Я ЧИТАЮ

- Валентина Петровна, ну вы же понимаете, что я рискую, - тётя Вера говорила вполголоса, хотя в мастерской, кроме них двоих, не было ни души. Она придерживала сантиметровую ленту двумя пальцами и смотрела поверх очков с таким видом, будто они обсуждали что-то незаконное. - Если Анатолий Семёнович узнает, что я вам это шью... - Не узнает, - сказала Валентина Петровна тихо, но твёрдо. Тверже, чем сама ожидала от себя. - Я прошу вас, Вера Николаевна. Один раз в жизни. Тётя Вера, которую весь Зареченск называл именно так, по имени-отчеству с прибавкой "тётя", хотя ей самой было уже за семьдесят, поджала губы и вернулась к своему делу. Она взяла кусок синего крепа, разложила его на столе и принялась разглаживать ладонями. Ткань была хорошая. Плотная, благородная, с лёгким матовым блеском. Валентина привезла её из областного центра, ехала специально, сказала Анатолию, что едет к зубному. - Вы хоть эскиз показали бы ещё раз, - сказала тётя Вера, не поднимая головы. Валентина достала из сумки

Сковородка шипела. Татьяна поддела лопаткой крайнюю котлету, приподняла, посмотрела на цвет. Еще минуту, не больше. Для Коли надо с корочкой, он любит, чтобы хрустело. Для Зинаиды Ивановны, если та останется ужинать, надо потушить под крышкой, у нее зубы. Вот и думай тут, и рассчитывай, и угождай двоим сразу. За окном лило. Уже третий день подряд этот мелкий, занудный дождь, от которого не спрячешься ни под каким зонтом. Татьяна поправила фартук, убавила огонь и потянулась за крышкой. На улице хлопнула дверь подъезда. Она даже не обернулась, потому что узнала шаги. Сначала тяжелые, шаркающие, потом быстрые, чуть вразвалочку. Свекровь и муж. Вместе. В половину восьмого вечера. - Тань, мы пришли, - сказал Коля с порога, и в голосе его было что-то такое, от чего у нее сразу сжалось что-то под ребрами. - Слышу, - ответила она, не оборачиваясь. - Раздевайтесь. Котлеты почти готовы. - Котлеты подождут, - сказала Зинаида Ивановна, и прошла прямо в кухню в пальто, только сапоги сменила на тапо

Она встала в половину седьмого, как обычно, нашарила тапочки под кроватью и сразу почувствовала: что-то не так. Холод был другим. Не тот привычный ноябрьский холод, который живет у плинтусов и тянет от окон, а сырой, плотный, будто квартиру за ночь выстудили насквозь. Татьяна накинула халат прямо поверх пижамы, вышла в коридор и первым делом посмотрела туда, где между тумбочкой для обуви и стеной всегда стоял их масляный обогреватель «Тепломаш». Белый, на колесиках, с оранжевой полоской сбоку. Место было пустым. Только четыре круглых вмятины на линолеуме остались, как след от зубов. Она прошла в зал, заглянула на кухню, даже зачем-то открыла кладовку, хотя прекрасно понимала: обогреватель в кладовку не поставишь, он там просто не помещается. Потом вернулась в спальню. Николай лежал на своей половине кровати, натянув одеяло до ушей, и делал вид, что спит. Но Татьяна за тридцать лет научилась различать, когда муж спит по-настоящему, а когда притворяется. - Коля, - сказала она. Не громко,

Мороз в то утро был настоящий, не декабрьский, а уже февральский, злой и без снисхождения. Такой, что перехватывает горло на первом же вдохе и щиплет щёки раньше, чем успеваешь поднять воротник. Елена Петровна стояла на остановке у старого универмага уже минут десять, переминалась с ноги на ногу в своих зимних сапогах, которые когда-то казались тёплыми, а теперь пропускали холод снизу, от асфальта, как промокашка пропускает воду. Остановка была обычная, как тысячи таких же в городах, которые строили ещё при советской власти и с тех пор почти не трогали. Металлический навес с дырой в углу, скамейка с отломанной доской, растоптанный снег под ногами, серый и уже нечистый. Народу немного, только несколько человек: пожилой мужчина в ушанке, молодая мамаша с коляской, закутанная так, что виднелись одни глаза, и ещё двое или трое, кто стоял спиной и смотрел вдаль, туда, откуда должен был выехать автобус. Елена Петровна думала о своём. О том, что в библиотеке сегодня инвентаризация и надо не з

- Ты знаешь, что от тебя пахнет бабушкой? Татьяна Николаевна Соколова замерла у плиты. В руках держала деревянную ложку, которой только что помешивала суп. Пар поднимался над кастрюлей и таял под потолком кухни, где всё было привычным, знакомым, обжитым за двадцать три года. Она не сразу поняла, что это было сказано ей. Потом медленно обернулась. Виктор стоял в дверях кухни, уже одетый, в новых тёмно-синих джинсах и белой рубашке навыпуск. Он похудел за последние полгода килограммов на двенадцать, и это было заметно. Щёки втянулись, появилась какая-то другая складка у рта. Незнакомая. Татьяна смотрела на него и думала, что не узнаёт этого человека, хотя знает, как он дышит во сне и какую кружку берёт по утрам. - Что ты сказал? - То, что слышала. От тебя пахнет как от старухи. Нафталин какой-то, валерьянка. Не знаю. Неприятно. Он произнёс это спокойно, почти без интонации, как будто говорил о погоде или о том, что закончился хлеб. Татьяна опустила ложку на край плиты. Почувствовала, как

