров. Людмила Павличенко — триста девять подтверждённых целей — стреляла не хуже любого немецкого аса. Но зачем тогда целить в ноги? От

Новгород просит врага о помощи: как вольный город искал спасения от «московского короля» Лето 1471 года. В новгородских палатах стоит гул голосов. Бояре перебивают друг друга, стучат кулаками по столу. У каждого — своя правда. А правда простая: Москва идёт на Новгород. Иван III собирает войска. Это не слухи и не угрозы — гонцы подтвердили. Великий князь московский намерен покончить с новгородской вольницей раз и навсегда. И вот тогда, в отчаянии, часть новгородской знати решилась на шаг, который многие сочтут предательством. Они обратились за помощью к давнему противнику — Ливонскому ордену. Против своих. Против Москвы. Против будущего. Чтобы понять, почему новгородцы дошли до такого, нужно отмотать время назад. Новгородская республика к этому моменту существовала более трёх столетий. Вече решало ключевые вопросы. Посадники и тысяцкие избирались боярами. Князей приглашали — и выгоняли, когда те становились неугодны. Город торговал с Ганзой, чеканил собственную монету, владел территория