Рассказы по 8 глав | Максим Бутримов

Все главы Осень в тот год выдалась на диво погожая. Стоял сухой, тёплый сентябрь, каких давно не помнили даже старики. Листья на берёзах желтели медленно, нехотя, и солнце светило так ласково, словно хотело вознаградить людей за все тяготы прошлых лет. Волга текла спокойно, величаво, и в её зеркальной глади отражались золотые рощи, белые церкви далёких сёл и бескрайнее синее небо. В Заборье жизнь вошла в мирное русло. Урожай собрали богатый, хлеба хватило и государству сдать, и себе оставить. Люди отъелись, повеселели, даже песни по вечерам запели — чего давно не бывало. Степан ходил по деревне, и люди кланялись ему с уважением. Он стал настоящим хозяином, радел за общее дело, и его ценили. Софья тоже при деле была. Работала в поле, в огороде, по дому. Руки её, когда-то белые и нежные, теперь огрубели, покрылись мозолями, но она не жаловалась. Работа спасала от мыслей, от воспоминаний, от той пустоты, которая всё ещё жила где-то глубоко внутри. — Ты бы отдохнула, Соня, — говорила тётя

Все главы Лето в тот год наступило рано и выдалось жарким. Уже в июне Волга прогрелась так, что можно было купаться, и ребятишки с утра до вечера плескались у берега, поднимая тучи брызг. В Заборье заколосились хлеба, зазеленели огороды, и даже воздух стал другим — густым, пряным, пахнущим цветущими травами и речной водой. Софья и Степан жили вместе, в материнской избе. Сначала было нелегко. Слишком много лет раздельной жизни, слишком много обид и недомолвок стояли между ними. Но постепенно, день за днём, они учились жить заново. Учились разговаривать, молчать вместе, делить хлеб и работу. Степан устроился в колхоз простым счетоводом. Работа была не пыльная, но ответственная — бумаги, отчёты, наряды. Кочкин, новый председатель, косился на него, но не трогал — боялся, видно, что у Степана в районе есть заступники. А заступники действительно были — Крымов не забывал, писал письма, интересовался. Софья работала в поле вместе с другими бабами. Полола, жала, косила. Руки её, не привыкшие к

Все главы Дорога до районного центра была длинной – вёрст сорок, не меньше. Софья вышла затемно, когда первые петухи только начали перекликаться за околицей. На плече – тощий узелок с хлебом да варёной картошкой, на ногах – разношенные валенки, уже подшитые войлоком, но всё равно пропускающие влагу. Весна в тот год выдалась ранняя, снег сошёл быстро, и дорога превратилась в месиво из грязи и талой воды. Она шла, не оглядываясь на Заборье. В голове было пусто и звонко, как в пустом ведре. Мысли разбегались, как тараканы от света, и никак не хотели собираться в одну кучу. Софья думала о брате, о матери, о деде Матвее – и ни о чём сразу. Ноги сами несли её вперёд, по размытой колее, мимо голых кустов, мимо редких деревень, где собаки заливались лаем, провожая чужую. К полудню она присела отдохнуть на обочине, достала хлеб, отломила кусочек, пожевала. Есть не хотелось, но она заставила себя – сил впереди много, а без еды далеко не уйдёшь. Мимо проехала телега, гружёная мешками. Мужик, прав

Все главы Зима в тот год выдалась долгая, словно сама природа не хотела отпускать Заборье из своих ледяных объятий. Морозы стояли до самого марта, снег выпадал такой, что избы по окна занесло, и только протоптанные в сугробах тропинки напоминали, что здесь живут люди. Волга спала под ледяным панцирем, и только проруби, чернеющие на её белой поверхности, говорили о том, что жизнь теплится даже в такую стужу. После смерти матери Софья осталась одна. В первое время к ней часто заходили соседки — тётя Глаша, другие бабы — приносили еду, помогали по хозяйству, но постепенно визиты становились всё реже. У каждой были свои заботы, свои беды, своя война за выживание. А Софья не просила помощи, не жаловалась, не звала. Она молчала и ждала. Чего — она и сама не знала. По ночам ей снилась мать. Живая, здоровая, молодая — такой она запомнила её перед своим уходом, двадцать лет назад. Они сидели на крыльце, смотрели на Волгу, и мать говорила что-то тихое, ласковое, успокаивающее. А утром Софья прос

Все главы Декабрь выдался морозным и снежным. Волга встала прочно, лёд толщиной в аршин выдерживал и сани, и подводы, и даже трактор, который прошёл по нему в начале месяца, пугая рыбу и рыбаков. В Заборье жизнь замерла, затаилась, как зверь в берлоге. Мужики изредка выходили на улицу, чтобы нарубить дров, принести воды, проведать скотину, и сразу прятались обратно в избы, где гудели печи и пахло щами да кислой капустой. Софья с матерью жили тихо, ни с кем не знались. Агафья после той ночи, когда получила письма, словно помолодела. Она чаще улыбалась, разговаривала, даже шутить начала — чего за ней отродясь не водилось. Письма она перечитывала каждый вечер, гладила пожелтевшие листы, шептала что-то и крестилась на иконы. — Ты бы их спрятала, мама, — говорила Софья. — Неровен час, кто увидит. — Кто увидит? — удивлялась старуха. — Мы тут одни. — А Стёпа? Он может зайти. При упоминании сына Агафья мрачнела, но письма всё равно не прятала. Они лежали под иконой, в красном углу, как святыня

