Рассказы | Максим Бутримов

Иван Степанович приходит в аптеку вечером, как обещал, и застаёт разговором не только Германа Карловича, но и отца Павла. За чаем, среди склянок и порошков, завязывается спор о счастье, о долге и о том, можно ли строить жизнь по чужому образцу. После ухода священника доктор остаётся с Настей наедине — их разговор становится тише, откровеннее, и он впервые признаётся себе (и ей) в том, что боится собственного сердца. Все главы Он пришёл ровно в семь, когда колокольня Казанской церкви отбила положенное, и на улицах Заозёрска воцарилась та густая, уютная темнота, в которой огни в окнах кажутся звёздами, а звёзды — окнами в другой, высший мир. Аптека была освещена скупо: одна лампа под зелёным абажуром горела в зале, другая — в задней комнате, откуда слышалось тихое бренчанье посуды. Колокольчик звякнул, когда он толкнул дверь, и этот звук теперь не казался ему жалобным — скорее приветливым, как лай домашней собаки, встречающей хозяина. Герман Карлович сидел за прилавком с какими-то бумага

В воскресенье Настя приходит в усадьбу помогать Марфе Тихоновне. Иван Степанович застаёт её в саду за сбором яблок, и между ними завязывается долгий, неторопливый разговор о жизни, о счастье и о том, почему люди сами себе мешают быть благодарными. Вечером доктор понимает, что эта девушка стала для него важнее всех его прежних размышлений о смысле бытия. Все главы Воскресенье в Заозёрске всегда пахло по-особенному: колокольным звоном, пирогами с капустой и тем сладковатым дымком, который тянулся из бань по субботам и доходил до самых окраин только к полудню. Иван Степанович проснулся поздно — солнце уже заливало всю комнату, и пылинки плясали в его косых лучах, как крошечные золотые мухи. Он лежал с закрытыми глазами и слушал, как внизу, на кухне, погромыхивает посудой Марфа Тихоновна, как где-то за стеной поёт петух, как далеко, на колокольне Казанской церкви, начинают перезвон — медленный, тягучий, будто не звонят, а льют в небо густой, тёплый мёд. Он не был в церкви много лет. Не то

Иван Степанович случайно встречает девушку с реки в городе — это Настя, дочь местного аптекаря. Она работает в аптеке помощницей, живёт с отцом-немцем, тихим и суровым человеком. Между ними завязывается разговор, полный недомолвок и странной, необъяснимой близости. Возвращаясь домой, доктор понимает, что его размеренная жизнь дала трещину, и впервые за много лет он ждёт завтрашнего дня с волнением. Все главы На третий день своей заозёрской жизни Иван Степанович проснулся от того, что за окном звонко, по-весеннему чирикали воробьи. Сентябрь стоял на редкость тёплый, бабье лето не спешило уходить, и даже старые берёзы за окном, облетев наполовину, казались не больными, а задумчивыми, погружёнными в приятную, светлую грусть. Он умылся, надел чистый сюртук и вышел к чаю, где Марфа Тихоновна уже хлопотала с самоваром. — Сегодня приём с десяти, — сказал он, садясь за стол. — Можно не торопиться. — А вы, батюшка, вчера поздно вернулись, — заметила экономка, подавая стакан. — Я уж хотела свечк

Первый день Ивана Степановича в земской больнице оказывается тяжелее, чем он ожидал: запущенные дела, равнодушие фельдшера и толпа больных. Он знакомится с местным священником отцом Павлом — человеком неглупым, но усталым, который задаёт ему неловкий вопрос о счастье. Вечером, возвращаясь в усадьбу, он встречает на дороге девушку, которая смотрит на него странно, как на знакомого, и это внезапно тревожит его больше, чем все дневные заботы. Все главы Утро выдалось ясное, по-осеннему прозрачное, с той особенной тишиной, когда каждый звук слышен за версту. Иван Степанович шёл в больницу через весь город — мимо купеческих особняков с резными наличниками, мимо лавок, где уже отворяли ставни сонные приказчики, мимо соборной площади, где голуби копошились в тёплой ещё пыли. Заозёрск просыпался медленно, неохотно, как старик после долгой болезни. Навстречу попалась одна-единственная пролётка, баба с бидоном молока да мальчишка, гнавший гусей к реке. Больница стояла на отшибе, за оврагом, в тен

Молодой земский врач приезжает в уездный город, чтобы занять место в местной больнице, и поселяется в запущенной усадьбе, которую сдаёт ему знакомая помещица. Встреча с пожилой экономкой, помнящей его ещё ребёнком, и ночной разговор о прошлом заставляют его задуматься о том, куда ушла его жизнь. Утро приносит не облегчение, а странное, давно забытое чувство, похожее на надежду. Все главы Поезд подходил к полустанку медленно, точно нехотя, и чёрные вагоны скрипели на рельсах, будто жаловались на долгую дорогу. За окнами уже который час тянулись однообразные поля — пустые, мокрые, с редкими стогами, почерневшими от сентябрьских дождей. Иван Степанович Львов сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думал о том, что вот уже восемь лет он не был в этих местах. Восемь лет — полжизни, если считать молодость коротким делом, а он только что перешагнул тридцатипятилетний рубеж, после которого, как говорят, начинается настоящая, серьёзная пора. Он получил назначение неделю назад — земс

