Интересные истории

Этот человек, звали его Виктор Андреевич Соколов, предприниматель, имевший дела с разными людьми из разных миров, принял звонок от Пряха утром того же дня. Выслушал, помолчал, потом сказал: – Дима, слушай меня внимательно. Я не смогу помочь. Это не тот случай. – Почему? – спросил Прях. – Потому что таких случаев не бывает, – сказал Соколов. – Понимаешь, таких случаев просто не бывает. Ты сделал то, чего делать было нельзя ни при каких обстоятельствах. И теперь это либо решается само, либо решает он. Третьего нет. Я не буду туда звонить. Если я туда позвоню, он решит, что я тоже причастен. Я не хочу так. Пауза. – То есть ты мне отказываешь, – сказал Прях. Не вопрос, констатация. – Я тебе объясняю, – сказал Соколов. – Это разные вещи. Прях отключился. Сидел в машине на парковке торгового центра в Москве и смотрел в лобовое стекло. Рядом дремал Малой. Ромик стоял снаружи и курил, не глядя на машину. Прях понял, что переговоров не будет. Следующие несколько дней пятеро участников той ночи

Февраль 1994 года. Подмосковье, в сорока километрах от Кольцевой, там, где лес еще настоящий и зимой не слышно города. Арендованная сауна при бывшей базе отдыха «Сосновый бор». Три корпуса, баня, беседка с мангалом и шлагбаум на въезде, который уже три года как не опускается. Ночь была безлунная, около двух часов после полуночи, и температура упала до минус семнадцати. Именно тогда дверь сауны открылась, и наружу вышла женщина. На ней не было ничего, кроме разорванного халата, который она прижимала к себе одной рукой. Ноги босые, волосы мокрые, еще дымились на морозном воздухе. Она шла от крыльца к лесу ровно, не шатаясь, хотя снег был по колено. Один шаг, второй, третий, потом остановилась, обернулась и посмотрела на освещенные окна сауны долгим взглядом, который видел только лес. Изнутри донесся хохот. Чей-то голос, громкий, уверенный, чуть хриплый от водки, крикнул ей вслед: – Два часа и тебя нет в городе, либо найдут по весне! Она не ответила, повернулась и пошла дальше в лес. Тот,

Сухарев ничего не сказал. Он просто кивнул, занял позицию пролома в стене, положил рядом четыре магазина и последнюю гранату. Его лицо было таким же непроницаемым, каким было всегда, с первого дня нашего знакомства и до этого последнего. Тень не прощался, потому что прощание предполагает встречу, а он был слишком честен, чтобы обещать невозможное. Он просто приложился к прицелу и начал выбирать цели. Грач поднял Жукова с пола, рывком поставил на ноги. Жуков не сопротивлялся. Он шел покорно, как скот на убой. И только его глаза метались из стороны в сторону, ища выход, которого не было. Я развязал ему ноги, чтобы мог бежать, но руки оставил связанными за спиной. – Если попытаешься бежать в сторону, застрелю, – сказал я. Он кивнул. Я не знал, верить ему или нет. Впрочем, это уже не имело значения. Алиев дал длинную протяжную очередь из пулемета. Это был сигнал. Сухарев одновременно начал работать одиночными, и его выстрелы звучали как удары молотка по наковальне. Точные, ритмичные, безжа

Мы перевалили гребень и начали спуск по другую сторону. Спуск был не легче подъема. Рыхлая порода уходила из-под ног, камни катились вниз с грохотом, который в горной тишине казался оглушительным. Я злился на каждый упавший камень, потому что он выдавал наше присутствие. Но другого пути не было. К полудню мы вышли к руслу пересохшей реки и двинулись по нему в сторону ущелья. Русло было удобным маршрутом. Оно давало укрытие от наблюдения сверху и обеспечивало относительно ровную поверхность для движения. Но Костин шел впереди, как натянутая струна. Его миноискатель тихо поскрипывал, и левое веко дергалось непрерывно. Через полчаса он остановился и поднял руку. Я подошел. Костин молча указал на землю. Там, присыпанная тонким слоем песка, лежала растяжка. Тонкая проволока, натянутая между двумя камнями, на высоте ладони от земли. Один конец уходил к гранате, закрепленной под валуном. Работа была профессиональной. Проволока окрашена под цвет песка. Камни подобраны так, чтобы не выделяться

Из восьмерых вернулись двое. Один своими ногами, второго несли на плащ-палатке без сознания. Шестеро остались в каменном мешке афганского ущелья навсегда. Их не эвакуировали, не похоронили по-человечески. Даже координаты их гибели засекретили так, что матери до сих пор не знают, где именно лежат их сыновья. Командование знало, что операция невыполнима. Знало и отправило. Маршрут группы оказался у противника раньше, чем разведчики перешли первый перевал, потому что среди восьмерых шел предатель. Завербованный человек, который ел с ними из одного котелка и знал, что ведет их на убой. Сорок лет я молчал, потому что мне приказали молчать. Последний из тех, кто подписывал тот приказ, умер в прошлом году в своей постели, в генеральской квартире, окруженный внуками, с орденами на бархатной подушке. Теперь мне некого бояться. Меня зовут Виктор Дорохов, бывший старший лейтенант, командир разведывательной группы. И это мой рассказ о том, как нас отправили умирать. Когда тебе говорят, что на войн

