(Не)критично: искусство, мода и культура

В детстве он расписывал печки в сибирской деревне — а потом вышел в открытый космос и обнаружил, что краски там совсем не те, что на Земле. Алексей Архипович Леонов (1934–2019) — редкий случай человека, чья биография читается как роман и может стать прекрасной основой для сценария фильма или сериала. В эпоху, когда было принято специализироваться на чем-то одном, он специализировался на всем сразу: небо, кисть, космос, дипломатия. Недаром его называли «человеком эпохи Возрождения» — хотя сам Леонов, человек с сибирским юмором, наверняка счел бы это сравнение немного чрезмерным и слишком торжественным. Леонов родился 30 мая 1934 года в деревне Листвянка Кемеровской области — восьмым из десяти детей в семье бывшего шахтера Архипа Алексеевича, переквалифицировавшегося в зоотехника, и учительницы Евдокии Минаевны. Семья была многодетной, жизнь — небогатой, и именно это обстоятельство сформирует судьбу Алексея самым неожиданным образом. В 1936 году отца арестовали как «врага народа» — из-за

Вы удивитесь, насколько быстро одно мнение превращается в «общую картину», если рядом не стоят другие — несогласные и неудобные. Когда мы работаем с источниками, полезно помнить простую вещь: историческое событие — это не то, что мы видели своими глазами, а то, что до нас досказали. Причем досказали люди живые, талантливые, пристрастные — словом, вполне узнаваемые. Поэтому в идеале мы собираем не один голос, а целый хор: спектр мнений, интонаций и интересов. Я часто объясняю это студентам на современном примере: доверять одному источнику — все равно что читать один-единственный «канал» и считать, что он транслирует реальность без авторского почерка. Историк, по сути, тоже подписан на каналы — просто они из другого века, и состоят из писем, статей, мемуаров и рецензий. И у каждого — своя редакционная политика, даже если редактор там один. Отсюда и классическая ловушка: раз, скажем, Стасов написал о чем-то в резком тоне, значит и явление «плохое» — окончательно и без апелляции. Или, наоб

Связи в искусстве решают? Да. Но не так, как вам это продают. Нетворкинг в культурной среде иногда преподносят как универсальный ключ: будто без него двери не просто закрыты — их, кажется, даже не повесили. И если вы не сияете на открытии выставки, не ловите людей у барной стойки и не умеете дружить «на перспективу», то вы вроде как профессионально сомнительны. Особенно, если вы интроверт. Я бы этот тезис аккуратно переупаковала. Потому что да: связи иногда решают. Но гораздо чаще решает другое — не оказаться в профессиональном вакууме, когда вы делаете отличную работу, но делаете ее в одиночестве. То есть самая опасная ситуация, это когда ваш труд — своеобразная рукопись, которую никто не открыл (и не потому что она плоха, а потому что о ней никто не знает). Давайте снимем с нетворкинга его «вечерний костюм». Нетворкинг — это не обязательно ходить по вернисажам с бокалом, раздавать визитки, улыбаться так, будто вы только что встретили свою судьбу (хотя это всего лишь куратор знакомого

В марте я решила проверить, насколько моя скромная профессия искусствоведа подходит под формулировку «сильная». В Дзен как раз запустили конкурс «Женщины в сильных профессиях» в рамках тематического канала к 8 марта, и я поняла, что за выставками, лекциями и научными статьями у меня тоже прячется одна вполне судьбоносная история — о переезде, который начался с обидного экзамена и закончился новой жизнью в Москве. Перенесемся в Петербург 2021-2022: там у меня была спокойная, почти идеальная жизнь начинающего искусствоведа. Семья рядом, «юные искусствоведческие шаги», первые проекты, участие в мероприятиях — такой аккуратный старт, который принято демонстрировать в резюме. Если бы все продолжалось в том же духе, сейчас у меня, вероятно, был бы очень выровненный путь и куда менее интересный текст. Главная моя профессиональная мечта тех лет звучала очень просто: стать кандидатом наук. Для этого нужна была аспирантура — желательно не за деньги, а за знания. Платное обучение на этом уровне в

