Истории, Пахнущие Дождём

Рассвет вползал в деревню крадучись: сначала серым, потом розовым, потом золотым. Петухи орали как оглашённые, где-то скрипела калитка, мычала корова - начинался новый день, такой же как вчера, и такой же, как завтра. Катерина шла домой. Ноги гудели, глаза слипались, в голове было пусто и звонко, как в колодце, куда бросили камень и ждёшь, когда долетит до воды. Она не знала, что скажет матери. Не знала, что будет делать. Знала только одно: спать. Упасть и спать. А потом... а потом видно будет. Она толкнула калитку. Прошла через двор. Поднялась на крыльцо. Вошла в избу. И застыла на пороге. Мать сидела за столом. Электрическая лампочка под потолком горела, хотя на улице уже светало, розовый рассветный свет пробивался в окно, смешиваясь с жёлтым светом лампы. В руках у матери была бумага. Та самая. С печатью и подписью председателя. Марфа подняла глаза. Лицо её, осунувшееся за ночь, казалось вырезанным из старого пергамента — столько на нём было морщин, столько прожитых лет. Но глаза...

Катерина не спала всю ночь. Ворочалась на жёсткой лежанке, слушала, как дышат сёстры: Нюра ровно, по-взрослому, Люба во сне всхлипывала и звала мамку. Слышала, как мать вставала, как вздыхала, садясь на лавку, - долго, тяжело, будто мешки всю жизнь ворочала, а теперь и ворочать нечего, только память. Под утро забылась. И приснилась ей степь. Бескрайняя, жёлтая под синим небом. И она идёт по этой степи босиком, а трава мягкая, шёлковая, и ветер дует в лицо, и так легко, так вольно... - Катерина! Она открыла глаза. Мать стояла в проёме, подперев плечом косяк. В руке - заслонка от печи, чугунная, тяжёлая. - Вставай. Корова мычит, не доена. А тебе на ток идти. Катерина села. Сердце колотилось где-то в горле глухо, тревожно. Степь растаяла, осталась только пыльная изба, запах кислых щей и материнский взгляд, тяжёлый как жернов. - Мам... - начала она. - Потом, - оборвала Марфа. - Сперва дело. Катерина оделась, вышла во двор. Корова и правда мычала - просила есть. Катерина присела на низеньку

Пыль стояла столбом - густая, мучнистая, она оседала на лицах, забивалась в ноздри, скрипела на зубах. Августовское солнце 1955 года жгло затылки, спины, руки - всё, до чего могло дотянуться. Бабы работали молча, только веялки скрипели да зерно сыпалось в закрома сухим, усталым шорохом. Катерина стояла у лотка, подставляя лицо этой пыльной круговерти, и думала о том, что через месяц будет так же, через год - так же, через десять лет - всё так же. Та же пыль. Те же бабы. Тот же скрип. И горизонт всё там же, ни на шаг не ближе. - Кать! Не спи, просыплешь! - гаркнула тётя Дарья, проходя мимо с полным мешком на плече. Мешок был пуда два, не меньше, - но Дарья тащила его, как лошадь, привычно вобрав голову в плечи, и только жилы на шее вздувались тугими жгутами. Привыкла. Тридцать лет в колхозе - не шутка. Катерина дёрнулась, поправила лоток. Зерно текло ровно, монотонно, усыпляя. Краем глаза она всё косилась на горизонт - туда, где небо встречалось с полем в тонкой дрожащей линии. Пыталась

Сквозь красную пелену боли пробивался звук. Низкий, тягучий, он вибрировал где-то в самой глубине, в костях, в крови. Григорий не слышал его ушами — он чувствовал его всем телом, каждой израненной клеткой. Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Весняна звала его. — Встань, — сказал кто-то внутри. — Встань, или сдохнешь здесь, как собака. Он открыл глаза. Мир плыл, раскачивался, но сквозь мутную пелену он видел, над ним склонилось лицо. Не её. Чужое. — Живучий, гад, — процедил Лукаш, вытирая окровавленную руку о траву. — Ну ничего