Все главы Осень в тот год стояла долгая и тёплая. Бабье лето растянулось чуть не на весь октябрь: дни были ясные, тихие, с прозрачным воздухом и золотыми рощами, а по ночам уже примораживало, и лужи затягивались хрупким ледком, который с утра весело хрустел под ногами. Волга стала спокойной, гладкой, как зеркало, и в ней отражались облетевшие берега, белые облака и редкие косяки птиц, тянущихся на юг. В Заборье жизнь текла своим чередом. Мужики готовились к зиме, латали крыши, чинили сани, бабы солили капусту, варили варенье из последней рябины. В сельсовете шли бесконечные заседания: раскулачивание, продразвёрстка, очередные директивы из района. Степан Святославович пропадал там днями и ночами, возвращался злой, усталый, и всё чаще поглядывал в сторону материнской избы. Софья с матерью жили тихо, почти незаметно. Агафья Святославовна, старая, высохшая, как прошлогодняя трава, с каждым днём словно оживала. Она разговаривала, двигалась, даже улыбаться начала — впервые за многие годы. По

Все главы Волга в тех местах, где стоит деревня Заборье, течёт широко и величаво, не спеша, словно время здесь остановилось навсегда. Правый берег — высокий, крутой, изрезанный оврагами, поросший дубами и липами. Левый — луговой, пологий, уходящий в такие дали, что глаз не достаёт. А между ними — сама река, серая в ненастье, синяя в погожий день, золотая на закате. Деревня прилепилась к правому берегу, повыше, чтобы весной не залило. Две улицы, три десятка изб, церковь без колоколов (сняли ещё в двадцать третьем), да покосившееся здание бывшей школы, где теперь устроили сельсовет. Живут здесь русские, мордва, татары — перемешались за века так, что не разберёшь. Говорят все по-русски, но с разными выговорами, отчего речь в Заборье звучит пестро и необычно. Год стоит на дворе 1929-й. Время тяжёлое, голодное, злое. Коллективизация идёт полным ходом, кулаков высылают, хлеб изымают, мужики ропщут, бабы плачут. По ночам в лесах собираются сходки, днём приезжают уполномоченные из района, крич

Все главы В Константинополь они вернулись поздней осенью, когда город уже укутался в серую дымку дождей и туманов. Пароход из Александрии причалил к пристани в серых сумерках, когда огни уже зажглись, но тьма ещё не наступила окончательно. Гриша стоял у борта, вглядываясь в знакомые очертания города, и чувствовал, как сердце бьётся быстрее обычного. Странное дело — он не был здесь всего несколько месяцев, но казалось, что прошла вечность. Арсений Данилович подошёл и встал рядом. — Волнуетесь? — спросил он. — Волнуюсь, — признался Гриша. — Странно возвращаться туда, где тебя могут ждать враги. — Могут, — согласился смотритель. — Но и друзья тоже ждут. А друзей у нас теперь больше. Они сошли на берег первыми. Крымов, который ехал с ними, задержался с таможенниками — решал какие-то вопросы с багажом. Гриша и Арсений Данилович стояли на пристани, вдыхали сырой воздух, слушали крики чаек и гул портовой жизни. — Ну что, — сказал Гриша. — Пойдём? — Пойдём, — ответил смотритель. Они пошли по з

Все главы Дорога назад, в Константинополь, заняла четыре дня. Спускаться с гор оказалось легче, чем подниматься, — ноги сами несли под уклон, и даже ночёвки в пещерах не казались такими тяжёлыми, как раньше. Гриша шёл и думал о том, что за эти месяцы он изменился больше, чем за всю предыдущую жизнь. Из молодого человека, ищущего правду, он превратился в человека, который эту правду добыл и выжил. Из мечтателя — в борца. Из сына, не знавшего отца, — в того, кто восстановил его честное имя. Арсений Данилович тоже изменился. Молчаливый смотритель, привыкший к одиночеству, вдруг оказался в центре событий, о которых раньше только читал в газетах. И странное дело — он не тяготился этим. Наоборот, казалось, что именно сейчас, в этой суете, в этой опасности, он обрёл то, чего ему не хватало все двенадцать лет на маяке. — Знаете, Гриша, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у костра, — я ведь думал, что моя жизнь кончена после того, как погибли жена и дочь. Что всё, что мне осталось, —

Все главы Повозка мчалась по утренней Смирне, подпрыгивая на булыжной мостовой. Гриша сидел, вцепившись в край, и смотрел на мелькающие дома, лавки, лица редких прохожих. В голове было пусто — только стук копыт и гулкое биение собственного сердца. Рядом, прикрыв глаза, сидел Арсений Данилович. Лицо его было спокойно, но Гриша видел, как дрожат руки, сложенные на коленях. Человек в турецкой форме, вытащивший их из тюрьмы, сидел на козлах рядом с возницей. Он не оборачивался, не говорил ни слова, только изредка перебрасывался с кучером короткими фразами по-турецки. — Кто он? — шепнул Гриша. — Потом, — так же тихо ответил Арсений Данилович. — Сейчас не время. Повозка свернула в узкий переулок, потом в другой, третий. Городские стены остались позади, потянулись огороды, пустыри, редкие домишки. Через полчаса они въехали в небольшую рощу, где среди кипарисов прятался старый двухэтажный дом с облупившейся штукатуркой. — Приехали, — сказал человек в форме, спрыгивая на землю. — Выходите. Они