Не такой уж серьезный психолог

Пятница, восемь вечера. Иду из ванной в спальню, мимо кабинета Михаила. Дверь приоткрыта, он разговаривает по телефону. Громко, не скрывается. Я уже прошла мимо, но одна фраза зацепила: — ...да нет, Серёг, я не несчастен. Просто живу, как все. Я остановилась. Это его друг детства, Сергей, недавно развёлся, переживает. Михаил его поддерживает. Не хотела подслушивать, но ноги не идут дальше. Голос Михаила продолжает: — Понимаешь, я на неё не злюсь. Ирка нормальная. Готовит, дом в порядке, с детьми занимается. Претензий нет. Пауза. Сергей что-то отвечает. — Любовь? — смеётся Михаил. — Серёга, ну какая любовь после двадцати лет? Мне просто удобно. Привычно. Зачем что-то менять? Я прислонилась к стене. Сердце колотится так, что в ушах стучит. — Нет, уходить не собираюсь. Зачем? Дети, общий быт, друзья общие. Да и искать кого-то в наши годы... Проще так жить. Она не напрягает особо, я ей не мешаю. Работаем оба, живём параллельно. Нормально же. Ещё пауза. — Ну да, иногда думаю — а если бы по-

Фразу я даже не запомнила. Сидели у Ларисы на юбилее, женщины болтали, мужья курили на балконе. Кто-то жаловался на мужскую скупость, Наташа вздохнула: «Хорошо тебе, Рита, Славик не жадный». И я ответила — легко, с улыбкой: — Славик золотой, но давайте честно: основные расходы на мне. Зарабатываю больше, и нас обоих это давно не парит. Тему сменили. Через полчаса уехали домой. Слава молчал в машине — я списала на усталость. На следующее утро — тоже молчал. И вечером. И через три дня. На пятый день я не выдержала. — Слав, что происходит? Ты со мной пятый день через слово разговариваешь. Он стоял у плиты, помешивал суп. Не обернулся. — Ничего не происходит, Рит. Устал просто. — Пять дней подряд? С дня рождения Ларисы? Что-то случилось на вечеринке? Он выключил конфорку, положил ложку, повернулся — и я увидела лицо, которого не видела семь лет: закрытое, каменное, с желваками. — «Основные расходы на мне», — произнёс он тихо. — Вот что случилось. — Что? — Ты сказала при всех: «Основные рас

Он стоял у разделочной доски. Нарезал хлеб для завтрака. Я проходила мимом, бросила взгляд — куски неровные, один толстый, другой тонкий. — Игорь, ты опять неправильно порезал. Надо ровно, я же показывала. Он замер с ножом в руке. Повернулся ко мне медленно: — Неправильно порезал хлеб? — Ну да. Смотри, этот кусок вдвое толще этого. Игорь положил нож на доску. Очень аккуратно, ровно. Посмотрел на меня долгим взглядом: — Марин, а я хоть что-то делаю правильно? Я не поняла вопроса: — Что? — Я спрашиваю: есть хоть одна вещь, которую я делаю так, как тебе нравится? Хоть одна? — При чём тут это? Я просто сказала про хлеб... — Ты не просто сказала про хлеб. Ты сказала, что я и хлеб не могу нормально порезать. Он вышел из кухни. Я осталась стоять с кружкой кофе, не понимая, что произошло. Мы с Игорем вместе шестнадцать лет. Мне сорок восемь, ему пятьдесят один. Познакомились на работе, поженились через год, родили сына — ему сейчас четырнадцать. Я всегда была требовательной. К себе, к работе,

Я прожила в этой квартире четырнадцать лет. Четырнадцать лет тишины, чистого тамбура и вежливых кивков с соседями. А потом прежние жильцы продали квартиру напротив, и на этаж заехали Валерий Петрович и Нелли Борисовна — супруги лет шестидесяти, с ковром в прихожей и твёрдым убеждением, что общий коридор принадлежит тому, кто первый его занял. Началось с вешалки — старая, с облупившимся лаком, появилась через неделю после заезда. Потом добавился табурет, стопка газет, два мешка со старыми шторами. Их половина тамбура превратилась в филиал свалки. — Нелли Борисовна, — сказала я при встрече, стараясь звучать дружелюбно. — Вы, наверное, не успели всё разобрать? Может, помочь вынести лишнее? — Это не лишнее, милая, — ответила она. — На дачу поедет. Скоро лето. Лето было через восемь месяцев. Но я промолчала. Хлам я ещё могла пережить — он хотя бы не пах. Но в ноябре начались пакеты. Чёрные, завязанные небрежно, с содержимым, о котором лучше не думать. Соседи выставляли их в тамбур «на мину

Мне звонят из управляющей компании в понедельник утром: — Вы собственник квартиры на Речной, дом четырнадцать? — Да, а что случилось? — Жильцы жалуются на протечку в ванной. Когда вы сможете приехать? — Какие жильцы? — спросила я, и внутри что-то тихо щёлкнуло. — Там живёт моя подруга. Временно. — Мы не знаем, кто там ваша подруга. У нас заявление от Кравченко Игоря Сергеевича. Говорит, что арендует квартиру с первого числа. Я положила трубку и набрала Жанну. Гудки, гудки, гудки. Сброс. Жанне сорок семь, мне сорок девять. Дружим с техникума — тридцать лет, выпускные, свадьбы, разводы, похороны. Она знает, как зовут моего кота, я знаю, сколько она должна за кредит. Квартира на Речной — мамина. Мама умерла два года назад, я сделала ремонт — обои, линолеум, мебель. Сдавать не хотела: дочка через полгода планировала переехать. Квартира стояла пустая. И тут Жанна позвонила в слезах: — Галя, у меня катастрофа. В квартире лопнула труба, заливает, управляшка говорит — ремонт две-три недели. Ж

