МОРОК | Мистика глубин

Муж уехал в рейс, я осталась одна в нашем доме. Морозы стояли трескучие, под тридцать. Я решила протопить печь на совесть, чтобы до утра тепло держалось. Накидала березовых поленьев, дождалась, пока угли прогорят, и закрыла заслонку (вьюшку). Вроде бы синих язычков пламени уже не было, всё по правилам. Легла спать. Сон навалился мгновенно, тяжелый, липкий. Снилось мне, что я лежу на дне лодки, а сверху на меня наваливают мешки с песком. Тяжело, дышать нечем, голова раскалывается. Хочу пошевелиться — и не могу. И сквозь этот морок я слышу звук. *Шкряб... Шкряб...* Звук идет от печки. Железо дверцы звякает. Я с трудом разлепила глаза. В комнате темно, только луна светит. Дверца топки открыта. И оттуда, из черного зева, лезет **Оно**. Маленькое, размером с кошку, но широкое в плечах. Лохматое, всё в саже. Глаза горят желтым огнем, как два уголька. Я хочу закричать, но язык не слушается. Голова кружится так, что тошнит. Существо спрыгнуло на пол. Топнуло мохнатой лапой. Оно подошло к кро

Запой — это не веселье. Это работа. Тяжелая, монотонная работа по уничтожению времени и памяти. На пятый день после ухода Лены я достиг того состояния, когда день и ночь сливаются в серую кашу. Квартира заросла грязью, шторы задернуты. Я сидел на кухне. На липкой клеенке стояла запотевшая бутылка «беленькой», банка огурцов и граненый стакан. Я налил себе. Выпил. Закусил. Посидел, глядя в стену. Потянулся к бутылке, чтобы налить вторую. И рука замерла. На столе, напротив меня, стоял **второй стакан**. Я живу один. Дверь заперта на щеколду. Ключи только у меня. Второй стакан был старым, мутным, с отбитым краем. У меня такой посуды отродясь не было. И он был полон до краев. Жидкость в нем не была прозрачной. Она была тягучей, желтоватой, как старое масло. — Глюки, — прохрипел я. — Привет, белочка. Я моргнул. Стакан не исчез. Наоборот. С той стороны стола, из густой тени от холодильника, протянулась рука. Серая, дрожащая рука в растянутом, грязном манжете свитера. Пальцы были длинными, с

Я не люблю сюрпризы, но тут рейс перенесли, и я прилетел в Москву в восемь вечера вместо полудня следующего дня. Жене звонить не стал, купил цветы, торт. Думаю: обрадуется. Подхожу к квартире. Вставляю ключ. Он входит в скважину, но не поворачивается. Замок заперт на ночную задвижку изнутри. Странно. Время детское, Лена обычно не запирается так рано. Я нажал на звонок. Тишина. Никто не идет открывать. Но я слышу звуки. Телевизор работает, кто-то ходит. Я приложил ухо к двери. На кухне разговаривали. Голос Лены я узнал сразу. Она смеялась. — Ну ты даешь! И что начальник сказал? А потом ответил мужчина. — Да что сказал... Премию выписал. Сказал, отчет идеальный. У меня ноги к полу приросли. Это был **мой голос**. Не похожий, не "напоминающий". Это был мой тембр, мои интонации, мои слова-паразиты. Я даже узнал историю. Я действительно сдал отчет перед отлетом, и начальник обещал премию. Но я еще не успел рассказать об этом Лене! — Открывай! — я забарабанил в дверь кулаком. — Лена! Кто т

Квартиру в старой панельке я снял из-за дешевизны. Стены тут картонные — слышно, как сосед чихает. Слева жила скандальная семейка, а вот справа, в 42-й квартире, было тихо. Слишком тихо. «Там дед живет, парализованный вроде, — сказала хозяйка. — К нему соцработник ходит раз в неделю. Ты его не услышишь». Я затеял мелкий ремонт. Решил поменять старые советские розетки, которые искрили. Отключил пробки, открутил пластиковую крышку в спальне. Розетка, как это часто бывает в таких домах, была сквозной. Бетонная перегородка имела дыру, которая выходила прямо в квартиру того самого «тихого деда». Я вынул "стакан" с проводами и заглянул в отверстие. Диаметр — сантиметров пять. Видно отлично. В соседней комнате горел тусклый свет. Обои желтые, старые. В углу, спиной ко мне, на табурете сидел человек. Худой, в растянутой майке. Лысый затылок. Он сидел, упершись лбом в стык стен. «Спит, что ли?» — подумал я. Или молится? Я вставил новую розетку, но запенивать не стал — баллон кончился. Оставил

