Саквояж Воспоминаний

Я думала, у Жанны есть всё: бизнес, свобода, деньги. А она смотрела на моего ворчливого Олега, на мой растянутый свитер - и молчала о том, чего у неё никогда не будет. - Опять свою Жанну зовёшь? - Олег стоял в дверном проёме кухни, скрестив руки. - В прошлый раз ты после неё целую неделю ходила как укушенная. Я хлопнула дверцей холодильника чуть сильнее, чем собиралась. - Не начинай. Укушенная. Точное слово. Жанна умела кусать так, что следов не остаётся. Улыбнётся, скажет что-нибудь ласковое, а внутри потом горит три дня. Олег вздохнул, развернулся и ушёл в комнату. Я слышала, как щёлкнул замок на дверце его "мастерской". Так он называл кладовку, где хранил инструменты и прятался от моих гостей. Звонок в домофон раздался ровно в семь. Жанна всегда приходила вовремя. Я вытерла ладони о фартук - третий раз за последние десять минут, хотя кожа была сухой, - и пошла открывать. На пороге стояла женщина, которую я знала тридцать лет. И которую не понимала ни одного дня из этих тридцати. - Т

Между «Паспорта» и «забрать вещи из химчистки». Вот где оказалось моё место в жизни собственной дочери. Я стояла перед холодильником, читала этот список и понимала: всё, Галя. Приехали. А начиналось всё безобидно - со звонка, который разрушил мои планы на отпуск... - Мам, мы тут с Игорем решили - летим в Турцию на две недели. Ты же посидишь с детьми? Билеты мы уже купили. Тарелка выскользнула из мокрых рук и раскололась о край раковины. Два куска - ровно посередине. Как моё терпение. - Настя... А как же наша поездка? Мы же с тобой собирались в Кисловодск, ты мне обещала... - Ой, мам, ну какой Кисловодск, - дочь даже не запнулась. - Там одни пенсионеры. А тут - всё включено... Мы бы, конечно, и детей взяли. Но Кирюше в садик надо, а Полинка маленькая ещё для перелёта. Ты же сама всегда говоришь, что скучаешь по внукам! Я стояла на кухне дочери, в её фартуке с дурацкими вишенками, и смотрела на осколки. "Скучаю по внукам" - да, я так говорила. Когда приезжала к ним в гости раз в неделю.

Свекровь стояла на пороге с тростью и тортом. А я ждала обвинений. Уже приготовилась к скандалу. Но она сказала: «Я приехала не к сыну. Я приехала к тебе». - Тимур, а почему у папы нет лица? Я присела на корточки прямо в раздевалке садика. Тимур протягивал мне рисунок. Три фигурки: я в красном платье, он сам с огромной головой и палочками-ногами. И третий. Без глаз, без рта, без носа. Просто овал на плечах. - Это папа, - сказал Тимур. - Я забыл, какой он. Воспитательница Надежда Сергеевна стояла рядом и смотрела на меня поверх очков. Я чувствовала её взгляд - участливый, с лёгким прищуром. Тот самый, после которого обычно спрашивают: "А у вас всё в порядке в семье?" Не спросила. Но я видела, что хотела. - Пойдём, зайка. Я сложила рисунок пополам и сунула в карман куртки. На улице мело. Конец ноября. Ветер с Волги колючий, мокрый, пробирает до костей. Тимур семенил рядом, держал меня за палец и болтал про снеговика, которого они лепили на прогулке. Я кивала, но не слышала ни слова. "Я з

Когда подруга показала мне список из двенадцати требований к мужчине, я чуть не поперхнулась чаем. Двенадцатый пункт гласил: наличие чувства юмора. Ирония в том, что она сама его напрочь потеряла. - Всё, я так больше не могу! Женя влетела в мою кухню прямо в обуви, швырнула сумку на табуретку и плюхнулась на стул. - Марин, мужики все одинаковые. Все до одного. Я стояла у плиты, помешивала манную кашу для Полинки и молча ждала продолжения. С Женей так всегда. Сначала ураган, а потом уже детали. - Представь. Пригласил в кафе. Я нормально так оделась, накрасилась. Сели, а он берёт меню и говорит: "Давай по чаю?" - Чаю, Марин! Сто двадцать рублей за чашку! Я что, похожа на человека, которого можно впечатлить чаем? "А ты разве похожа на человека, которого вообще чем-то можно впечатлить?" подумала я, но промолчала. Выключила конфорку, достала две кружки и бросила в них чайные пакетики. - Пей, - сказала я. - Чай, правда, не за сто двадцать. Женька фыркнула, но кружку взяла. За окном моросил о

Она ела борщ, не поднимая глаз, а я стояла рядом и думала - вот оно, счастье. Сейчас я пишу это из маленькой комнаты на окраине. За стеной у хозяйки бубнит телевизор - с утра до ночи, без перерыва. В окне - кусок парковки и серое небо. Мне шестьдесят один год, и у меня есть пенсия, чемодан вещей и дочь, которая не берёт трубку. Зовут меня Тамара. Можно Тома - так раньше звали подруги. Теперь подруг нет, звать некому. Три года назад ходила по интернету история - про мать, которая не открыла дверь родной дочери. Люди восхищались. Писали: "Молодец, выстояла, правильно сделала". А я тогда прочитала и подумала: как можно? Какое каменное сердце нужно иметь, чтобы не впустить ребёнка? Через неделю моя Светлана стояла у подъезда. Ноябрь, ветер ледяной, а на ней - курточка осенняя, туфли на тонкой подошве. Лицо осунувшееся, глаза потухшие. Без сумки, без телефона. Просто стояла и смотрела на окна второго этажа - на мои окна. Я увидела её из кухни. И через минуту уже грела борщ. Со Светланой мы