Костя в норковой шапке улыбнулся. У него были крупные передние зубы. — Аркаша, ты пойми, Кулибин сам пришел к нам, сам сказал, что вы его доить начали. Мы взяли по-человечески, по 20% вместо ваших 35%. Кулибин доволен. — Кулибин не имел права уходить. — Имел, Аркаша. Сейчас не 90-й, сейчас рынок. Чалый молча хрустнул пальцами в перчатке. Звук был не слышен, но я по плечам Чалова понял, что он хрустит. Я стоял в трех шагах позади, левая рука в кармане на ТТ, палец на скобе, стволом в землю, как и учили. — Костя, — сказал Чалый, — я тебе один раз скажу. Кулибин с понедельника платит мне. Тебе не платит. Иначе я к тебе приеду домой, на Караваево, дом 18, квартира 27, к маме твоей, Зинаиде Михайловне, и мы поговорим у мамы на кухне. Понял? Лицо Кости стало другим. Я никогда не видел, как у человека в одну секунду уходит цвет с лица на морозе. На морозе вообще все красные. А Костя стал серый. — Аркаша, ты не лезь к маме. Аркаша, мы решим. Решим. — Тогда твой человек завтра с десяти до одинн

Хайдар поставил передо мной третью рюмку. Я понял, что расскажу все. За окном кафе «Березка» шел дождь. Самара в сентябре всегда такая: серое небо, мокрый трамвай, фонарь, который зажигают раньше времени. На столе остывали эчпочмаки и миска лапши с гусятиной. Шамиля схоронили в одиннадцать утра, к двум мы уже сидели здесь, на Полевой. Народу пришло восемь человек: жена его, сестра, двое мужиков с металлобазы, племянник из Бугульмы и я. Тагиров по матери, как Шамиль. Хайдару девятнадцать. — Дядя Илья, — сказал он, — расскажите про дядю. Я посмотрел на свою рюмку. Водка стояла ровно, стекло запотело. У меня дрожала правая рука. Не вся, только мизинец. Он у меня плохо гнется еще с восемьдесят шестого, и когда волнуюсь, живет отдельно. Ответил не сразу. — Про дядю отдельно не получится, — сказал я. — Он у меня внутри всей истории. Хайдар не понял. Он молодой, учится в Казани на ветеринара и знает про дядю только то, что тот воевал и работал на металлобазе. Шамиль о себе не рассказывал, осо

Той ночью Корнев не спал, лежал на соломе в амбаре, уставившись в темноту, и перебирал в голове варианты, как человек перебирает патроны в магазине, проверяя каждый на ощупь. Вариантов было немного, и все плохие. Идти одному через перевал по маршруту Тихона означало рискнуть жизнью, но хотя бы рискнуть. Остаться означало потерять ее наверняка. Не физически, а по-другому. Потерять себя, свою семью, свой мир. Все, чем он был до этого падения с неба. Был еще третий вариант – подчиниться. Принять их правила, стать тем, кем они хотели его видеть: отцом чужих детей в чужом мире, живым инструментом для продолжения чужого рода. Этот вариант он отбросил сразу и навсегда, как отбрасывают гнилую доску, даже не проверяя на прочность. Проблема была в маршруте. Тихон начертил тропу по памяти пятидесятилетней давности. Камни могли обрушиться, деревья сгнить, ручьи изменить русло. Ориентиры, которые старик помнил, могли просто не существовать. Идти одному по такой тропе с переломанными ребрами, без об

26 октября 1988 года борт военно-транспортного Ан-12 выполнял плановый перегон из Новосибирска в Барнаул. Маршрут рутинный, экипаж знал его наизусть. И никто на борту не ожидал неприятностей. В грузовом отсеке на откидной лавке сидел прапорщик Дениса Корнев, двадцати шести лет, радист разведывательной роты воздушно-десантных войск, возвращавшийся из трехнедельной командировки на полигон под Новосибирском. Рядом с ним дремал старший техник Панюшкин, грузный мужчина с рыжими усами и привычкой засыпать в любом транспорте через пять минут после взлета. В кабине работали четверо летчиков, штурман и бортинженер. Корнев не спал. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел в круглый иллюминатор, за которым тянулась сплошная серая пелена облаков. Под ними, где-то внизу, расстилалась тайга, бесконечная, темная, равнодушная ко всему, что летело над ней. Денис думал о доме, о жене Наталье, которая ждала его в Рязани в маленькой двухкомнатной квартире на третьем этаже панельной пятиэтажки, о дочке

Таня бросила трубку, посмотрела на Харрисона. Он лежал неподвижно, рот открыт, глаза пустые. Мертв. Она только что угробила человека. Не хотела, но сделала. В голове пустота. Руки двигались автоматически: собирала одежду, одевалась, стирала помаду с бокалов, протирала дверные ручки платком. Три минуты. Две. Одна. Последний взгляд на тело Харрисона, на его мертвое лицо, на открытые глаза, в которых застыл ужас последних секунд. Служебный вход. Коридор пуст. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Савельев уже ждал в машине. Таня села, и машина тронулась. — Что произошло? — голос Савельева жесткий. — Инфаркт. Во время... после близости. Я не успела ничего узнать. — Ничего! — Таня почти кричала. — Он умер! Просто умер! — Успокойся! Дыши! Савельев вел машину быстро, но без паники. — Ты сделала все, что могла. Это не твоя вина. У него было больное сердце, ты знала. Стресс, возраст, близость. Сердце не выдержало. Такое бывает. — Но задание... — Провалено, да. Но главное, ты жива и не засвече