Алиса Нолан | История и Этикет

10 ноября 1982 года советские телевизоры показывали что угодно, только не концерт ко Дню Милиции. Программа оборвалась. Сетка вещания сломалась. Страна замерла. Назавтра утром объявили: Леонид Ильич Брежнев скончался. И что-то странное произошло с людьми, которые ещё вчера травили про него анекдоты. Они не радовались. Они растерялись. Потому что смеялись над дедом — а боялись того, что будет после него. Вот это и есть настоящий парадокс Брежнева. Человек, которого не принимали всерьёз ни при жизни, ни после, оказался именно тем, кого не хватало. Не великим реформатором. Не железным кулаком. Просто человеком, при котором не было страшно. Когда в октябре 1964 года Брежнев занял пост Первого секретаря ЦК КПСС, большинство в Политбюро считало его временной фигурой. Тихий, обаятельный, без острых углов. Именно таким и нужен был человек — не угрожающий никому из старцев в президиуме. Никита Хрущёв, продвигая Брежнева, думал об укреплении собственных позиций. Он не разглядел в нём игрока. А

10 мая 1945 года, через два дня после Победы, в маленьком немецком городке Мюнзинген нашли повешенного на дереве мужчину. Никакого боя. Никакой случайности. Это был Всеволод Блюменталь-Тамарин — «Заслуженный артист РСФСР», голос, которым Третий рейх говорил с советским народом. Кто затягивал ему петлю — официально неизвестно до сих пор. Всеволод родился в 1881 году в семье, где театр был воздухом. Отец ставил спектакли. Мать, Мария Михайловна, сама из крепостных, выбилась в звёзды советской сцены и стала одной из первых «Народных артистов СССР». В семь лет Всеволод уже выходил на сцену — мальчик на вторых ролях. Там он и остался бы навсегда, если бы не странная черта характера: при каждой смене власти он умел мгновенно переобуться. Первое переобувание случилось в Харькове, когда к власти пришли большевики. Блюменталь-Тамарин всей душой принял рабоче-крестьянское правительство. Рукоплескал, выступал, встраивался. Потом в город вошли белые. Он немедленно объявил о готовности сражаться с

Представьте: молодой мужчина отдаёт всё своё стадо — сто коров и больше — только чтобы получить право жениться. Потом занимает у родственников. Потом у друзей. И всё равно может остаться ни с чем, если старейшины скажут «нет». Это не штраф и не наказание. Это норма. Это обычай. Это жизнь народа динка. Я наткнулась на материалы об этом народе совершенно случайно — и не смогла остановиться. Потому что здесь, в заболоченных долинах Южного Судана, живут люди, для которых весь наш привычный мир просто не существует. Нет банков. Нет офисов. Нет косметики. Нет, собственно, одежды в нашем понимании. Зато есть коровы. И это меняет всё. Динка — один из крупнейших народов Африки. Около четырёх миллионов человек, разбитых на множество кланов, населяют центральную часть Южного Судана — молодого государства, получившего независимость только в 2011 году. Они обитают в районе Судда — одного из крупнейших болотных массивов планеты, где Белый Нил разливается так широко, что в сезон дождей граница между

Где-то в архивах Академии наук СССР хранится проект с одобрительными подписями. Проект, который мог бы изменить климат всего Северного полушария. Его одобрили. Изучили. Поставили печати. А потом нашли нефть — и про всё забыли. История о том, как советские учёные хотели перекроить карту мира, начинается не в 1950-х и не с атомных бомб. Она начинается гораздо раньше — в сухой степи, где умирает урожай. Ещё в XIX веке русский почвовед Василий Докучаев сформулировал идею, которая по тем временам звучала почти революционно: природу можно улучшить. Не просто использовать, а системно изменить в свою пользу. Лесополосы останавливают ветер, удерживают влагу, защищают почву от эрозии. Это не фантазия — это агрономия. Докучаев доказал это опытным путём. Его эксперименты в засушливых районах России дали результат. Но потом грянула революция, потом Гражданская война, потом коллективизация. Было не до лесополос. К идеям Докучаева вернулись в 1930-х — при Сталине. Начали составлять почвенно-агрохими

Апрель 1919 года. Палуба английского крейсера «Мальборо». Берег медленно уходит за горизонт. Все, кто поднялся на борт, смотрели на Ялту с одной мыслью: скоро вернёмся. Революция — не навсегда. Россия опомнится. Только одна женщина знала, что не вернётся. Стояла у борта, не двигалась. Смотрела туда, где исчезала её страна, её дом, её история. Звали её Зинаида Юсупова. И она уходила последней из рода, которому само небо, по легенде, вынесло приговор ещё несколько веков назад. Но давайте сначала о том, с чего всё начиналось — с невесты, от которой сходила с ума вся светская Россия. В 1861 году в семье князя Николая Борисовича Юсупова родилась дочь. Единственная наследница одного из богатейших родов империи. Отец владел заводами, мануфактурами, рудниками, поместьями и доходными домами — годовой доход превышал 15 миллионов золотых рублей. Сумма, от которой кружилась голова даже у людей, привыкших к роскоши. Зинаида выросла умной, образованной, говорила на нескольких языках. При дворе к не

