Яна Соколова

— Наташа, ты опять дома сидишь? — Валентина Степановна заглянула в комнату дочери. — Суббота на дворе. Погода хорошая. Сходила бы куда. — Мам, я только с работы пришла. Пятница была — сама знаешь какая. Отчёт до полуночи. — Наталья не отрывала взгляд от книги, которую так и не успела дочитать за всю рабочую неделю. — Вот именно. Работа, работа. Больше ничего в жизни нет? — Мать вошла в комнату, поправила штору, хотя та была ровная. — Светка вчера звонила, спрашивала про тебя. Говорит, пропала совсем. — Светка замужем, у неё двое детей. Ей есть чем заниматься, а не звонить. — Вот именно, что замужем! — Мать повернулась к дочери. — Тебе тридцать четыре года, Наташа. Я в твои годы тебя уже в школу водила. Наталья закрыла книгу. Разговор она знала наизусть — со всеми поворотами, со всеми примерами из жизни одноклассниц и соседских дочерей. Знала, где мать сделает паузу, чтобы набрать воздуха, и знала, чем всё закончится: каким-то конкретным советом — сходить на курсы, в бассейн, к подруге.

— Вы уронили, — сказал он. Вера не успела наклониться. Парень уже держал её кошелёк — старый, потёртый, с облупившейся застёжкой. Она давно собиралась его выбросить, но так и не собралась. — Спасибо, — сказала она и потянулась за кошельком. — Дмитрий. — Что? — Меня зовут Дмитрий. — Он протянул руку, как будто не отдавал кошелёк, а знакомился на деловом приёме. Вера посмотрела на него с удивлением. Рынок гудел вокруг — торговки с зеленью, запах хлеба из ближней палатки, чья-то собака у ног. А он стоял и смотрел на неё так, будто у них было время. — Вера, — сказала она, взяла кошелёк и пошла дальше. Он догнал её у рыбного ряда. — Вы часто сюда ходите? — Вы часто так знакомитесь? — Нет, — сказал он просто. — Обычно не знакомлюсь. Не умею. Был август 2011 года. Вера только вернулась со второй сессии медицинского, загорелая, уставшая, злая на экзаменатора по анатомии, который придирался к каждому термину. Дмитрий приехал в город по работе — он служил лесничим в заповеднике в трёх часах езды

— Бабушка, зачем нам ехать? Я уже взрослый, мог бы один остаться. — Egор, не начинай. — Марина даже не повернулась от окна. — Взрослый — это когда самому билет покупать. Мы едем, и разговор закончен. Сын засопел и вернулся в наушники. Вадим вёл машину молча. За окном тянулись поля, серые в ноябрьском тумане. До родного города оставалось часа полтора. Марина смотрела на дорогу и думала, что возвращаться не хотела. Не потому что там плохо — мама, старый двор, знакомые улицы. А потому что там по-прежнему жил Артём. Или уже не жил — она не знала точно. Последнее, что рассказывала мама, было полгода назад, по телефону, между прочим: «Работает там же, на своей заправке. Опустился совсем». Мама всегда говорила «своей», хотя заправка давно принадлежала Оле. Марина провела ладонью по стеклу. Холодное. Всё началось в ноябре. Тоже холодном. Они выросли в одном дворе. Артём был на два года старше — значит, всё детство смотрел сквозь Марину, как сквозь форточку. Потом она окончила девятый класс, ве

— Станислав, ты обещал, что мы поедем к маме на выходных. — Я обещал? — Он поставил кружку на подоконник и посмотрел на неё так, будто она сказала что-то несусветное. — Ты сама придумала и сама поверила. Марина промолчала. Она уже знала: спорить бесполезно. Он всегда так — скажет одно, а потом окажется, что ты неправильно услышала. Познакомились они в 2003 году, на втором курсе техникума. Марина тогда ехала в трамвае с подругой Надеждой, а Станислав стоял у окна — высокий, в кожаной куртке, с видом человека, которому везде удобно. Вышел на той же остановке. Сам подошёл, сам спросил имя, сам предложил проводить. — Смотри, какой настойчивый, — шепнула тогда Надежда. — Знает, чего хочет, — ответила Марина. Станислав работал мастером на заводе, был старше на шесть лет. Платил за всё, никогда не мелочился. К третьему месяцу стал встречать её после занятий каждый день. — Тебе не надоедает? — однажды спросила Марина. — А тебе надоедает, что о тебе заботятся? Она не нашлась что ответить. Приня

— Нина, ну скажи хоть что-нибудь. Не молчи так. Я стояла у окна и смотрела на двор. Внизу дворник сгребал листья в одну кучу, они разлетались, он сгребал снова. Бессмысленное занятие в такой ветер. — Катюша позвонила, — сказала я, не оборачиваясь. — Мальчик. Три четыреста, всё хорошо. — Слышал. — Сергей прошёл на кухню, налил себе воды. — Нин, я к тебе обращаюсь. — Я слышу. Он помолчал. Потом поставил стакан на стол — аккуратно, не хлопнул. Это было в его характере: никогда не хлопать, не кричать, делать всё тихо. Даже изменять — тихо. Я знала о Веронике восемь месяцев. Не потому что кто-то рассказал. Не потому что нашла переписку. Просто однажды в феврале он вернулся с запахом незнакомых духов, а я спросила себя: когда последний раз он возвращался без этого запаха? И поняла, что не помню. Семья — это не только общее прошлое. Это ещё и умение не замечать того, что замечаешь. Двадцать два года я была в этом умении мастером. Мы с Сергеем познакомились в 2002-м, на корпоративе его фирмы,

