«За околицей»

Потом другая история была, с другим платьем. Я купила его в сельском магазине, на свадьбу — не на свою, к подруге. Свадьба была весёлая, шумная, было много конкурсов. И один конкурс: с деньгами, с мелочью. Невеста подметает мусор, а жених собирает монеты, а подружки невесты помогают собрать мелочь с пола, а другие не дают, всячески мешают собирать. Я набрала горсть мелочи, и ко мне подбежал паренёк: — Покажи, сколько набрала? Я раскрыла ладонь, а он стукнул по ней снизу кулаком — и деньги посыпались снова на пол. И при этом своей ладонью я получаю себе по носу. Раньше это было самое уязвимое место. Кровь пошла сильно, и всё платье у меня было в крови. Мне пришлось даже переодеваться, чтобы продолжить гулянье. Синтетика — хорошо отстиралась, и никаких пятен от крови не осталось. Прошло много лет. Я уже сама замужем и живу далеко от родных мест. Соседка по дому, где я жила с мужем, зашла ко мне попросить платье какое-нибудь — на свадьбу пригласили, а нового ничего не оказалось у неё в г

Знаете, иногда смотришь на вешалку в своем шкафу и понимаешь: каждая вещь — это не просто ткань и пуговицы. Это застывший момент времени, слепок эпохи. Особенно это чувствуется, когда вспоминаешь Советский Союз. Время тотального дефицита, когда слово "импортный" звучало как магия, а красивая вещь была не просто одеждой, а пропуском в другой, недоступный мир. Я тогда уже работала, была не замужем, и спасибо моей зарплате, могла позволить себе то, о чем многие только мечтали. Но даже с деньгами всё было непросто. Чтобы достать что-то стоящее, нужно было ехать в большой город, искать "нужных людей", покупать "из-под полы", ощущая себя не просто покупателем, а участником секретной операции. Адреналин, удача и заветный пакет с вожделенной вещью— это был наш особый, советский шопинг. Но была в этом и своя поэзия. И самым ярким, самым волшебным воспоминанием той поры стало для меня одно : я могла позволить себе охоту за красивыми вещами. Помню, одна незнакомая девушка, понизив голос, предлож

Пахло деревом, старой фанерой и еще чем-то сытным, чуть кисловатым — так пахнет зерно, амбар, будущий хлеб. В нашей кладовке, в углу, стояла она — огромная оцинкованная ванна. Не наша, не домашняя, а та, доверху заполненая ржаной мукой. Серой, чуть зернистой, пахнущей полем и предназначенной вовсе не для пирогов, а для домашнего скота. Но нам с братом не было дела до скота. Для нас эта ванна была целым миром. Мне года три, брату пять. Мы оба светловолосые , глаза у нас, как вишни — карие, с поволокой. В тот день родители хлопотали во дворе: к дому пристраивали новую веранду, и там стучали топорами трое мужиков-работников. Их голоса доносились с улицы вместе с запахом стружки и махорки. А мы улизнули в кладовку. Я помню этот миг, когда мы, кряхтя, перевалились через край оцинкованной ванны и ухнули в муку. Ноги по щиколотку провалились в прохладную, сыпучую мякоть. Брат зачерпнул горсть, посмотрел на меня серьёзно, а потом дунул — и серое облако взметнулось в воздух, осев мне на ресн

Проснулась сегодня и долго лежала с открытыми глазами. Восьмое марта. За окном пасмурно идет снег, и мысли сами потекли... о женщинах. О нас. Странно устроена жизнь. Рождается девочка — маленький комочек. Все говорят: "какая красавица вырастет". А я сейчас думаю: красота — это не то, что вырастает. Это то, что остаётся, когда всё остальное уже ушло. Вспомнила себя в пять лет, любила сказки и верила и в бабку ягу и принцессу. И была права. Потому что в пять лет каждая девочка — принцесса. Просто потому что она есть. Потом шестнадцать. Первая любовь, первые слёзы, первые духи — как сейчас помню "Ноктюрн" ,такие важные. Казалось, что жизнь бесконечна, что впереди миллион возможностей, что обязательно случится что-то невероятное. И знаете — оно случалось. Просто не так, как мы представляли. А потом двадцать пять. Молодая женщина, которая уже всё знает про жизнь. Которая уже не ищет себя, а уже растит детей. Которая устаёт, но не признаётся. Которая ещё верит, что успеет всё. Сорок пять. Э