Осень 1971 года. Средиземное море. Офицер на мостике американского авианосца «Саратога» смотрит на экран радара и не понимает, что происходит. Подводный объект, обнаруженный в кильватере, только что разогнался до скорости, которой не существует. По крайней мере, так считалось. Потому что у субмарин таких скоростей не бывает. Не бывало. До этого дня. Авианосец «Саратога» шёл домой — в США, после средиземноморского дежурства. Огромный корабль водоизмещением около 60 000 тонн, 4 800 человек экипажа, 80 самолётов на борту. Скорость около 50 км/ч. По меркам флота — очень быстро. За кормой на глубине 200 метров держался кто-то чужой. — Система идентификации не определяет объект ни по одному типу субмарин, — доложил дежурный офицер. Это уже было странно. Американцы знали советские подлодки наизусть — по шумовым характеристикам, по силуэту, по поведению. Атомные, дизельные, ракетные. Каталог был обширный. Но этот объект не подходил ни под одну категорию. Потом объект ускорился до 70 км/ч. Пот

В 1981 году пожилой маршал сказал вещь, которую никто не захотел услышать. Он говорил о будущем страны. Его не услышали. Через десять лет всё случилось именно так, как он предупреждал. Но мы забежали вперёд. Иван Баграмян — или Ованес, как нарекли его родители при рождении — появился на свет на железнодорожной станции. Отец работал путевым рабочим, семья жила в казарме. Не дворянин, не из военной династии. Просто мальчик из армянского села Чардахлы на Кавказе. И именно это село стало одним из самых невероятных феноменов военной истории. Из Чардахлы вышли два маршала, двенадцать генералов и семь Героев Советского Союза. Около 1200 жителей ушли на фронт в годы Великой Отечественной. Для понимания масштаба: это практически всё боеспособное мужское население небольшого кавказского поселения. Второй маршал — Амазасп Бабаджанян, главный маршал бронетанковых войск, тоже уроженец этого же села. Такого больше не было нигде. Но вернёмся к Ованесу, который стал Иваном. Путь от сына путевого рабо

Они смотрят на нас с искренним состраданием. Не с завистью, не с обидой — именно с жалостью. «Ку», — говорят при встрече бушмены, а потом качают головами: мол, как же вас угораздило так жить. И самое странное — после знакомства с их миром начинаешь понимать, что они правы. Бушмены — вероятно, самый древний народ на Земле. Не «один из», а именно самый. Генетические исследования последних десятилетий показывают: по структуре ДНК они ближе всего к общему предку всего человечества. Пока остальные народы разбредались по планете, меняли языки, строили империи и рушили их, бушмены оставались там, где были. Сто тысяч лет — и почти ничего не изменилось. Это не отсталость. Это выбор. Сто тысяч лет назад на берегах огромного озера Макгадикгади — водоёма, по площади превышавшего всю современную Швейцарию — жили наши общие предки. Потом климат изменился. Засуха пришла медленно, но неотвратимо. Озеро превратилось в гигантский солончак. Большинство людей ушли — на север, на восток, в поисках лучшей ж

Представьте: огромный народ — тьмы, и тьмы, и тьмы, по словам Блока — населяет половину известного мира. Греки их уважают. Историки их боятся. Персидский царь Дарий бежит от них без оглядки. А потом эти люди просто… исчезают. Без войны. Без эпидемии. Без объяснений. Куда уходят целые цивилизации? Официальная история говорит коротко: скифы растворились в других народах после нашествия гуннов. Точка. Но чем дольше смотришь на карты, читаешь источники и сравниваешь границы — тем сильнее ощущение, что история тут немного лукавит. Начнём с того, что большинство из нас знает про скифов из школьного курса и стихотворения Блока. Раскосые глаза. Жадный взгляд. Дикие кочевники из степей. Азиаты. Это красивый образ. И почти полностью неверный. Сохранились золотые украшения из скифских курганов — знаменитая пектораль из кургана Толстая Могила, братина, гривны, датируемые четвёртым веком до нашей эры. На них выгравированы лица. И если смотреть внимательно — никаких монголоидных черт. Прямые носы,

Через одиннадцать лет после того, как орден вручили, его забрали обратно. Так не бывает. Так почти никогда не бывает с высшей военной наградой СССР. Но именно это случилось в сентябре 1989 года, когда Михаил Горбачёв подписал указ об отмене награждения Леонида Брежнева орденом «Победа». Страна аплодировала. Все решили: наконец-то справедливость восторжествовала. Брежнев не командовал фронтами — значит, и наград таких не заслужил. Всё логично. Всё понятно. Кроме одного вопроса, который почему-то никто не задал. За что на самом деле Брежнев получил этот орден? Орден «Победа» — не просто наград. Это редчайший военный знак отличия, который вручался единицам. Всего девятнадцать орденов. Всего семнадцать кавалеров. Жуков, Василевский, Сталин, Рокоссовский — люди, чьи решения буквально меняли ход войны. Статут 1944 года был предельно чёткий: награждаются лица «за успешное проведение боевых операций в масштабе нескольких или одного фронта, в результате которых в корне меняется обстановка в по