— Ты к Валентине Кравцовой едешь? — Старуха смотрела на Алёну из-за забора, прищурив выцветшие глаза. — Чего молчишь? Я Нюра, весь посёлок знаю. На тебя смотрю — и чую: кровь. Алёна остановилась посреди раскисшей улицы с рюкзаком за спиной. Грязь чавкала под кроссовками. Двадцать два года — и она первый раз стоит в этом посёлке, о котором до прошлой недели не знала ничего. — Я к Тамаре Кравцовой, — сказала Алёна. — Тётке. — К Тамаре? — Нюра переложила руки на жерди забора. — Так Тамара в мае преставилась. Не знаешь, что ли? Алёна не знала. В маленьком городке Пензенской области, где она выросла с дядей Геннадием и его семьёй, про Тамару говорили редко и скупо. Сестра отца. Живёт где-то в деревне. Не общаемся. Дядя Геннадий отмахивался от вопросов, тётя Рая поджимала губы. Только три недели назад, когда дядя Геннадий лежал в больнице с сердцем и думал, что умирает, он позвал Алёну и сказал: — Есть кое-что, что ты должна знать. Мать твоя жива. Алёна решила, что у него бред от таблеток. М

— Ты зачем взяла мой телефон? Вера стояла в дверях кухни. Голос — тихий, но именно такая тишина, которая хуже крика. Людмила медленно поставила кружку на стол. — Он упал с подоконника. Я подняла. — И посмотрела. Это не был вопрос. Людмила не стала отрицать. Телефон лежал экраном вверх, уведомление пришло само — большими буквами, не нужно было ничего открывать. «Артём: завтра в 12, как договорились. Жду.» Ничего особенного, если бы не было ещё одного сообщения ниже. От незнакомого имени. Тоже с завтрашней датой. Тоже в 12. Людмила не стала читать дальше. Положила телефон обратно. Но то, что увидела, уже не вернуть. — Уходи из моей кухни, — сказала Вера. Людмила вышла. Антон вернулся с работы в половине восьмого. Людмила сидела в зале с книгой, не перевернув ни одной страницы за два часа. Муж снял куртку, прошёл на кухню, потом заглянул к ней. — Ужинать будем? — Разогрей сам. У Веры спроси, может, она тоже хочет. Антон посмотрел на неё внимательно, но ничего не спросил. Они прожили вмест

— Вер, ну ты слышишь меня? — мать говорила громко, будто между ними не телефонный звонок, а полтора часа по трассе. — Андрей Савин приехал. Насовсем, говорят. Квартиру снимает у Зинаиды Трофимовны, прямо над почтой. — Слышу, мам. — И чего молчишь? — А что говорить? Мать помолчала. Потом вздохнула так, что в трубке зашумело. — Ну и ладно. Картошки тебе Колька привезёт в субботу. Не забудь открыть. Вера положила телефон на стол и уставилась в монитор. Цифры в таблице стояли ровно, ничего не изменилось. За окном строительная техника гудела, как всегда по утрам. Всё было как вчера. Только вот Андрей Савин приехал насовсем. Она встала, налила воды из кулера, выпила стоя у окна. Во дворе рабочий тащил арматуру, другой что-то кричал ему издалека. Обычный четверг. Обычный октябрь. Вера вернулась к таблице. Они познакомились в девяносто четвёртом, в посёлке, где прошло её детство. Ей было семнадцать, ему девятнадцать. Он только вернулся из профтехучилища, работал на местном заводике слесарем. О

— Мам, он сидит в машине уже двадцать минут. — Соня говорила тихо, но отчётливо — как всегда, когда хотела, чтобы её услышали наверняка. Светлана не отрывалась от плиты. — Пусть сидит. Я сказала — в семь. Ещё пятнадцать минут. — Может, позвонить ему? — Соня. Дочь вышла из кухни. Светлана накрыла кастрюлю крышкой, вытерла руки полотенцем и на секунду прислонилась к холодильнику. Ей было сорок три года, и она впервые за долгое время ждала мужчину у себя дома. Игорь появился в её жизни в феврале — на дне рождения коллеги. Высокий, с уверенными руками архитектора, чуть насмешливый. Светлана работала главным бухгалтером в строительной компании и мужчин своего круга видела насквозь. Этот был другим. Или казался другим. Они встречались четыре месяца. Кафе, выставки, иногда — его квартира в Октябрьском районе, которую он снимал, по его словам, после переезда из Екатеринбурга два года назад. Светлана не задавала лишних вопросов. Она давно усвоила: чем меньше спрашиваешь в начале, тем честнее по

— Вера, мне надо поговорить, — сказал Константин, не снимая куртки. Он стоял в прихожей, прямо под вешалкой, и смотрел в пол. Не на неё — в пол. Три года она знала этот взгляд. Он появился примерно тогда, когда Константин начал задерживаться на работе. — Снимай куртку, — сказала Вера. — Или так будешь разговаривать? Он снял. Повесил на крюк, промахнулся, поднял с пола. Всё это время Вера стояла в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Руки были чистые — она уже вытерла их, просто не знала, куда деть. — Я ухожу, — сказал он. Вера кивнула. Странно, но первым чувством было облегчение. Не боль, не ужас — именно облегчение. Как будто три года ждала этой фразы и наконец дождалась. — Давно? — спросила она. — Что? — Давно решил? Константин потёр затылок. Жест, который она знала наизусть. — Вер, там... сложно всё. — Я слушаю. Он не ответил. Вышел в комнату, сел на диван — их диван, который они выбирали вместе в 2019-м, спорили из-за цвета обивки — и уставился в телефон. Вера осталась стоять в д