Вита Ларина | Игра в жизнь

На кухне умопомрачительно пахло запеченной свиной шейкой с чесноком. Сорок минут в духовке, хрустящая корочка, рядом — нежное картофельное пюре. Сорокавосьмилетний Борис шумно втянул носом воздух и снял галстук. После тяжелого рабочего дня в офисе этот запах был лучшим успокоительным. Тамара, жена, с которой они прожили двадцать два года, подошла к столу. На ее лице играла улыбка. Она поставила перед мужем тарелку. Идеально чистую, сияющую белую тарелку с синими цветочками по ободку. Аккуратно положила рядом вилку. Борис замер с занесенной над столом рукой. — Том, это юмор такой? — он нервно хохотнул, пытаясь заглянуть за ее спину, на плиту, где стояла чугунная жаровня. — Это чистая экономика, Борь, — спокойно ответила Тамара. Она села напротив и положила себе щедрую порцию мяса. — Наша стиральная машинка воет на отжиме так, что соседи снизу по батарее стучат. Линолеум в коридоре протёрт до бетонной стяжки. На ремонт мы ждали твою годовую премию. Почти триста тысяч рублей. Борис покрас

Я стояла на лестничной клетке четвёртого этажа и никак не могла вставить ключ в замок. Руки гудели. За плечами — тяжеленная сумка, позади — изматывающая сессия в другом городе и восемнадцать часов в душном поезде. Хотелось только одного: упасть на свой диван, почувствовать запах маминой выпечки и проспать сутки. Дверь вдруг распахнулась сама. На пороге стояла незнакомая девица. Сине-чёрные волосы, наспех собранные на затылке, шёлковый халатик не по размеру, едва прикрывающий бёдра. В нос ударил тяжёлый, приторно-сладкий шлейф чужих духов, который намертво перебил родной запах старой квартиры. – Ты ещё кто такая? – девица смерила меня недовольным взглядом, уперев руки в бока. Я молча отодвинула её плечом и шагнула в прихожую. Скинула кроссовки и замерла. Моей любимой деревянной скамеечки, которую я купила с первой зарплаты в кофейне и с гордостью притащила домой, не было. На её месте красовалось бесформенное, ядовито-жёлтое кресло-пуф. На крючках висели чужие куртки, а пол был завален

Телефон на офисном столе завибрировал. На треснувшем защитном стекле высветилось короткое «Мама». Даша почувствовала, как внутри всё привычно сжалось в тугой, холодный комок. Она не стала брать трубку. Просто перевернула телефон экраном вниз и уставилась в монитор рабочего компьютера. – Снова звонит? – Света отпила капучино из картонного стаканчика и сочувственно посмотрела на коллегу. – Третий раз за утро. – Даш, ну ты ответь. Вдруг что-то случилось? Сердце там, или давление. Возраст всё-таки. Даша потерла шею. Под глазами залегли темные круги — она спала часа по четыре, сдавая квартальный отчет. – У нее каждый день давление, когда ей скучно. Вчера требовала, чтобы я приехала повесить новые шторы. В будний день. На другой конец города. А когда я сказала, что работаю до восьми, начала кричать, что я неблагодарная и жду её смерти из-за квартиры. Света вздохнула. Она выросла в шумной, любящей семье, где на выходных лепили пельмени, а мама звонила просто сказать, что купила вкусных яблок.

Писк кардиомонитора разрезал вязкую тишину палаты. Ровный, монотонный звук. Елена открыла глаза. Белый квадрат потолка с едва заметной трещиной в углу. Запах медикаментов и больничной стерильности. Она попыталась пошевелить правой рукой. Тело отозвалось с опозданием, словно было набито тяжелой ватой. Попробовала позвать медсестру — вместо слов из горла вырвался лишь глухой звук. Язык не слушался. Паника холодным комком подкатила к горлу. А ведь еще вчера была пятница. Обычный сентябрьский вечер. Елене сорок пять. Она стояла на своей любимой кухне, где всё было подобрано под её рост и привычки, резала овощи для салата. По телевизору бубнили новости. Игорь должен был вернуться с работы через час. А потом — резкая слабость, звон упавшего на кафель ножа. Темнота. Подошла медсестра, поправила капельницу. – Очнулись, Елена? Лежите спокойно. Инсульт. Слава богу, скорая быстро приехала. Выкарабкаемся. Елена смотрела в потолок и тихо плакала. В голове крутилась только одна мысль: как там Игорь?

– Открывай, Марин! Мы тут с гостинцами и по делу. Марина вытерла влажные руки о полотенце и выглянула в окно. У металлической калитки стояла мать. Рядом переминалась с ноги на ногу тетка Зинаида. У ее ног тяжело осели на гравий две огромные клетчатые сумки челноков. Сердце неприятно кольнуло. Просто так с такими баулами в гости не ездят. Марине было тридцать три. Свой кирпичный дом на восемьдесят пять квадратов в тихом поселке под Воронежем она купила полгода назад. Взяла ипотеку, вбухав в первоначальный взнос все свои накопления за последние десять лет. Сама красила стены в гостиной, сама выбирала недорогую, но крепкую мебель. Она щелкнула замком калитки. Тетка Зинаида тут же подхватила баулы и по-хозяйски зашагала по вымощенной дорожке к крыльцу. – Мы тут Дашкины зимние вещи привезли, – бросила тетка через плечо. – У них дышать нечем, пусть у тебя полежат. Места-то вон сколько, хоть на велосипеде катайся! Марина молча пропустила гостей в дом. *** Она слишком хорошо знала, что такое