Когда Борис Николаевич пригласил меня познакомиться с сыном, я обрадовалась. Два месяца мы встречались — парки, кафе, прогулки вдоль набережной. Ему шестьдесят пять, мне пятьдесят восемь, оба вдовцы, оба научились ценить простое: голос в трубке перед сном, руку на локте. Знакомство с семьёй — значит, серьёзно. Я испекла шарлотку, надела лучшее платье и поехала к нему, не подозревая, что этот обед закончится не десертом, а диагнозом. Борис жил с сыном Антоном и его семьёй в просторной трёшке — сталинка, высокие потолки. Дверь открыл Антон — тридцать пять лет, широкоплечий, с взглядом человека, который привык считать быстро. — Здравствуйте, Нина Андреевна, — сказал он вежливо, но без тепла. — Проходите, отец уже третий раз перекладывает салфетки. За его спиной мелькнула жена Марина — кивнула и исчезла на кухне. В коридоре пронеслись два мальчика — не здороваясь. Квартира гудела как улей. Борис вышел навстречу сияющий — в новом свитере, гладко выбритый, с таким счастливым лицом, что у мен

Утро началось как обычно. Я варила кофе, Дмитрий собирался на работу. За окном моросил дождь, по радио говорили про пробки. Обычный вторник. Телефон завибрировал. Мама. — Доченька, я уже выехала! Буду через час. Купила тебе творога домашнего и грибов маринованных. Я замерла с туркой в руке: — Мам, ты куда выехала? — Как куда? К тебе! Говорила же вчера, что соскучилась! — Ты не говорила, что приедешь сегодня... — Говорила! Ты просто не слушала! Ну ладно, я уже в дороге, встречай! Она повесила трубку. Я обернулась. Дмитрий стоял в дверях, застёгивал рубашку. Лицо каменное. — Твоя мама едет? — Да. Она сказала, что предупреждала, но я не помню... — Конечно не помню. Потому что не предупреждала. Он взял портфель, направился к выходу. Я окликнула: — Дим, ты чего злишься? Он обернулся. Посмотрел на меня долго, тяжело: — Таня, это уже четвёртый раз за месяц. Четвёртый раз твоя мама приезжает без предупреждения. И каждый раз ты её оправдываешь. — Ну она забывает предупредить... — Она не забывае

Мы сидели в кофейне напротив её работы. Света допивала второй капучино и листала телефон с таким видом, будто искала что-то очень важное. Я ждала. Наконец она подняла глаза: — Всё, я удалила его контакт. — Кого? — не поняла я. — Олега. Того самого, про которого рассказывала. С которым два раза встречались. Я вспомнила. Неделю назад Света не могла остановиться — рассказывала про мужчину, которого встретила в театре. Умный, тактичный, с чувством юмора, любит Чехова и джаз, разведён, детей нет, сорок семь лет. Они гуляли по городу четыре часа, разговаривали обо всём, он провожал её до дома, не пытался поцеловать на первом свидании. — Что случилось? — спросила я. Света вздохнула: — Узнала, где он работает и сколько зарабатывает. — И? — Он учитель истории в обычной школе. Зарплата шестьдесят пять тысяч. Плюс репетиторство, ещё тысяч двадцать. Всего восемьдесят пять. Я посмотрела на неё молча. — Понимаешь, мне сорок четыре года, — продолжила она. — Я зарабатываю сто двадцать тысяч. Я не могу

Телефон завибрировал в кармане как раз в тот момент, когда я укладывала Митю на дневной сон. Восьмимесячный сын сопел носом, почти задремал. Я вышла из комнаты на цыпочках, взяла трубку. Звонил Денис. — Слушай, мама хочет в эти выходные приехать за Митей, — сказал он без предисловий. — Заберёт к себе на два дня. Говорит, давно внука не видела, хочет побыть с ним наедине. Я остановилась посреди коридора. — Наедине? Денис, ему восемь месяцев. Он на грудном вскармливании. Как наедине? — Ну, мама говорит, что справится. Смесь купит, бутылочку. Она же вырастила двоих детей, не первый раз. — Я не отдам восьмимесячного ребёнка на два дня чужому человеку. — Какому чужому?! Это его бабушка! — Бабушка, которая видела его три раза за восемь месяцев. Пауза. Слышно, как он вздохнул раздражённо. — Анна, не начинай. Мама занята, не может приезжать каждую неделю. Сейчас выпал выходной, она хочет провести время с внуком. Что тут такого? — То, что я не готова оставить младенца с человеком, который его п

Я стоял на кухне в семь утра, варил кофе. За спиной раздался голос: — Ты опять взял мою кружку. Обернулся. Вика стояла в дверях — растрёпанные волосы, хмурое лицо, пижама с котиками. Шестнадцать лет, но взгляд как у взрослого человека, которому всё надоело. — Прости, не знал, что она твоя, — ответил я, протягивая кружку. Она забрала молча, налила себе чай, села за стол. Я допил кофе стоя у окна. Тишина была напряжённой, как натянутая струна. Мне сорок три года. Марине, моей женщине, тридцать девять. Мы встречались четыре месяца, прежде чем она предложила мне переехать к ней. У неё двухкомнатная квартира, дочь-подросток от первого брака, работа менеджером в торговой компании. Я работаю инженером, живу один уже пять лет после развода, детей нет. Когда Марина сказала: "У меня дочь, ей шестнадцать", я не увидел в этом проблемы. Думал: ну подросток, ну сложный возраст, справлюсь. Я же взрослый мужчина, пойму, найду подход. Первый месяц я понял, что ошибался. Переехал я в конце августа. Мари