Десятый гудок в пустоту. Декабрьский ветер безжалостно бьет в лицо. Я стою у чужого подъезда с тяжелым чемоданом и понимаю, что назад дороги больше нет. Потому что там меня тоже никто не ждет. — Артем, открой. Это я, — сказала я в домофон, изо всех сил стараясь справиться с предательской дрожью в голосе. — Артем! В ответ раздавалась лишь тишина. Только холодный ветер гнал колючую поземку по асфальту, и где-то на верхних этажах ритмично хлопала незакрытая форточка. Я нажала кнопку вызова еще раз. И еще. Пальцы окончательно закоченели. Теплые перчатки лежали на самом дне чемодана, а открывать его на глазах у всего двора я категорически не собиралась. "Спокойно, Марина. Тебе тридцать восемь лет. Двое детей. За плечами двенадцать лет брака. Ты точно знаешь, что делаешь", — попыталась я мысленно успокоить себя. Но сама себе не поверила. Нужно было срочно позвонить. Я достала телефон из кармана пальто и набрала номер Артема. Один гудок, второй, пятый. Резкий сброс. Набрала снова. На двенадца

Конверт из почтового ящика, который дочь едва не выбросила вместе с рекламой, показал, что я пятнадцать лет жила с чужим человеком. - Мам, тут квитанции и ещё вот это. Настя протянула мне пачку бумаг и конверт, стряхивая с куртки мартовскую морось. - Чуть в макулатуру вместе с рекламой не выкинула, еле заметила. Плотный какой-то. Я взяла конверт. Обычный, белый, банковский. Адрес наш: улица Кольцовская, дом восемь, квартира сорок один. А вот имя получателя не совпадало. Кузнецова О. А. - Мам, а это кто? - Настя заглянула мне через плечо. - Понятия не имею, - ответила я и отложила письмо на подоконник. - Видимо, на почте перепутали. Бывает. Дмитрия дома не было. Вторник, половина восьмого. Как обычно: "задержался, логистика горит, буду поздно". Я покормила Настю, проверила уроки, помыла посуду. Конверт лежал на подоконнике, и я про него почти забыла. Почти. Перед сном я всё-таки его вскрыла. Не из любопытства. Хотела найти настоящий адрес этой Кузнецовой. На конверте указан наш, а челов

Тридцать восемь лет я жила по чужому расписанию. А потом в дверь постучал шестилетний мальчишка с рюкзаком, и моя жизнь полностью изменилась. - Тётя Тома, открой. Я пришел. Голос тоненький, как ниточка. За дверью шесть часов утра и чужой ребёнок. Я открыла дверь. На пороге стоял Артём в сандалиях на босу ногу. С собой у него был рюкзак, на котором криво нашит рыжий кот. В руках он держал карандаш и тетрадку. - Папка печёт, а мне скучно. Можно у тебя порисовать? Я посмотрела вниз на эти сандалии, на коленки в царапинах и торчащую во все стороны чёлку. И впустила. Не потому что хотела, а потому что просто не смогла отказать. "Вот и всё, - подумала я, закрывая дверь. - Вот и влипла. Тамара, тебе тридцать восемь лет, а ты опять не умеешь отказывать". Только раньше я не умела говорить "нет" маме. А теперь не могу отказать шестилетнему мальчишке в стоптаных сандалиях. В Туапсе я приехала три месяца назад с одной дорожной сумкой. Там лежали документы, три платья, зарядка для телефона и сберкн

На сорок восьмой день она принесла розовый чемодан с оторванным колесиком. Внутри лежали три футболки и плюшевый заяц без уха. В дверь стучали. Стук был мелкий, частый и настырный. Я отложила вязание и пошла открывать, на ходу вытирая руки о фартук. - Зинаида Петровна, откройте! Это я, Полина! На пороге стояла девчонка из квартиры напротив. Семь лет, рыжие косички, колготки гармошкой. Ее куртка была распахнута, хотя на дворе стоял октябрь, а из подъезда тянуло сыростью. В одной руке малышка держала тетрадку, в другой торчал обгрызенный до половины карандаш. - Мне надо задачу решить, - выпалила она, даже не поздоровавшись. - Про яблоки. - Я не понимаю, зачем у Маши забирают три яблока, если ей и так дали только пять. Это же нечестно. Я посмотрела на нее. Серьезные глаза, нахмуренные брови, упрямо поджатые губы. Почему-то я не сказала: "Попроси маму". Просто отступила в сторону и кивнула, приглашая войти. С этого вечера все и началось. Полина жила за стенкой с матерью и отчимом. Светлана

Когда я увидела чужие занавески на своих окнах, поняла - вежливость закончилась. – Ну что, домой? – Ленка застегнула куртку и посмотрела на меня. Я не ответила. На экране телефона горело входящее от Ларисы. Двоюродная сестра. Та самая, которая звонит раз в полгода - и только когда ей что-то нужно. Сбросила. "Перезвонит - возьму. Не перезвонит - не горит", - подумала я. Перезвонила через сорок секунд. – Мариночка! – голос сладкий, тягучий, как карамель на сковородке. – Слушай, у меня беда. Хозяйка квартиры жильцов новых нашла, платят больше. Дала неделю на выезд. Олежка на вахте, денег на съём нет, я с Дашкой одна. Пусти нас к себе? Дня на три, пока не найду что-нибудь. Мы с Ленкой стояли у входа в офис. Рабочий день кончился, хотелось домой, в тишину. – Лариса, привет, кстати. – Ой, привет-привет! Ну так что, можно? Мы сегодня приедем, я уже вещи собрала. – Прямо сегодня? – А куда мне деваться, Марин? Завтра последний день. Дашке четыре года, ей на улице ночевать? Я посмотрела на Ленку