Мистические Истории

Дождь в этом городе не смывал грязь. Он лишь делал её тяжелее, превращая асфальт в чёрное, липкое зеркало, в котором отражались лица людей, уже забывших, как выглядеть живыми. Я шёл по улице, где фонари мигали с ритмом умирающего сердца. Воздух пах озоном, гнилыми лилиями и чем-то сладковатым, напоминающим кровь, разбавленную дешёвым вином. В конце тупика стоял дом. Не просто дом — нарыв на теле реальности. Окна были заколочены досками, но из щелей сочился свет цвета запекшейся раны. Там жила Она. Ведьма? Нет, это слово слишком сказочное, слишком детское для того ужаса, что обосновался здесь. Она была скорее ошибкой в коде мироздания, глюком, который нельзя исправить, только стереть вместе с носителем. Дверь скрипнула, когда я толкнул её. Звук был похож на крик перерезанного горла. Внутри не было мебели. Только стены, обтянутые кожей, которая медленно дышала. И Она, сидящая в центре комнаты на стуле, сплетённом из человеческих пальцев. Её лицо было прекрасным и отвратительным одноврем

Новосибирск, 3 часа ночи. Дождь стучал по крыше морга, как тысячи маленьких пальцев, требующих впустить их внутрь. Сергей Петрович закурил сигарету, сидя за своим столом в кабинете. Тридцать лет работы патологоанатомом научили его многому, но не научили спать спокойно. Сегодняшний день был особенно тяжелым. Три тела — ДТП на трассе под Обью. Двое молодых парней и девушка. Их лица он видел в каждом отражении, в каждой тени... в каждом темном углу помещения. Внезапно дверь в морг со скрипом отворилась. Сергей Петрович вздрогнул. Кто-то вошел без стука. Он поднялся и направился к холодильным камерам. Там стоял мужчина в черном пальто, его лицо было скрыто капюшоном. Руки были сложены на груди, как у покойника. — Кто вы? Как вы сюда попали? — спросил Сергей Петрович, чувствуя, как холод пробегает по спине. Мужчина не ответил. Он просто стоял и смотрел на одну из камер, где лежало тело девушки из аварии. — Уходите, или я вызову охрану, — голос Сергея Петровича дрогнул. Мужчина медленно подн

Санкт-Петербург, ноябрь 1912 года. Мороз сковывал город, а туман с Невы полз по улицам, как живое существо. Алексей Петрович Волков, известный архитектор и коллекционер древностей, стоял у окна своей квартиры на набережной Мойки и смотрел на темную воду. Его друг, профессор истории Михаил Степанович Орлов, сидел в кресле и потягивал чай. "Ты слишком много работаешь, Леша. Тебе нужен отдых." "Отдых?" Алексей горько усмехнулся. "Я нашел что-то, Миша. Что-то, что не дает мне покоя." Он подошел к столу и достал из ящика потертый кожаный переплет. "Это дневник моего прадеда, Ивана Волкова. Он был священником в Трубчевском районе Брянской области." Михаил нахмурился. "Трубчевск? Но это же..." "Да, именно там. И в этом дневнике описаны вещи, которые я не могу объяснить." Алексей открыл книгу на закладке. "Слушай: 'В ночь на Крещение видел я, как из леса вышли люди, но не люди. Их лица были бледны, как снег, а глаза горели, как угли. Они шли к реке и пели песни на непонятном языке...'" Професс

В одном королевстве, за семью лесами и тремя реками без мостов, жил бедный пахарь по имени Хартман. Умерла у него жена, оставив трёх дочерей: старшую — Маргрет, среднюю — Хильду, и младшую — Лизбет. Девушки росли в нужде, но с разным сердцем: Маргрет — скупая и гордая, Хильда — хитрая и ленивая, а Лизбет — тихая, добрая, и умела слушать, даже когда все молчали. Когда Хартман умер (а умер он от горя и простуды — лёг спать на мокрое сено после дождя), осталось детям только одно наследство — старая, тощая, чёрная корова по имени Вечерняя Звезда. Глаза у неё были жёлтые, как смола, а на лбу — белое пятно в форме полумесяца. Корова молока почти не давала, но каждое утро мычала странно — не «му-у», а «м-м-м… прав-да». Соседи смеялись: — Продай корову, девчонки, хоть на суп! Но Лизбет просила сестёр потерпеть: — Она что-то ждёт… Я чувствую. Однажды зимой, когда в избе не было ни крошки, ни щепки дров, Маргрет сказала: — Завтра пойду в город, продам корову. Хватит кормить эту чёрную ведьму. Ут

