Аннушка Пишет

— Нина, ты вообще думаешь, что делаешь?! Светлана Борисовна влетела на кухню, не постучав. Как обычно. Нина как раз снимала с плиты кастрюлю — обед , который варила с утра, пока свекровь отдыхала в своей комнате с задёрнутыми шторами. — Доброе утро, — сказала Нина. — Какое доброе?! — Светлана Борисовна схватила крышку, заглянула в кастрюлю. — Ты что положила? Я же говорила — сначала отдельно! — Она уже сварилась. — Это не борщ, это покраска стен! — Свекровь поставила крышку обратно, да так, что та съехала набок. — Серёжа с детства не любит, когда свёкла разваривается! Нина поставила половник на подставку. Промолчала. За три года она научилась молчать. Это было проще, чем объяснять, что свёкла должна вариться именно так, что Серёжа вчера съел две тарелки и попросил добавки, что Светлана Борисовна на кухне появляется только затем, чтобы найти, что не так. — Серёжа вообще поздно пришёл вчера, — продолжала свекровь, открывая холодильник. — Ты знаешь почему? — Работа. — Работа! — Светлана

— Ну и скатертью дорога! — Валентина швырнула его куртку прямо в коридоре. — Восьмое марта, значит? Праздник, да?! А ты вот так?! Сергей стоял у порога с пакетом в руках. Смотрел не на неё — на ботинки. Завязывал шнурок, который и так был завязан. — Я сказал всё, что думаю. Добавить нечего. — Нечего?! — она зашла на кухню, взяла первое, что попалось под руку — полотенце, бросила на стол. — Двадцать два года! Двадцать два, Серёжа! И вот так — с пакетом, как будто из магазина уходишь! — Валь... — Не «Валь»! — она ткнула пальцем в воздух. — Ты ждал? Специально ждал восьмого, да? Чтоб красиво? Он не ответил. Поднял пакет, проверил молнию на куртке. На кухне тикали старые часы — те самые, с кукушкой, которую она просила выбросить ещё десять лет назад. Он не выбросил. Сказал: пусть висит, это память. Теперь эта память тикала и никуда не торопилась. — Там Наташка позвонит, — сказал он наконец. — Поздравить тебя. Не говори ей пока. — Что — не говори? Что папаша решил восьмого марта устроить с

— Всё равно разобьёшь! — Галина Петровна поставила коробку на стол с таким грохотом, что чашки в буфете тренькнули. — Руки-крюки, как ты вообще хозяйство ведёшь?! Марина не ответила. Достала из раковины тарелку, вытерла насухо, поставила на полку. Потом взяла следующую. — Ты меня слышишь?! — Слышу, Галина Петровна. — Тогда посмотри сюда! — Свекровь распахнула коробку. Внутри, в слоях пожелтевшей газеты, стояла ваза. Высокая, с золотым ободком, с нарисованными розами по бокам. — Богемское стекло! Мне её на свадьбу подарили. Сорок лет берегла! Марина поставила тарелку. Подошла. Ваза и правда была красивая — из тех вещей, что стоят в серванте и никогда не используются. — Дарю вам с Серёжей. На новоселье. — Спасибо, — сказала Марина. — Поставим в гостиной. — В гостиной! — Галина Петровна всплеснула руками. — Да её в шкаф надо, за стекло! Чтоб не разбить, не запылить! Я сорок лет так держала! — Зачем тогда дарить? Свекровь замолчала. Посмотрела на Марину с таким видом, будто та сказала что

— Ты её где оставила?! — Голос Николая дрогнул, но не от нежности. — Где мама, Света?! — Я думала, ты забрал! — Светлана прижала телефон к уху, другой рукой нашаривая ключи от машины. — Ты же сказал, что едешь за ней! — Я сказал, что могу заехать! Если ты попросишь! Ты попросила?! Светлана не ответила. Уставилась в окно — за стеклом темнело, фонари на улице уже зажглись. Половина девятого. Поезд прибыл в три. — Шесть часов, Света. — Коля, не начинай. — Шесть часов твоя мать сидит на вокзале! — Откуда ты знаешь, что сидит? Может, такси взяла. — Ты ей звонила? Пауза. Длинная, некрасивая пауза. — Телефон не берёт. — Конечно не берёт! Потому что она не умеет его включать, ты же знаешь! Сто раз говорил — напиши ей на бумажке, как звонить! Светлана положила ключи обратно на тумбочку. Медленно. Потом взяла снова. — Я еду. — Уже еду я. Сиди дома. — Коля— — Сиди. Дома. Гудки. Светлана опустилась на табуретку у прихожей. Сняла куртку, которую только что надела. В кухне кипел чайник — она про не

— Нина Васильевна, вы опять опоздали на семь минут. Лариса Геннадьевна стояла у входа в бухгалтерию — руки сложены на животе, взгляд поверх очков. Голос ровный, почти ласковый. Именно это «почти» за восемнадцать лет Нина научилась чувствовать затылком. — Автобус задержали. На Садовой пробка. — Меня не интересует Садовая. Меня интересует дисциплина. Нина прошла к своему столу, не глядя на коллег. Галочка у окна уткнулась в монитор — сделала вид, что не слышит. Света из расчётного вообще встала и ушла в коридор. Привычно. — И ещё. — Лариса Геннадьевна не двинулась с места. — Квартальный отчёт. Почему он у меня на столе в таком виде? — В каком виде? Я всё сделала по форме. — По форме? — Пауза. Долгая, специальная. — Нина Васильевна, вы работаете здесь восемнадцать лет. Восемнадцать! И до сих пор не можете правильно оформить сводную таблицу? — Я оформила её точно так же, как в прошлом квартале. — В прошлом квартале тоже было неправильно. Просто я промолчала. Нина опустила сумку на стул. С