Телефон на столе завибрировал ровно в три часа дня. Светлана замерла с красной ручкой в руке. Третья стопка тетрадей за день. Звонила Маша, дочь. Но она никогда не звонила в четверг. У них был железный ритуал: воскресенье, восемнадцать ноль-ноль, ровно минута дежурного разговора. «Как дела, мам?» — «Нормально, доченька, давление только скачет. У тебя?» — «Тоже нормально, работаю». Светлана сдвинула очки на лоб, вытерла пальцы о салфетку и нажала на зеленую кнопку. – Да, Машунь? Случилось что-то? – Мам… – голос дочери звучал обрывисто, глухо. Будто она бежала или задыхалась. – Мам, я бабушкину кладовку разбираю. Наконец-то. Анна Николаевна ушла шесть лет назад. Её квартиру Светлана сдавала, а вот дальнюю кладовку, забитую до потолка коробками, старыми пальто и советскими банками, никто так и не тронул. Не хватало духу. Маша вызвалась помочь только сейчас, взяла ключи еще на прошлой неделе. – И что там? – Светлана нахмурилась, глядя в окно на пустой школьный двор. – Выбрасывай всё, не г

Наташа осторожно погладила округлившийся живот и переглянулась с мужем. Алексей чуть заметно кивнул. Обычный вторник, восемь вечера. На кухне пахло запечённой курицей, фоном тихо бормотал телевизор. Восьмилетняя Соня сидела за столом и усердно раскрашивала красным фломастером картонный замок. – Сонь, отвлекись на минутку, – мягко сказал Алексей, присаживаясь рядом с дочерью. – У нас с мамой для тебя есть очень важная и радостная новость. Девочка подняла глаза. На щеке виднелся красный след от фломастера. – Осенью у тебя появится братик или сестрёнка, – улыбнулась Наташа. – Ты станешь старшей сестрой. То, что произошло дальше, Алексей не мог предвидеть даже в самом страшном сне. Соня медленно положила фломастер на стол. Обвела кухню пустым, потемневшим взглядом. А потом резко вскочила, опрокинув стул. – Отдайте его кому-нибудь! – закричала она, срываясь на пронзительный, захлёбывающийся крик. – Куда хотите отдайте, только сюда не приносите! Алексей опешил. Наташа инстинктивно прижала р

Марина стояла у плиты. Густой запах томатов, чеснока и базилика заполнял тесную кухню хрущевки. Соус должен был настояться на медленном огне — это главное правило, без которого мясо будет пресным. Она аккуратно помешивала красную массу деревянной лопаткой, стараясь не стучать по краям сковороды. Спина ныла. На подготовку этого ужина ушло полдня: с утра она замариновала курицу, нарезала три вида салатов и даже замесила тесто для домашнего хлеба. Из большой комнаты доносились голоса и смех. Семилетняя Соня громко хвасталась бабушке новыми рисунками из художки. Басил сосед, дядя Коля. Марина слушала этот гул и чувствовала робкую надежду. Пять лет в браке она пыталась стать для Зинаиды Павловны «правильной» невесткой. Пять лет продумывала каждое блюдо, каждую мелочь к приходу свекрови, чтобы избежать привычно поджатых губ и ледяных вздохов. Сегодня стол был идеальным. Шаги в коридоре заставили её выпрямиться. На пороге кухни появилась Зинаида Павловна. Она не зашла, а именно выступила,

– Сбросили девку, как котёнка слепого в ведро. У самих квартиры, машины, статусы, а дитё в деревне мается, – баба Катя с силой оперлась на покосившийся штакетник, глядя, как по пыльной дороге удаляется черная иномарка. Прасковья Васильевна медленно поправила выцветший шерстяной платок. – Не греши, Катерина. Работают они. Ему должность замминистра дали, ей – отделение в краевой больнице. Куда им с дитём мотаться? А со мной Машутке лучше. Воздух чистый, молоко своё. Маше было шесть лет. Она сидела под кустом смородины, методично перебирала ягоды в эмалированной кружке и всё понимала. Город – это что-то чужое, холодное и непонятное. Настоящий дом – это здесь. Здесь пахнет сухой полынью, парным молоком от соседской коровы и старыми половиками, которые прабабушка вытряхивала по субботам. Родители, Алла и Сергей, приезжали раз в два-три месяца. Всегда внезапно, всегда ненадолго. Привозили дорогие конфеты в тяжелых коробках, итальянских кукол с искусственными волосами, к которым Маше было ст

Звонок в дверь прозвучал так, будто кто-то нажал на него специально подольше. Анна отложила красную ручку на край тетради и на секунду закрыла глаза. Вечер пятницы, на кухне пахнет гречкой и чуть подгоревшими котлетами, в комнате у Ильи играет музыка — негромко, так он всегда делал, когда рисовал. На столе — стопка сочинений одиннадцатого класса: «Что такое выбор». На пороге стояла женщина в светлом пальто, ухоженная, с дорогой сумочкой и усталым взглядом. Не соседка. Не родительница ученика. Чужая. — Анна Сергеевна? — спросила она тихо, будто боялась услышать ответ. — Да. Женщина сглотнула. — Меня зовут Виктория. Илья… Илья — мой сын. Биологический. Я знаю, как это звучит, но я должна с вами поговорить. У Анны похолодели ладони от того, как это было сказано: ровно, сдержанно, без истерик — и потому особенно страшно. — Проходите, — выдавила Анна и тут же пожалела: ноги стали ватными, будто она впустила в квартиру не человека, а беду. Виктория вошла и огляделась: тесная прихожая, вешалк