В молодости время иначе — густо, медленно, как вечернее солнце сквозь листву. Я жила с родителями и была свободна, как птица. Каждый вечер манил куда-то: то кино в сельском клубе, то танцы на танцплощадке, то просто «костры» — наши посиделки, когда молодежь собиралась за околицей и гитара до полуночи царапала тишину. И вот выдался один вечер. Летний, томный, даже комары лениво звенели за окном. Я никуда не собиралась. И мама моя, помню, так обрадовалась. — Вот и славно, — сказала она, и глаза ее стали мягкими и спокойными. — Посидим вдвоем. Я блинов напеку. Блины с пылу с жару, и к ним свежее варенье из земляники. Я их любила до умопомрачения. Она хлопотала у плиты. А я... я уже вышла из своей комнаты не в халате, а в джинсах. Сама не знаю, зачем. Ноги, видно, помнили дорогу на волю. Мама обернулась, и я увидела, как свет в ее глазах погас. Она смотрела на мои джинсы, на причесанные волосы и уже все поняла, но спросила тихо: — Ты куда? Ты же хотела остаться... — Мам, я быстро, — совр

Зимний лес спал. Тяжелые лапы елей клонились к земле под шапками снега, луна едва пробивалась сквозь плотные тучи, и только слабый желтоватый свет сочился сквозь брезент маленькой палатки, затерянной в глубоком снегу. Внутри было тепло. Железная печка-щепотница раскалилась докрасна и тихо гудела, вытягивая жар наружу через тонкую трубу. Отец полу лежал на раскладушке. В руках он держал походную кружку, наполовину водкой , и время от времени прихлебывал, закусывая бутербродом.. Сын устроился напротив, на спальнике, поджав под себя ноги и обхватив колени руками. Они молчали, но молчание это было особым — лесным, доверительным, когда слова не нужны, но каждое, если уж сорвется, ложится в душу навсегда. Отец долго смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени за мутным жаропрочным стеклом. Потом перевел взгляд на сына. Тот сидел тихо, не шевелился, только глаза блестели в отблесках печки. И тогда отец начал говорить. Говорил он негромко, будто боясь спугнуть ночь, будто слова эти предназнач

Часть 6 Свадьба была скромной — мы расписались в сельсовете, посидели с коллегами. Мой моряк, мой муж, смотрел на меня так, будто я — самое ценное, что он нашел в жизни. А через год у нас родилась дочь. Крепкий, крикливый, с моими глазами и его упрямым подбородком малыш. Я ушла в декрет. И вот тут началось то, что я называю «расплатой за игры». Сначала я просто устала. Бессонные ночи, кормления, бесконечная стирка. Муж пропадал на работе, я оставалась одна с двумя детьми — дочкой-школьницей и грудничком. И в этой круговерти я дала себе слово: никакой хиромантии. Никогда. Линии — это прошлое. Я закрыла эту дверь. Но дверь, видимо, была не с той стороны. Мне начали сниться сны. Странные, тягучие, как патока. Я сидела в незнакомом помещении — то ли зал ожидания, то ли библиотека, — и ко мне подходили люди. Они молча протягивали руки. Я не хотела смотреть, я отворачивалась, зажмуривалась, но чьи-то пальцы касались моих, и я, против воли, брала чужую ладонь. Первый сон был самым страшным. К

Часть 5 Когда мы с мужем развелись, я будто выдохнула воздух, которым дышала последние пять лет. Вздохнула жизнью, которую надо было начинать с чистого листа. Я устроилась на работу дочку определила в садик. Дни стали похожи один на другой: ранний подъем, бегом по лужам, работа, вечерняя каша, укладывание, и тишина. В этой тишине я часто смотрела на свои руки. Я дала себе слово: никакой хиромантии. Только работа, только дочка, только спокойная жизнь. Но спокойная жизнь, как выяснилось, была не в моих линиях. С ним я познакомилась в столовой. Он приехал в командировку, высокий, чуть сутулый, с усталыми глазами и обручальным кольцом, которое он машинально крутил на пальце. Разговорились. . Он рассказывал о сыновьях-школьниках, о жене, которая «замечательный человек, просто мы стали чужими». Я слушала и чувствовала, как между нами протягивается что-то липкое, опасное. Через неделю он позвонил сам. Предложил встретиться. Я согласилась — от одиночества, от любопытства, от того, что в его гл

Тридцатая годовщина . Мамин день. И надо же было случиться, что именно в этом году он выпал на Прощеное воскресенье. Будто сама судьба соединила две даты в одну — день памяти и день прощения. Мы приехали небольшой компанией. Я, мой муж, две мои невестки — жены моих умерших братьев, вдовы. И Саша — младший сын моего младшего брата. Парень взял на себя мужское дело. Ловко орудуя лопатой, он