Рассказы от Юли. Лубок.

Рука была жёсткая, цепкая — не старушечья. Пальцы впились в предплечье так, что Настя охнула, а медсестра уже втянула её в тёмный кабинет, щёлкнула дверью и прижала палец к губам. — Тихо. Ни звука. Настя открыла рот — и не смогла ничего сказать. Она стояла босиком на холодном линолеуме, в казённом халате, с ещё не отошедшей болью внизу живота, и смотрела на женщину перед собой. Медсестра — пожилая, крупная, с табличкой «Раиса Тихоновна» на кармане — не выглядела сумасшедшей. Она выглядела испуганной. А это было страшнее. — Слушай, — повторила Раиса. — Не меня. Туда слушай. И кивнула на стену. Сначала Настя не разобрала ничего — только гул. Потом голоса стали чётче, будто кто-то прибавил громкость. И один голос она узнала мгновенно. Этот голос три года учил её, как правильно резать салат, как правильно гладить рубашки и как правильно жить. Галина Петровна. Свекровь. — ...я всё решу, Борис Аркадьевич. Вы только подпишите. Послеродовой психоз — это ведь не редкость? Девочка деревенская, н

Фата зацепилась за дверцу лимузина, и Лена дёрнула её так резко, что посыпались шпильки. Водитель обернулся, хотел помочь — но между ними уже стояла женщина. Немолодая, смуглая, с тяжёлыми серьгами в ушах и цепким, почти материнским взглядом. — Не торопись, милая, — сказала она негромко, придерживая фату сухими пальцами. — Зайди в его гараж, пока он не успел закрыть на замок. — Вы кто? — Лена попятилась. Но женщина уже отпустила ткань и отошла, растворившись за углом дома так быстро, словно её и не было. Водитель посигналил. Из окна ресторана доносилась музыка, гости уже рассаживались за столами, и где-то там, в зале, украшенном белыми лентами и шарами, ждал Андрей — красивый, уверенный, пахнущий дорогим парфюмом, с ямочкой на левой щеке, от которой у Лены до сих пор что-то сжималось в груди. Она уже взялась за ручку двери. Но слова цыганки стояли в ушах, как застрявшая мелодия — не то чтобы страшно, а как-то нехорошо, тягуче, будто кто-то тянул за нитку, пришитую прямо к сердцу. Гараж

Кошелёк лежал прямо на ступеньках приёмного покоя — потёртый, коричневый, с вышитым цветком на застёжке. Марина чуть не наступила на него, когда выбежала покурить, пока Полинка досыпала в палате после капельницы. Подняла, раскрыла — внутри паспорт, карточка «Мир», мелочь россыпью и сложенная вчетверо иконка Николая Чудотворца. — Женщина! — Марина обернулась. На скамейке у входа сидела смуглая худая женщина лет шестидесяти в длинной цветастой юбке и вязаной кофте. Глаза — тёмные, тревожные. — Это ваш? Женщина вскочила, прижала кошелёк к груди, будто ребёнка: — Господи... Спасибо тебе, дочка. Там иконка мужа покойного, я бы без неё... — Да ладно вам, — Марина улыбнулась. — Бывает. Главное — нашёлся. Она уже повернулась идти обратно, но женщина вдруг схватила её за руку: — Подожди. Тебя как зовут? — Марина. Марина Дёмина. И тут произошло странное. Женщина побледнела. Не просто удивилась — побледнела так, что смуглая кожа стала пепельной. Она медленно опустилась обратно на скамейку и закры

Перила моста дрогнули — и Игорь увидел кроссовку. Маленькую, розовую, с грязным шнурком, висящую над водой. Он бросился, не думая, схватил за куртку, рванул на себя — и они оба покатились по мокрому асфальту. Девочка не плакала. Сидела, прижав колени к груди, смотрела на него огромными серыми глазами — как зверёк, привыкший к ударам. — Ты чего? — Игорь тяжело дышал. Пальцы ещё тряслись. — Ты зачем... — Я не прыгала, — сказала она быстро. — Я пряталась. Он там, внизу. Ищет. Игорь оглянулся. На набережной, метрах в ста, шатался мужик в расстёгнутой куртке, крутил головой. Даже отсюда было слышно — матерится. — Отчим? Девочка кивнула. — Маша, — сказала она, будто это всё объясняло. Игорь встал, поставил её на ноги. Куртка на ней была взрослая, до колен. Под курткой — ничего тёплого, одна школьная блузка. Февраль. Челябинск. Минус двенадцать. — Пойдём, — он снял свою телогрейку, накинул ей на плечи. Сам остался в тюремном свитере, но это было неважно. Маша сунула ему в руку бумажку. Сложен

Букет был дурацкий. Артём Левашин это понимал, но менять что-либо было поздно — он уже стоял у входа в родильный дом номер четыре, прижимая к груди охапку белых роз, перевязанных атласной лентой, и голубой пакет с надписью «Наш малыш», из которого торчало ухо плюшевого медведя. В левой руке — автокресло. На запястье — часы за два миллиона. На лице — улыбка человека, у которого три дня назад родился сын. Он не успел сделать и десяти шагов по коридору с бледно-зелёными стенами, когда кто-то дёрнул его за рукав пальто. Резко, цепко, как хватают за поводок убегающую собаку. — Стой. Не спеши. Послушай их. Артём обернулся. Перед ним стояла женщина лет шестидесяти в голубом халате санитарки, с тёмными, почти чёрными глазами и смуглым лицом в мелких морщинах. Волосы убраны под косынку, но из-под неё выбивалась седая прядь. На шее, поверх халата — тонкая цепочка с каким-то медальоном, убранным за пуговицу. — Какая ещё «их»? — Артём нахмурился. — Вы кто? — Земфира, — сказала женщина. — Санитарка