Виктор вошёл в квартиру в половине восьмого, когда за окном уже стемнело. Снял ботинки, поставил в угол портфель, прошёл на кухню. Татьяна сидела за столом с телефоном, перед ней стояла чашка остывшего чая и открытый ноутбук. Она подняла голову, посмотрела на него как смотрят на стул, который не там стоит, и снова опустила взгляд. - Ужинал? - спросила она, не отрываясь от экрана. - Нет. На заводе задержался. - В холодильнике есть суп. Он налил воды, выпил стакан стоя, потом сел напротив неё. Долго молчал. Татьяна печатала что-то, ногти негромко стучали по клавишам. - Тань, - сказал он наконец. - Я сегодня был у матери. Она не остановилась. - И как она? - Плохо. Очень плохо. Она вчера упала в коридоре, еле дотянулась до телефона. Соседка снизу подняла, вызвала скорую. Я об этом узнал от неё, не от матери. Мать не хотела беспокоить. Татьяна закрыла ноутбук. Посмотрела на него с тем выражением, которое он научился распознавать за тридцать лет совместной жизни, чуть прищуренные глаза, подж

- Слушай, Витя, я не понимаю. Вот смотри, - Марина Сергеевна Ковалёва положила телефон на кухонный стол экраном вверх, - я заходила в приложение банка. Здесь написано, что в прошлом месяце со счёта ушло сорок тысяч. Я не снимала. Ты снимал? Виктор стоял у плиты и помешивал чай, хотя чай давно уже был размешан. Ложечка звякала о стенки кружки, снова и снова, бессмысленно. - Витя. - Что? - Я спрашиваю, ты снимал деньги с моего накопительного счёта? - Марин, ну не начинай с порога. Я только пришёл. - Ты пришёл час назад. Я час молчала, думала, ты сам скажешь. - Что я должен был сказать? - Про сорок тысяч. Виктор наконец поставил кружку на стол. Повернулся. У него было такое лицо, какое бывает у людей, когда они не знают, злиться им или прикидываться обиженными. Он выбрал второе. - Марина, там были наши общие деньги. - Это мой накопительный счёт. Я туда откладывала три года. По чуть-чуть, по пять тысяч, иногда по восемь. Там было сто двадцать тысяч. Сейчас восемьдесят. Витя, куда ушло соро

Дверь открылась раньше, чем Елена успела убрать со стола распечатки. Она только щелкнула крышкой ноутбука и обернулась, когда в прихожей уже загремели пакеты и раздался знакомый голос. - Дима, ну и лестница у вас, я говорила тысячу раз, надо на первый этаж переезжать. Пятый без лифта, это же издевательство. Нина Петровна вошла в кухню, не снимая куртки, с двумя тяжелыми сумками в руках. Круглолицая, плотная, с короткой стрижкой, крашенной в каштановый цвет, она огляделась с таким видом, будто приехала проверять, а не в гости. - Мама, дай помогу, - Дмитрий вышел из спальни в футболке и тренировочных штанах, поцеловал мать в щеку, забрал сумки. - Откуда столько? - С дачи, откуда же. Огурцы, кабачки, лук, картошка молодая. Хотела помидоры, но не доспели еще. - Нина Петровна наконец расстегнула куртку, повесила ее на крючок в прихожей и вернулась на кухню. Увидела Елену, стоявшую у стола с чашкой чая. - Здравствуй, Лена. - Здравствуйте, Нина Петровна. Как доехали? - Нормально доехала. Элек

- Слушай, эта, скоро премию получит, год закрываем. Я уже посчитал, с ипотекой почти рассчитаемся. Останется копейка, я подам на развод и заберу половину квартиры. Квартира то наша, совместно нажитая. Пусть пахала, мне же лучше. Женский смех, негромкий, чуть хрипловатый. - Ну ты и паразит, Витя. А она то и не знает, что ты риелтором работаешь и на аренде моей точки имеешь хороший кэш. - А кто ей виноват? Сама хотела гения, пусть кормит. А я поживу красиво. Елена Николаевна Савина стояла в подъезде на своем четвертом этаже и держалась рукой за стену. Не потому что кружилась голова. Просто пол вдруг как будто накренился, и она не сразу поняла, что это она сама накренилась, что ноги у нее подогнулись и она медленно оседает спиной по крашеному бетону. Она прислонилась к стене и стояла так, не двигаясь. Из щели приоткрытой двери тянуло запахом краски, льняного масла и чужих духов. Не ее духов. У нее с прошлого года не было никаких духов, она не стала покупать новый флакон, потому что старый

Елена стояла у окна и смотрела, как за забором качаются яблони. Руки не слушались. Она уже минут пять держала кружку с остывшим чаем и не могла сделать ни глотка. В голове крутилось одно и то же, снова и снова, как заедающая пластинка: "временный вариант", "балласт", "пора заканчивать с этим". Валентина Ивановна говорила тихо, почти шепотом, и думала, наверное, что никто ее не слышит. Дача старая, стены тонкие, а Лена как раз пошла за укропом в тот угол огорода, что примыкал прямо к веранде. Она даже не сразу поняла, что слышит. Подумала сначала: телевизор, может. Или радио. Потом разобрала слова, и ноги стали как ватные. - ...Андрюша сам понимает, Тамара, я же тебе говорю. Он просто мягкий, не хочет делать больно. Но это не его уровень. Она хорошая девочка, я не говорю, что плохая. Суп варит, убирает, Светочку любит. Но для карьеры в министерстве нужна другая жена. Там смотрят на окружение, ты же знаешь. А Леночка эта, она кто? Из Тулы, родители простые, образование среднее. Балласт,