Мрак от Артёма Кириллова

Вы когда-нибудь пересматривали старые семейные альбомы? Не те, что в облаке на телефоне, а настоящие, пыльные, с картонными страницами, пахнущие старой бумагой и перегоревшим сахаром из далекого детства? Я сделал это вчера вечером. И теперь я сижу на кухне, пью пятую чашку горького кофе, а мои руки дрожат так, что проливают жидкость на стол. Часы показывают три утра. В квартире тишина, но мне кажется, что я слышу чье-то дыхание в углу коридора. Всё началось с желания разобрать вещи покойного отца. Я нашел старую коробку из-под обуви, набитую фотографиями. Знаете, этот специфический запах старой пленки и ностальгии? Я улыбался, перебирая снимки. Вот я маленький, в детском саду, на новогоднем утреннике. Я в костюме зайчика, смешной и беззубый. Мама держит меня за руку. Я присмотрелся к заднему плану. Там, за спинами других родителей, в тени, стоял мужчина. Высокий, в старом сером пальто и глубоко надвинутой кепке. Странно, я не помнил этого человека. Его лицо было немного размыто, но я

Три часа ночи — это время, когда грань между реальностью и психозом становится опасно тонкой. Я сидел на кухне, тупо глядя в монитор ноутбука. В голове гудело от кофеина, а в чашке плескался холодный, горький осадок. В квартире стояла такая тишина, что я слышал, как в стене шуршит какая-то пыль. Телефон, лежащий на столе, вдруг вспыхнул. Короткая вибрация отозвалась зудом в ладони. Я не ждал звонков. В три часа ночи пишут либо коллекторы, либо покойники. На экране светилось уведомление из Telegram. Отправитель — мой собственный номер. «Привет из 2036-го. Не оборачивайся». Я почувствовал, как по позвоночнику скатился ледяной шарик пота. Первое желание — это шутка. Взлом. Дурацкая рассылка. Но следом пришло фото. На снимке был я. Но это был не тот я, которого я видел в зеркале пять минут назад. Лицо на фото было изрезано глубокими, неровными шрамами, кожа казалась серой, как пергамент. Но самое жуткое — фон. Я стоял на фоне этой самой кухни, где сидел сейчас. Только кухня на фото была

Когда ты покупаешь квартиру на девятом этаже, ты рассчитываешь на панорамный вид и безопасность. Ты думаешь, что высота — это твоя крепость. Но что делать, если кто-то извне постучит в твое окно, когда до земли тридцать метров пустоты? Я пишу это, сидя на кухне и глядя на закрытую дверь детской. Мой сын Даня спит, или делает вид, что спит. А я не могу заставить себя даже моргнуть. В горле стоит горький привкус пережженного кофе, а в носу — навязчивый, тошнотворный запах мокрой шерсти и озона. Всё началось три недели назад. Обычный вечер в нашей новой «двушке». Я готовила ужин, Даня играл в своей комнате. В какой-то момент стало слишком тихо. Знаете эту материнскую интуицию? Когда тишина начинает звенеть в ушах, как предвестник беды. Я заглянула в детскую. Даня стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. — Даня, ты чего? — спросила я, вытирая руки о фартук. — Мам, а дядя спросил, почему ты такая грустная, — не оборачиваясь, ответил он. Я похолодела. За окном была глухая октябрьская ночь.

Когда заступаешь на ночную смену в «Мега-Гранд», кажется, что ты хозяин этого огромного, сияющего царства стекла и бетона. Но через пару часов, когда гаснет основной свет, понимаешь: ты здесь не хозяин. Ты — смотритель в чужом, холодном и голодном зазеркалье. Я работаю здесь уже пять лет. Видел многое. Сменил троих напарников. Два уволились, не проработав и месяца. Третий... о третьем лучше не вспоминать. Эта статья — не просто рассказ. Это моя личная, неписаная инструкция по выживанию. Если вы думаете, что работа ночного охранника — это легкие деньги и сон на посту, то вы глубоко ошибаетесь. Особенно в нашем торговом центре. Я пишу это, сидя в операторской, попивая горький, остывший кофе. Пальцы липнут к клавиатуре. В горле стоит ком. Запах моющих средств смешивается с чем-то странным, приторно-сладким. Я знаю, что это за запах. Когда я только пришел сюда, старший смены, Михалыч, положил передо мной затрепанную тетрадь. «Инструкцию читал?» — спросил он. Я кивнул. «Забудь всё, что та

Я городской человек до мозга костей. Асфальт, бетон, круглосуточные доставки и центральное отопление — это моя стихия. К деревенской жизни я всегда относился с легким пренебрежением, считая рассказы о домовых, леших и прочей нечисти глупыми сказками для неграмотных старух. Но прошлым летом мне пришлось столкнуться с тем, что не поддается никакой логике. Теперь, возвращаясь в городскую квартиру, я подолгу стою под душем, но так и не могу смыть с себя тот липкий, первобытный ужас, который испытала в старой бане на краю деревни Захаровка. У нас в семье к бане всегда относились трепетно. У деда Павла она была особенная — рубленая, «по-черному», стоявшая у самого оврага. Дед строго соблюдал банный этикет. Главное правило, которое он вбивал нам в головы с детства: «После третьей смены в баню — ни ногой. Там Хозяин моется». Согласно деревенскому поверью, первая смена — для женщин с детьми, вторая — для мужчин, третья — для стариков и тех, кто запоздал. Но как только солнце садится за горизо