Часовня стояла среди старых елей, как покойник на скамье: серая, гнилая, вся заросшая мхом до самого креста. Крест тот давно покосился, готовый рухнуть, но держался ещё, вцепившись ржавыми скобами в трухлявое дерево. Григорий остановился в десяти шагах, разглядывая это место. Солнце уже село, и в сумерках часовня казалась частью леса — такой же тёмной, такой же мёртвой. — Здесь заночуем, — сказал он, кивая в сторону развалюхи. Весняна дернула его за рукав. Замотала головой. Глаза её, и без того большие, расширились, как у напуганной лани. Она показывала на часовню и крестилась торопливо, мелко, как учат в деревне. — Чего ты? — не понял Григорий. — Там сухо, стены. Лучше, чем под кустом. Она замотала головой сильнее. Прижала руку к сердцу, потом показала на часовню и провела пальцем по горлу. Смерть? Опасность? — Да ладно тебе, — Григорий махнул рукой. — Место как место. Я в таких не раз ночевал. Господень дом всё ж таки. Он усмехнулся своим словам. Господень дом... Он-то знал, что в Го

Григорий вскочил, будто ошпаренный. Сердце колотилось где-то в горле, руки сами нащупали нож. Весняна трясла его за плечо и показывала в лес — туда, где между чёрных стволов мелькали тени. Лай. Совсем рядом. Собаки взяли след. — Твою мать... — выдохнул Григорий, хватая кресало и засовывая в мешок. — Бежим! Она не слышала, но поняла по лицу. Вскочила, прижимая узелок к груди. Григорий схватил её за руку, и они рванули через лес, ломая кусты, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он не останавливался. Тащил её за собой, оглядываясь на бегу. Сзади уже слышался треск — псари ломились напролом, собаки заливались злым, захлебывающимся лаем. — Быстрее! — крикнул Григорий, хотя знал, что она не слышит. — Быстрее, Весняна! Она бежала, спотыкаясь, босая, но не падала. Только смотрела вперёд широко раскрытыми глазами и сжимала его руку так, что пальцы немели. Выскочили на поляну. И тут Григорий замер. Впереди, на пригорке, стояли развалины. Старый скит, брошенный, пол

Озеро лежало перед ними, как провал в преисподнюю. Чёрная вода, ряска зеленым саваном, и над всем этим — тяжелый сладковатый запах гнили. Тишина стояла такая, что Григорий слышал, как стучит кровь в висках. И вепрь. Огромный, с доброго быка, он стоял на берегу, по колено в воде, и смотрел прямо на них. Щетина на загривке дыбом, из-под верхней губы торчат клыки — желтые, кривые, в пол-локтя длиной. Глаза маленькие, злые, налитые кровью. Григорий медленно, очень медленно потянулся к ножу. Нож остался — маленький, засапожный, но против такой зверюги, что он? Тьфу. Вепрь качнул головой, ударил копытом по воде. Фыркнул — звук, как из бочки пустой. — Не дыши, — шепнул Григорий, сам не зная, кому — себе или ей. — Не шевелись... Она стояла рядом, и он чувствовал, как дрожит её рука, которой она касалась его локтя. Видела. Боялась. Кто ж не боится? Вепрь сделал шаг. Ещё один. Вода расходилась кругами от его грузной туши. Он двигался медленно, но в этой медлительности чувствовалась такая сила, ч

Лес встретил их тишиной. Не той тишиной, что бывает в поле или в избе, когда все спят, — а мёртвой, гулкой, как в церкви после отпевания. Даже птицы не кричали. Даже ветер не шумел в кронах — только где-то глубоко под ногами чавкала вода, да изредка лопалась кора на старых деревьях. Григорий наклонился к ручью, плеснул в лицо водой, смывая чужую кровь. Засохшая корка поползла по щекам, обнажая свежие ссадины. Потом поднялся и пошёл за ней, спотыкаясь через каждые три шага. — Да стой ты! — прохрипел он, когда нога в очередной раз провалилась в мох по колено. — Куда прешься как слепая? Тут топи кругом! Она не остановилась. Даже не обернулась. Григорий догнал её в два прыжка, схватил за плечо, развернул к себе. Хотел ударить — просто так, со злости, чтоб выплеснуть хоть что-то, что клокотало внутри. Но она подняла голову, и он снова увидел эти глаза. Серые, спокойные, не мигающие. Она смотрела на его губы. — Ты... — начал он и осекся. До него дошло. Ну да. Глухая же. Совсем. Она не слышит