Эпоха и Люди

В юности мы смеялись над металлическими зубами героини Нонны Мордюковой и ее диким танцем в ресторане. Казалось, это просто эксцентричная советская комедия о нахальной тетке из деревни. Оказалось, за веселой буффонадой режиссер Никита Михалков спрятал предельную и болезненную правду о нас самих. 1981-й. Высоцкий уже умер, Брежнев еще жив. Дети слушают Boney M, юноши отправляются в Афган. На днях я решила пересмотреть любимое старое кино из того странного времени. Память подкидывала уютный образ шумной Марии Васильевны с ее необъятными тюками на перроне. Начались титры, зазвенела щемящая музыка Эдуарда Артемьева. Я приготовилась отдохнуть и расслабиться. Отдохнуть не вышло. С экрана обрушилась тревога, густая, почти телесно ощутимая. Человека в картине со всех сторон атакуют чужие, злые звуки. Визжат тормоза во дворах. Ревет закованный в броню и глухой шлем мотоциклист. Над крышами многоэтажек с грохотом идет на посадку тяжелый самолет. Вдруг стал понятен тот скрытый надрыв, с которым н

В 1979 году на экраны вышли две картины о матерях-одиночках. Одна — «Москва слезам не верит» Владимира Меньшова — обернулась утешительной сказкой: героиня стискивала зубы, дорастала до директорского кресла и засыпала на плече у "идеального Гоши". Вторая — «Впервые замужем» Иосифа Хейфица, снятая по повести Павла Нилина, — ударила наотмашь. Она показала жесткую изнанку абсолютной материнской преданности. И если «Москва…» стала гимном женской стойкости, то история Тони Болотниковой заставляет сжимать кулаки от возмущения. Деревенская девушка Тоня Болотникова забеременела после шальной ночи. Отец ребенка мгновенно сбежал, оставив ее с младенцем в переполненном московском общежитии. У Тони был выбор. Она сделала его в пользу тотального самоотречения. Бросила учебу в техникуме, похоронила молодость ради покоя дочери Тамары. Девочке с детства не нравились посторонние в доме — мать послушно вычеркивала любых женихов из своей жизни. Антонина бралась за тяжелейшую работу. Месила ледяной раствор

В юности я смотрела этот фильм с откровенным недоумением. По экрану суетился какой-то нелепый балбес, который беспрерывно врал, дергался и выводил близких из себя. Кино казалось смертельно скучным. Я его тогда так и не осилила до конца. А недавно включила снова. В свои нынешние зрелые годы я просто замерла у экрана. Перемотать или отвлечься не захотелось ни разу. Все происходящее казалось пугающе зримым, оголенным, сыгранным на самом острие нерва. Похожая метаморфоза у меня когда-то случилась со «Старшим сыном». Тот фильм я тоже разглядела далеко не сразу, зато потом влюбилась навсегда. Любопытно, что первые советские зрители встретили премьеру Романа Балаяна ровно с таким же расколом. Половина публики с облегчением узнала в происходящем горькую правду о собственной жизни. Другие восприняли картину едва ли не как личное оскорбление, сразу припечатав центрального персонажа клеймом антигероя. Официальная критика картину долго отторгала. Государственную премию фильму «Полеты во сне и наяв

Советская классика умеет виртуозно обманывать. В памяти фильм «Чужие письма» остался тонкой историей про сложный возраст и поиски себя. Я включила эту картину недавно, желая снова окунуться в уютную атмосферу прошлого. Но ностальгия исчезла на первой же минуте. Вместо светлого ретро меня накрыло липкое, тянущее чувство тревоги. Внешне в кадре всё дышит покоем. Камера ловит осенние улицы провинциальной Калуги, мягкие черты учительницы в исполнении Ирины Купченко, уютный полумрак старых квартир. Зрительская бдительность засыпает. И ровно в этот момент вступает музыка Олега Каравайчука. Обычно его мелодии завораживают, но здесь странные клавишные переборы царапают нервы. Каждая нота звучит как сигнал бедствия. Музыка предупреждает: то, что мы увидим дальше, добром не кончится. Илья Авербах замахнулся на жанр, немыслимый для советского экрана семидесятых. Сегодня я вижу в «Чужих письмах» совсем другое кино: психологический триллер о том, как человек добровольно впускает в свою жизнь палача

Недавно я опубликовала статью про культовый советский фильм «Ещё раз про любовь». Написала о том, что авиакатастрофа в финале буквально спасла героиню Татьяны Дорониной от удушливой жизни с холодным, эгоистичным интеллектуалом. В комментариях ожидаемо разгорелась буря. Читатели делились на лагеря, спорили о мотивах героев, а несколько человек настойчиво посоветовали посмотреть ремейк Веры Сторожевой «Небо. Самолёт. Девушка». Вы писали: «Там Рената Литвинова сыграла эту историю совершенно иначе!». Я этот фильм раньше никогда не видела. Любопытство пересилило скепсис, и в выходные я его нашла и села смотреть. Фильм начинается и сразу вызывает стойкое, сосущее раздражение. Подсознание крепко держится за эстетичную Доронину. Память требует привычного, благородного киношного глянца. А новая бортпроводница Лара в исполнении Литвиновой этот глянец разбивает с первого кадра. Она появляется без спасительной пудры, растрёпанная, выхваченная безжалостными, неудачными ракурсами. Камера почти агрес