Андрей сидел в кабинете заведующей лабораторией и смотрел на бланк анализов, а буквы расплывались перед глазами. Не от слёз — от того странного состояния, когда мозг отказывается принять очевидное и просто выключает фокус, как сломавшийся объектив. — Андрей Павлович, — Зинаида Марковна сняла очки и потёрла переносицу, — я вас позвала, потому что думала — может, в направлении ошибка. Бывает, путают пробирки. Но я перепроверила дважды. Вторая группа, резус положительный. Один в один ваш профиль. И специфические маркеры... Вы же понимаете, о чём я. Он понимал. Двадцать лет в медицине — ещё бы не понимать. Миша сдавал кровь перед плановой операцией на аденоиды, обычное дело, дети в пять лет через это проходят. Андрей сам выписал направление — привычка контролировать всё, что касается сына. И вот теперь сидел в тесном кабинете, пропахшем реактивами, и чувствовал, как пол медленно уходит из-под ног. — Зинаида Марковна, я попрошу вас... пока никому. — Андрей Павлович, — она посмотрела на него

Стакан в подстаканнике дребезжал на столике, и Лена машинально придержала его ладонью. Поезд качнуло на стрелке, и чемодан на верхней полке сдвинулся, ткнувшись в стенку с глухим стуком. — Игорь, подвинь сумку, упадёт же, — сказала она, не поднимая глаз от телефона. Муж стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на проплывающие мимо дачные посёлки. Июльское солнце било в стекло, и его лицо наполовину тонуло в тени, наполовину — в рыжем свете. — Сейчас, — ответил он, не двинувшись. Лена вздохнула, убрала телефон в карман джинсовой куртки и сама встала, потянувшись к полке. Чемодан оказался тяжелее, чем она помнила, — Игорь ведь паковал. Она сдвинула его к стенке, защёлкнула ремень и села обратно. Купе было на двоих — Игорь расщедрился, взял целое СВ. Сказал: «Тебе надо отдохнуть, ты устала после ремонта». Ремонт и правда вымотал: три месяца пыли, плиточников, которые не приходили вовремя, споров из-за цвета затирки. Лена работала из дома, параллельно принимая мастеров, а Игорь, как

Руки тряслись — и не от холода. Андрей Мещеряков, главный врач районной больницы, хирург с двадцатилетним стажем, человек, пришивший на своём веку восемнадцать пальцев и однажды вскрывший аппендицит перочинным ножом на рыбалке, — стоял на коленях в сугробе у обочины федеральной трассы и не мог попасть перчаткой в перчатку. — Дышите, — сказал он. — Ровно дышите. Как я говорю. Женщина в сугробе не дышала ровно. Она вообще, по всем признакам, не собиралась слушать никаких рекомендаций. Она лежала на боку, в тонкой куртке поверх какого-то нелепого платья, с полиэтиленовым пакетом «Пятёрочка» вместо сумки — и рожала. — Не здесь, — сказал Андрей. — Не сейчас. Потерпите. Я довезу. — А вы кто? — прохрипела женщина, глядя на него снизу вверх глазами, полными такого животного ужаса, что Андрей на секунду забыл, что он главврач, и вспомнил, что он просто мужик сорока двух лет, который вышел из машины отлить и нашёл в канаве рожающую девчонку. — Я врач. Давайте в машину. Ну же! Он подхватил её — л

Рука дрогнула, и кофе плеснул на рецепт. Андрей Ладейников стоял в коридоре районной поликлиники, прижимая к груди направление на комиссию, и смотрел, как коричневое пятно расползается по бумаге, превращая «хирург первой категории» в мутное месиво. Пальцы не слушались. Опять. — Ладейников! — окликнула из регистратуры Тамара Сергеевна. — Тебя жена звонила. Сказала — вещи у подъезда забери до шести, потом дворник на помойку снесёт. Он кивнул. Не потому что услышал, а потому что привык кивать. После контузии многое стало привычкой: кивать, молчать, не вздрагивать от хлопков дверей. Получалось через раз. Вышел на крыльцо. Октябрь пах бензином и мокрой листвой. Телефон в кармане завибрировал — сообщение от Марины: «Ключи оставь соседке. И не звони больше, я устала жалеть.» Андрей удалил сообщение, спустился по ступеням и пошёл к автобусной остановке. Через три часа, двести километров плохой дороги и один пересадочный пункт, где торговали мочёными яблоками и самовязаными носками, он оказался

Стук в дверь раздался так резко, что Роза выронила кружку. Чай плеснул на скатерть, расползаясь коричневым пятном по вышитым маками краям. — Господи помилуй, — она прижала руку к груди. — Кого несёт в такую ночь? За окном хлестал ливень — злой, октябрьский, с ветром, который гнул старую яблоню в палисаднике почти до земли. Электричество мигало уже третий раз за вечер. Стук повторился — настойчивый, отчаянный. Роза накинула шаль на плечи и пошла к двери, щёлкая выключателем в сенях. Лампочка не зажглась — снова вырубило. — Кто там? — Пустите, ради Христа... — голос за дверью был старческий, надтреснутый. — Ребёнок замёрз... Ребёнок. Это слово решило всё. Роза отодвинула засов. На пороге стоял старик — мокрый насквозь, в плаще, с которого текло ручьями. Седые волосы прилипли ко лбу, очки в роговой оправе запотели. А на руках — свёрток. Одеяльце с зайчиками, из-под которого торчал крохотный кулачок. — Входите, входите же, — Роза посторонилась. — Что вы стоите! Старик переступил порог и по