Я занимался этим пятнадцать лет. «Черная археология» — это не просто хобби, это диагноз. Это адреналин, смешанный с запахом прелой земли, горький кофе из термоса на рассвете и вечное ожидание того самого «дзынь» под катушкой металлоискателя. Я видел многое: от скифского золота до ржавых эхо войны. Но то, что случилось прошлым октябрем, заставило меня продать приборы и навсегда забыть дорогу в лес. Есть места, которые не любят, когда их беспокоят. Места, где время застывает, как муха в янтаре, и где мертвые стерегут свое добро ревностнее, чем живые. Мы наткнулись на такое место. Курган, которого не было ни на одной трехверстке, ни на одном спутниковом снимке. Если вы сейчас держите в руках лопату и собираетесь «пробить» старый холм, дочитайте это до конца. Возможно, это спасет вам жизнь. Или, по крайней мере, рассудок. Нас было трое. Я, Гарик (наш «мозг» и архивариус) и Толян (силовая установка с лопатой). Гарик где-то откопал дневник прапорщика царской армии, который упоминал вскольз

Мы купили эту дачу в начале мая, когда воздух в Подмосковье еще пахнет не шашлыками, а мокрой хвоей и надеждой. Участок в двенадцать соток на самом краю СНТ «Рассвет» достался нам по цене подержанной иномарки. Предыдущий владелец, суетливый старик с бегающими глазами, даже не торговался. Он просто подписал документы, отдал ключи и уехал, не дожидаясь, пока мы выгрузим коробки из багажника. — Только колодец не трогайте, — бросил он напоследок, уже садясь в машину. — Заваленный он. И пусть таким остается. Воду лучше из колонки возите. Мы с женой только переглянулись. Глупые городские жители, мы решили, что дед просто ленив и не хотел чистить старую скважину. Я — инженер, Марина — дизайнер. Мы привыкли всё доводить до совершенства. Мы еще не знали, что некоторые вещи заваливают камнями не ради экономии, а ради безопасности. Первую неделю мы обживались. Дача была старой, из потемневшего бруса, внутри пахло пылью и сухими травами. Марина сразу взялась за интерьер, а я — за участок. И, кон

Похороны прошли как в тумане. Серый дождь, мокрая глина, фальшивые соболезнования родственников, которых я видел второй раз в жизни. Мама сгорела быстро, за месяц. Отец ушел еще десять лет назад — сердце. Я остался один в огромной сталинской трешке, набитой антиквариатом и запахом корвалола. Мне нужно было разобрать её вещи. Я оттягивал этот момент неделю, но сегодня решился. Начал со старого секретера в спальне. Мама всегда запирала его на ключ, который носила на цепочке на шее. Я открыл скрипучую дверцу. Внутри лежали документы, какие-то квитанции и толстая тетрадь в потрепанном кожаном переплете. Я открыл её наугад. Почерк мамы — обычно ровный и округлый — здесь был дерганым, острым. «14 октября 1995 года. Я сделала это. Бог мне судья, но я не могла вернуться домой с пустыми руками». 14 октября — это мой день рождения. Я сел в кресло, чувствуя, как холодеют руки. За окном барабанил дождь, создавая идеальный аккомпанемент для того ужаса, что мне предстояло узнать. Я вернулся к нача

Старость — это страшно. Не из-за морщин или болезней, а из-за того, что она делает с разумом. Моя бабушка, Анна Петровна, всегда была оплотом нашей семьи. Строгая, но справедливая, с ясным умом и феноменальной памятью. Всё изменилось полгода назад. Она стала забывать имена, путать дни недели. Врачи поставили диагноз: деменция. Я переехал к ней, чтобы ухаживать. Сначала это были мелочи. Она называла меня именем моего отца. Спрашивала, когда я пойду в школу, хотя мне уже двадцать пять. Но неделю назад её взгляд изменился. Она сидела в кресле, перебирая старые фотоальбомы. Я принес ей чай. — Вот, ба, держи. С мятой, как ты любишь. Она подняла на меня глаза. В них не было узнавания. В них был животный страх. — Кто ты? — прошипела она, отшатнувшись. — Это я, Сережа. Твой внук. — Врешь! — она швырнула чашку в стену. Осколки разлетелись по полу. — Сережа умер! Год назад! В лесу! А ты... ты пришел оттуда. Ты — самозванец из леса! Я списал это на приступ. Успокоил её, дал таблетки. Но слова п

Я живу в ЖК «Северное Сияние» уже полгода. Типичная новостройка-свечка: бетон, стекло, запах дешевой шпатлевки и вечный скрежет перфоратора за стеной. Двенадцать этажей эконом-класса. Я на двенадцатом, под самой крышей. Я прагматик. Я не верю в городские легенды, в «нехорошие квартиры» или проклятые места. Но то, что произошло на прошлой неделе, заставило меня заклеить глазок входной двери малярным скотчем и подниматься домой исключительно по лестнице. Даже если в руках тяжелые пакеты с продуктами. В нашем доме есть тринадцатый этаж. Его нет на чертежах, нет в квитанциях ЖКХ, но он существует. И лифт знает туда дорогу. Всё началось с запаха. Приторный, удушливый запах перегоревшего сахара, смешанный с тонкими нотами дешевых, давно увядших духов. Он появлялся в кабине лифта внезапно, обычно поздно ночью, когда я возвращался со смены. Тот вечер был самым обычным. Моросил мелкий, липкий дождь, город стоял в пробках. Я зашел в подъезд около часа ночи, мечтая только о горячем душе и горьк