Глава 1. Хрустальные складки вероятности Хронотранспортёр не гудел. Он звучал — низким, вибрационным тоном, заставлявшим дрожать костный мозг и вспоминать о фундаментальных вибрациях струн мироздания. Это был не звук машины, а голос самой материи, в которой вырезали клином парадокса дверь. Антон чувствовал это каждой клеткой, уже лишённой привычного времени. Капсула была лишена иллюминаторов. Зачем они, если смотреть предстояло не в пространство, а в иную плоскость бытия? На табло перед ним ползли не координаты, а графы вероятностных коэффициентов, кривые исторического напряжения, прецессионные карты причинно-следственных связей. Он не был пилотом. Он был Наблюдателем. Седьмой по счёту, прошедший психофизическую подготовку в гипербарических сандалях Шрёдингера, где тебя годами учили быть и не быть, видеть и не взаимодействовать. Его задачей был 1147 год. Киевское княжество. Точка «Рассвет». Не событие из учебников, а момент, похожий на хрустальную призму, через которую преломились три

Глава 1. Бездыханный участок Документ пришел в пятницу. Обычный лист А4, штамп участковой поликлиники №7. «Явиться для прохождения процедуры усиленной диспансеризации. Каб. 314. 18:30. При себе: паспорт, полис, сменная обувь». Сергей Малышев смял бумагу, выбросил. Диспансеризацию он проходил полгода назад. Ошибка в базе. Дело привычное. В понедельник пришла смс. Тот же текст. Сергей стер. Во вторник вечером раздался звонок. Голос был плоским, без пола и возраста, будто составлен из кусков других голосов. — Сергей Викторович, вы не явились. Процедура обязательна. — Какая еще процедура? Я всё прошел. — Диспансеризация усиленная. Кабинет 314. Завтра. 18:30. При себе: паспорт, полис, сменная обувь. Щелчок. Сергей почувствовал холодок под лопатками. Не от угрозы — от тона. В том голосе не было ни угрозы, ни нетерпения. Только констатация. Как прогноз погоды: «Завтра дождь». Он пришел. Не из страха, из раздражения. Хотел найти дурака-регистратора и всё выяснить. Поликлиника после семи была п

Безмолвный ловец На краю села, где дорога, устав от пыли и тягот, ныряла в холодные объятия ивы и там растворялась, стояла его изба. Не кривая, нет, а какая-то присевшая на корточки, вросшая в землю по самые окна-глазницы. А вокруг — царство воды и тумана. Старица, забытое русло реки, стало омутом глубоким и неподвижным, как зеркало, в котором утонуло небо. Его звали просто — Дед. Или Ловец. Он и ловил. Каждый день, от рассвета, когда туман над водой был похож на пар от молока, до сумерек, окрашивавших воду в цвет старой меди, он сидел на своем плешивом берегу. Удочки его были не удочки, а тонкие тростниковые прутья, лески — волос из конского хвоста, крючки — согнутые иголки. Он не рыбачил. Он ловил. Он ловил тишину. Она стекала с неба, сочилась из влажной коры ив, поднималась пузырями со дна старицы. Он садился, закидывал свою снасть без наживки в гладь воды и ждал. Рука на удилище была его единственной нитью с миром. Через нее он слышал, как скребутся раки по корягам, как шелестит п

Дежурство в царстве мёртвых Морг, если вдуматься, идеальное место для женщины, у которой вечно нет времени прибраться дома. Тишина, покой, и никто не выскакивает из-за угла с криком «Бабушка, жрать давай!». По крайней мере, так я себе это представляла, когда устраивалась сюда санитаркой. Звали меня, к слову, Валентиной Степановной, а в узких кругах (вроде участкового терапевта и соседки по лестничной клетке) — просто Бабой Валей. С высшим гуманитарным, между прочим. Но философия, как выяснилось, хуже кормит, чем дежурство среди тех, кто про еду окончательно забыл. Рабочий день мой начинался не с кофе. С кофе у нас здесь не заводились. Начинался он с ритуального диалога с Павлом Игнатьевичем, патологоанатомом и главным здесь царём, богом и воинским начальником. — Валентина Степановна, — говорил он, не отрываясь от микроскопа, похожего на айсберг. — У нас в пятнадцатом ящике новосёл. Мужчина, лет пятидесяти. Ожирение, цирроз и внезапное откровение с четвёртого этажа. Приведите в божеский