Все главы Год 1898-й встретил Россию тревогой. В городах говорили о голоде, о студенческих волнениях, о новых болезнях, приходящих с юга. До глухой усадьбы Алексея Петровича эти слухи долетали слабо, как дальний гром — вроде бы и слышно, но не страшно. Здесь было своё: дочь росла, сад плодоносил, Софья Андреевна по-прежнему ездила в земскую больницу, а по вечерам они сидели у печи и читали вслух. Наташке шёл третий год. Она была живая, непоседливая, с копной тёмных кудрей и глазами — огромными, серьёзными, которые смотрели на мир с тем особенным, требовательным вниманием, которое Алексей Петрович уже знал. Он ловил себя на том, что иногда, глядя на дочь, видит не её — другую, ту, которую потерял. И пугался. И гнал от себя это наваждение. — Она не она, — сказала однажды Софья, заметив его застывший взгляд. — Она другая. Не сравнивай. — Я не сравниваю, — ответил он, но оба знали, что лукавит. Весной пришло письмо от Белова. Врач писал, что в губернии открывается новая больница, и зовёт С

Все главы Свадьбу сыграли в сентябре. День выдался ясный, прозрачный, с той особенной, грустноватой красотой ранней осени, когда ещё тепло, но уже чувствуется дыхание зимы. Венчались в той же церкви в Вершинино, где год назад отпевали Наталью. Алексей Петрович не хотел туда ехать — боялся, что память нахлынет, сломает его, но Софья Андреевна сказала просто: — Не бойся. Прошлое не мешает настоящему, если ты его не прячешь. Поедем. И он поехал. Церковь была почти пуста — только Елена Николаевна, Марфа Ивановна, Фома с женой да Белов, специально приехавший из губернии. Батюшка Дмитрий служил, как всегда, неторопливо, с чувством. Алексей Петрович стоял рядом с Софьей Андреевной, смотрел на иконы и не мог отделаться от мысли, что вот тут, у этого аналоя, он стоял с Натальей. Всё было по-другому — она была бледная, худая, в венке из сушёных васильков. А Софья стояла твёрдо, уверенно, в простом сером платье, без фаты, с живым цветком в волосах — георгином, красным, как тот, что цвёл тогда в З

Все главы Зима в тот год выдалась снежная, глухая. С конца ноября зарядили метели — такие, что из дома нельзя было выйти сутки, а то и двое. Дороги замело, станция замерла, и весь уезд погрузился в ту особенную, доисторическую тишину, когда кажется, что мира больше нет — только белое поле, белое небо да маленький дом, занесённый по самые окна. Алексей Петрович привык к этой тишине. Она не давила, не пугала — скорее укутывала, как тёплое одеяло. Елена Николаевна тоже, кажется, находила в ней покой. Она теперь редко выходила из своей комнаты — сидела с вязаньем или читала Евангелие, которое батюшка Дмитрий подарил ей перед отъездом. Сердце болело по ночам, она принимала лекарства, которые прописал Белов перед отъездом, и старалась не волноваться. Алексей Петрович вставал затемно, топил печи, потом писал до полудня. Рассказы выходили один за другим — словно прорвало что-то внутри, словно годы молчания требовали возмездия. Он писал о деревне, о мужиках, о детях, о стариках. О любви — той,

Все главы Апрель пришёл с шумом талой воды, с грачами, которые расхаживали по полю важно, как помещики, с первыми, ещё робкими зелёными точками на проталинах. Природа воскресала — быстро, жадно, не стыдясь своей радости перед лицом чужого горя. И в этом было что-то оскорбительное, как будто мир говорил: ваша потеря — ничто в сравнении с вечным круговоротом. Зима кончилась, и забыты морозы. Весна пришла, и никто не помнит вьюг. Алексей Петрович вставал затемно, пил чай в одиночестве (Елена Николаевна выходила к завтраку поздно, а иногда и вовсе не выходила), потом бродил по саду, по полю, по лесу. Ему нужно было двигаться, потому что неподвижность становилась невыносимой — в ней мысли наваливались всей тяжестью, давили, не давали дышать. Он уставал физически, возвращался домой, засыпал без снов и снова просыпался на рассвете. Марфа Ивановна, поглядывая на него с тоской, пробовала подсунуть ему еду повкуснее — пироги с рыбой, студень, грибную похлёбку. Он ел через силу, не чувствуя вкуса

Все главы Март пришёл неожиданно — с капелью, с мокрым снегом, с той особенной, тревожной тишиной, когда природа ещё не решила, проснулась она или продолжает спать. Днём солнце пригревало так сильно, что с крыш текло, а к вечеру ударял мороз, и лужи покрывались ледком, хрупким, звонким, как первое стекло. Наталья дожила до марта. Белов, навещавший её каждые три дня, только разводил руками. — Удивительная женщина, — говорил он, выходя от неё. — Сердце — ниточка, лёгкие — решето, а она живёт. Не понимаю. Чудо, да и только. Но чудо это было хрупким, как тот самый ледок на лужах. Наталья почти не вставала с кровати, ела через силу, говорила мало. Но глаза её — большие, тёмные, требовательные — продолжали жить своей особенной, напряжённой жизнью. Она смотрела на мир так, будто хотела запомнить его целиком, до последней трещинки на потолке, до последнего блика на самоваре. Алексей Петрович перевёз в Заречье свои книги, свои бумаги, свой письменный прибор — тяжёлый, бронзовый, с чернильницей