Участок мне достался заросший. Крапива в человеческий рост, малина одичала, дом покосился. Но в центре огорода, возвышаясь над бурьяном, стояло **Оно**. Пугало. Обычно пугала делают смешными: старая шляпа, пиджак с чужого плеча. Это же выглядело так, будто его строил маньяк. Вместо головы — туго набитый гнилой соломой мешок из-под картошки. На нем не было нарисовано лица. Мешок был просто стянут на «шее» толстой проволокой. Одежда — черный, истлевший плащ, похожий на рясу. И руки. Вместо палок из рукавов торчали **грабли**. Ржавые, острые железные веера, направленные вниз. Когда я начал расчищать участок, ко мне подошел сосед, дед Илья. — Здорово, новосел. Ты это... Чучело не трожь. — Почему? — я вытер пот со лба. — Страшное же. Вид портит. — Оно не для красоты, — дед понизил голос. — Оно **держит периметр**. Поле за твоим домом — проклятое. Там «Полуденницы» живут. Если Стража убрать, они в дом войдут. — Дед, иди проспись, — отмахнулся я. Вечером я облил пугало бензином. Оно горело

Вы знаете этот звук. *Ззззз...* Сверло входит в бетон. Мой сосед сверху начал ремонт три года назад. Сначала я терпел. Потом ходил ругаться, но он не открывал. Потом писал участковому — тот сказал: "Шумит в разрешенное время, имеет право". Но последнюю неделю звук изменился. Это был не визг дрели. Это был низкочастотный гул, от которого вибрировали зубы. И звук мокрого шлепка. *Хлюп.* Как будто кто-то мешает огромный чан с тестом. В пятницу вечером у меня с потолка, прямо через люстру, потекло. Густая, розовая жидкость. Не вода. Пахло клеем ПВА и сырым мясом. Я озверел. Схватил молоток и побежал наверх. Звонок у соседа был вырван с мясом. Дверь — стальная, тяжелая — была приоткрыта на пару сантиметров. — Эй! Вы меня топите! — заорал я, толкая дверь ногой. Квартира была пустой. В смысле — абсолютно. Ни мебели, ни обоев. Голый бетон. Но стены... Все стены в квартире были в дырах. Тысячи, миллионы мелких отверстий, как в пчелиных сотах. Сосед не делал ремонт. Он методично, сантиметр за

В мире спелеологии все просто: есть карты, есть «белые пятна». Пещера «Веретено» была пятном. Вход нашли случайно, когда оползень открыл узкую щель в скале. Наша группа — четыре опытных спелеолога — шла на первопрохождение. Мы спускались двое суток. Прошли «шкуродеры» (узкие лазы, где ползешь на выдохе), вертикальные колодцы, подземную реку. Глубина — 800 метров. Связь с поверхностью только через подземный телефонный кабель, который мы тянули за собой. На третьем базовом лагере (ПБЛ) мы разбили палатку. Вокруг — абсолютная, вечная тьма и влажность 100%. Здесь время течет иначе. Я дежурил у «телефона». Вдруг динамик аппарата, который молчал (сеанс связи был назначен на утро), зашипел. Сквозь треск статики я услышал звук. Это был не голос нашей группы поддержки наверху. Это был плач. Тонкий, жалобный плач младенца. — База? — я схватил трубку. — Кто в эфире? Плач усилился. А потом сквозь него пробился женский шепот: **«...тише... они спят... не буди камни...»** Я разбудил командира, Анд

Гараж в кооперативе «Север» я купил у вдовы какого-то профессора. Бокс был странный: потолки высокие, а пола нет — просто утрамбованная земля. Мне нужна была яма, чтобы чинить машину, поэтому я нанял пару ребят с лопатами и начал копать. Грунт шел тяжелый: глина вперемешку с битым кирпичом. На второй день, на глубине двух с половиной метров, лопата звякнула обо что-то металлическое. — Труба? — спросил рабочий, вытирая пот. Мы расчистили участок. Это была не труба. Это была гладкая, черная, лакированная поверхность. Металл не был ржавым. Он блестел в свете переноски, как рояль. Мы расширили яму. Из земли показался край крыши, водосток и верхняя часть двери. Это была «Волга». ГАЗ-24. Черная, правительственная. Она стояла ровно, словно кто-то вырыл котлован, поставил машину и аккуратно засыпал её глиной, не помяв крышу. — Кладбище авторитетов? — нервно хохотнул рабочий. — В 90-е и не такое прятали. Но «Волга» выглядела новой. Хром сиял. Я спрыгнул вниз, протер тряпкой боковое стекло. Ож

С деньгами было туго, поэтому видеоняню я взял с рук на «Авито». Старенькая модель, радиоканал, экран черно-белый, зернистый. Продавец, сонный парень, отдал ее почти даром, буркнув, что «ребенок вырос». Поставили камеру у кроватки шестимесячного сына. Приемник («родительский блок») я взял на кухню. Сижу, работаю, одним глазом на экран поглядываю. Там сын спит, бортики кроватки, ночник светит. Всё спокойно. В 02:00 ночи экран мигнул. Пошли помехи, белый шум. Я постучал по корпусу — контакт, наверное, отходит. Изображение прояснилось. Но это была **не наша детская**. На экране была комната с обшарпанными стенами. Обои висели лохмотьями. Вместо нашей белой кроватки в центре стояла старая, железная, с панцирной сеткой. И она была пуста. Никакого ребенка. В углу комнаты, спиной к камере, на стуле сидел человек. Он сидел абсолютно неподвижно. Его плечи были опущены. — Глюк? — прошептал я. — Чужую частоту поймал? В многоквартирных домах такое бывает — радионяни работают на одной волне. Я н