Каждый раз, когда я случайно натыкаюсь на этот фильм по телевизору, я откладываю все дела. Меня затягивает магия шестидесятых: портреты Хемингуэя на стенах малогабариток, кургузые пиджаки, тонкие шпильки, споры о физике и стихах под жидкий кофе в стеклянных стаканах. Культовая картина с Татьяной Дорониной и Александром Лазаревым кажется изученной до последней реплики и все равно неразгаданной. Поколение наших мам поверило в эту экранную страсть. Женщины с рыданиями выходили из кинозалов. И долгие годы фильм 1968 года казался мне предельно ясным. Он — гениальный физик-экспериментатор Электрон Евдокимов с ледяным взглядом и циничной ухмылкой. Она — свободная бортпроводница Наташа со странными мыслями и хрупкой искренностью. Она своей жертвенностью растопила этого столичного сухаря, они должны были стать счастливыми, но вмешалась безжалостная смерть. Но каждый раз на финальных титрах меня начинало скрести неприятное, сосущее чувство. В этой идеальной истории что-то отчаянно фальшивило. Мн

Весной 1988 года страну накрыла странная кинолихорадка. У касс выстраивались очереди, в давке порой ломали двери, билеты перекупали с рук за сумасшедшие деньги. Режиссер Василий Пичул вспоминал, как однажды сам вытаскивал из агрессивной толпы у входа старика. Тот прорывался внутрь с одним аргументом: «Прежде чем умереть, я должен это увидеть». Пятьдесят пять миллионов зрителей рвались на запретное. Шли за порцией невиданной по советским меркам смелости, шли посмотреть на короткую сцену с Натальей Негодой, из-за которой ползли самые дикие слухи. В изначальном сценарии студентки ВГИКа Марии Хмелик этого пикантного эпизода даже не существовало. Была просто жесткая бытовая зарисовка о провинции, написанная после поездки в город Жданов. Режиссер добавил те самые скандальные кадры специально, чтобы встряхнуть зрителя, дать фильму детонатор. Расчет оказался пугающе точным. Люди на сеансах краснели, кричали «позор!», кто-то демонстративно покидал зал. По слухам, просмотр прервал даже Михаил Го

Часто читаю отзывы о фильме Юлия Райзмана «А если это любовь?» и каждый раз искренне поражаюсь. Зрители обожают винить главную героиню Ксению в слабости и бесхарактерности. Принято считать, что девчонка не сберегла чувство, испугалась сплетен и сломалась под давлением учителей. Бориса обычно выгораживают – Ромео советского разлива якобы боролся до последнего. Я пересмотрела эту пронзительную драму и увидела совершенно иную картину. Наша главная ошибка в том, что мы судим школьников хрущевской эпохи современными мерками. Сейчас нас совершенно не удивляют романы старшеклассников. Полвека назад жесточайшее пуританское воспитание было нормой. До оттепели советское кино про подростков оставалось застегнутым на все пуговицы. Героям разрешалось только ударно трудиться на субботниках, мучиться из-за двоек и смотреть друг на друга кристально чистым взором. Оттепель приоткрыла дверь, но Райзман распахнул ее настежь – вынес на экран взрослеющих детей, которых физически потянуло друг к другу. Скан

Слово «мачеха» работает как пароль: произносишь и в голове возникает женщина с холодными глазами, которая тиранит чужого ребенка. Фильм 1973 года с Татьяной Дорониной полвека считали историей, опровергающей этот стереотип. Добрая мачеха заменила сироте мать, зал утирает слезы, зрители расходятся с просветленными лицами. Все так. Шура Олеванцева действительно заменила. Зрители действительно плачут. Только я, пересмотрев картину бессчетное количество раз, наконец разглядела то, что прятали от нас жанр и титры. Классическая мачеха с ледяным сердцем в этой истории есть. Она ломает близких и методично отравляет воздух в каждой комнате, куда входит. Это не Шура. В детстве я видела только поверхность: худенькую Свету, которая вздрагивает от чужих рук, и вредного Юрку, рвущего фотографию ее мамы на куски. С возрастом стала всматриваться в Шуру – в ее стиснутые зубы, в улыбку, натянутую поверх отчаяния. А когда набралось достаточно собственного жизненного опыта, перевела взгляд на задний план.

Каждый раз во время титров я ловила себя на одном и том же чувстве: с этой картиной 1981 года что-то не так. Мне понадобилось больше двадцати просмотров, чтобы разобраться. Первый раз я увидела «Мужиков» в детстве. Жалела корову и собаку, а длинные разговоры взрослых казались чем-то невыносимо серьезным, чужим. Хотелось промотать вперед, до понятных мест. Потом фильм догонял меня сам. Я натыкалась на него по телевизору, начинала смотреть с любой минуты и каждый раз залипала до финала. Ком в горле стоял всегда, только его природа менялась. В двадцать лет хотелось плакать от жалости к детям. В тридцать стало не по себе от диалога Павла с отцом. А после сорока я начала замечать вещи, которые раньше проскакивали мимо. Это не трогательная мелодрама и не история про хорошего мужика, который пожалел сирот. Там вообще нет «хороших» в привычном смысле. Во время очередных титров я наконец поняла, что не давало покоя все эти годы. Все беды героев запустило одно и то же. Чтобы это объяснить, приде