— Ну и где ты был? — Марина стояла в дверях кухни, руки скрещены, взгляд как рентген. — Я звоню тебе с шести вечера. — Да задержался на работе, сколько можно объяснять. — Сергей стянул куртку, бросил на стул. — Всё, я есть хочу. — На работе. — Она повторила это слово медленно, как пробует незнакомое блюдо и не понимает, нравится или нет. — Понятно. Ужин прошёл в тишине. Такой, которая громче любого крика. Марина двигала вилкой картошку по тарелке, Сергей жевал не поднимая головы. Потом он сказал: — Завтра уеду на три дня. Командировка. — Куда? — В Саратов. Объект сдают, надо присутствовать. — Хорошо. — Она встала, начала убирать тарелки. — Я слышала. Он уехал в семь утра. Чмокнул в щёку, бросил сумку в багажник, газанул так, что во дворе задребезжали голуби. Марина стояла у окна в халате с кофе и смотрела, как красные огни его машины растворяются за поворотом. Потом допила кофе. Поставила кружку в раковину. Подумала: надо разобрать кладовку, давно собиралась. Кладовка не давалась. Там

— Ну всё, поздравляю, сынок. Дача ваша. Тамара Ивановна положила на стол бумаги и сложила руки поверх них — торжественно, как при вручении ордена. Шестьдесят семь лет, а глаза блестят, как у девчонки. Антон взял документы, посмотрел на мать, потом на Лену. Лена смотрела в окно. — Мам, это же... это же дед строил. — Дед строил, я достраивала, а теперь вам. Что мне одной с теми сотками делать? Колено болит, автобус раз в час. Пусть у вас будет. Лена развернулась от окна. Улыбка — та самая, которую Антон уже научился читать. Не радость. Работа. — Тамара Ивановна, вы так добры. Мы очень тронуты. — Да брось ты, какое тронуты. Родня же. Чай пили молча. Тамара Ивановна рассказывала про соседа Петровича, который в прошлом году спалил свой сарай и чуть не прихватил её забор. Антон кивал. Лена держала чашку двумя руками и смотрела на бумаги так, будто они ей лично что-то должны. Когда вышли на улицу, она заговорила сразу. Без разгона. — Антош, нам нужно это продать. Он остановился прямо на ступ

— Мам, ну ты вообще соображаешь, что делаешь?! Галина Петровна не обернулась. Она стояла у плиты и помешивала борщ с таким видом, будто вопрос предназначался кастрюле. — Соображаю. Лучше тебя. Димка бросил ключи на стол — намеренно громко, чтобы дошло. — Ты пообещала Тётке Зине нашу дачу на всё лето! На всё! Июнь, июль, август! Мы вообще там жить собирались! — Ну и поживёте. Рядом с Зиной. — Мама. Ты слышишь себя? Галина Петровна наконец повернулась. Лицо у неё было такое спокойное, что Димку это спокойствие бесило сильнее любого крика. — Зина три года не видела нормального отдыха. Она одна, ты знаешь. После того как Колька от неё ушёл — она вообще из квартиры не выходит нормально. — Мам. Колька ушёл в две тысячи девятом. — Раны долго заживают. — Это не раны, это удобная позиция! Он плюхнулся на стул. Жена Надя зашла следом, молча налила себе чай и устроилась в углу — у неё была особая тактика: в семейные разборки не лезть, пока не спросят. Мудрая женщина. Димка иногда ей завидовал. —

— Она что, серьёзно? — Марина стояла посреди кухни в одном носке, второй так и не нашёлся после вчерашнего. — Витя, скажи мне, что ты шутишь. Витя не шутил. Витя сидел за столом и смотрел в кружку с остывшим чаем так, будто там было написано что-то важное. — Мама говорит, что мы устроили там бардак. — Бардак. — Марина повторила слово медленно, словно пробовала его на вкус. — Бардак — это когда бычки в цветочных горшках и сосед Коля спит в огороде. У нас было пятеро человек, мы убрали за собой и даже помыли эту её несчастную кастрюлю с отбитой ручкой! — Марин... — Не «Марин»! Я хочу знать, где ключи. Витя поднял глаза. В них было то выражение, которое Марина за восемь лет научилась читать безошибочно: он уже всё знает, просто не решается сказать. — Она их забрала. Говорит, что пока не поговорим — не отдаст. Тишина упала на кухню как мокрое полотенце. — Поговорим, — произнесла Марина. — О чём? — Ну... о том, что мы зовём гостей без её разрешения. — Витя. Это наша дача тоже. Мы туда день

— Мам, она приедет в воскресенье. Просто поговори с ней. Нормально поговори, слышишь? Галина Петровна стояла у плиты и помешивала борщ с таким видом, будто эта кастрюля была виновата во всех её бедах. Деревянная ложка стучала о край — раз, два, три. Ритм раздражения. — Я всегда нормально разговариваю, — сказала она, не оборачиваясь. — Ага. Как в прошлый раз с Катей. Ты спросила, на что живут её родители, и потом три раза уточнила. — Я просто интересовалась. — Мам. Она наконец обернулась. Андрей стоял в дверях кухни — тридцать два года, а смотрит как в детстве, когда разбил окно мячом. Виноватые глаза. Только теперь за этой виноватостью что-то твёрдое. — Галя, — сказал он. — Я тебя прошу. Не мам. Галя. Это она заметила. — Хорошо. Приедет — поговорим, — она повернулась обратно к кастрюле. — Как её зовут вообще? — Вика. — Вика. Хорошо. А фамилия? Пауза. Нехорошая такая пауза, с запахом. — Белоцерковская. Ложка замерла. — Это которые строят в нашем районе? — Да. — Те самые Белоцерковские?