Задолго до того, как его полотна начали продаваться за миллионы, Джексон Поллок числился в списках госслужащих и создавал авангард без оглядки на рынок. Жизнь художника в 1935 году была непростой: заказов почти нет, галереи молчат, коллекционеры экономят, как могут. Но вдруг на горизонте появляется не очередной меценат-магнат, а федеральное правительство и говорит: «Мы заплатим вам за фреску в почтовом отделении». Так начинается история Works Progress Administration — той редкой эпохи, когда США решили, что художники тоже относятся к жизненно важным профессиям. Works Progress Administration (Администрация общественных работ), или просто WPA, была основана президентом Франклином Делано Рузвельтом 6 мая 1935 года как часть Нового курса — крупной программы борьбы с последствиями Великой депрессии. Программа существовала с 1935 по 1943 год и стала первым по-настоящему масштабным опытом, когда федеральное правительство, а не частные меценаты, взяло на себя роль главного покровителя визуальн

Утро, Мосфильм, тюльпаны в руках и сто спикеров в программе — вполне рабочий способ подготовиться к 8 марта без обязательных поздравительных открыток. Сегодня с утра я успела забежать на «Форум в большом городе» от VK — однодневный женский форум с онлайн‑трансляцией на VK Видео, где в преддверии 8 марта за один день обещают обсудить и карьерные стратегии, и личный бренд, и про жизнь в мегаполисе. В общем, это когда вместе с букетом тебе дарят еще и набор новых тем для размышлений: в основном и малом залах целый день идут 18 дискуссий — из них я, как обычно, «выхватила» только часть, но зато очень «свою». Слушала разговоры про Москву как центр культурной жизни, про искусство вовлечения аудитории в соцсетях, про женщин в бизнесе, которые двигают экономику будущего, а также про баланс семейных отношений и личных карьерных амбиций. По сути — полный набор тем, вокруг которых и крутится моя профессиональная жизнь: медиа, соцсети, культура, литература, предпринимательство и немного финансы ра

За каждой строкой «работа из собрания…» скрываются грузовики с климат-контролем, датчики влажности и люди, которые по-настоящему переживают за каждую ямку на дороге. На днях меня спросили: «А как вообще перевозят произведения искусства по России?». Что же, рассказываю! Внутри России предпочитают специализированные грузовики: с пневмоподвеской и климат-контролем. Машина должна ехать максимально мягко, и держать стабильную температуру внутри кузова. Для дальних переездов используют автомобили с высоким кузовом и гидробортом — это такая подъемная платформа, которая позволяет опускать и поднимать ящики с произведениями спокойно, без акробатики и риска. При авиаперевозках есть одна серьезная проблема: если грузовой отсек без климат-контроля, картины переживают резкую смену температур — от примерно -50 °C на высоте до +30 °C при выгрузке. Для масляной живописи на холсте это испытание: при минусовых температурах краска становится хрупкой и может покрываться микротрещинами. Поэтому самолет в а

Спустя 100+ лет после своего триумфа на парижской выставке этот стиль снова на пике моды — возможно, потому, что нам, как и тому поколению, снова остро необходим его безудержный, геометрически выверенный оптимизм. Если вы когда-нибудь рассматривали старый плакат с идеальной геометрией и сияющими лучами — велика вероятность, что вы уже встречались с ар-деко, просто не называли его по имени. Ар-деко (от французского art décoratif — «декоративное искусство») оформился в начале XX века и официально заявил о себе в 1925 году на Международной выставке современного декоративного и промышленного искусства в Париже. Именно от названия этой выставки и произошло привычное нам «ар-деко», хотя современники чаще говорили о «джазовом модерне», «зигзаг-модерне» и других поэтических вариантах. Сам термин «art déco» критики закрепили за этим стилем лишь в 1960-е. Ар-деко возник как ответ на послевоенную усталость. После травмы Первой мировой Европа отчаянно хотела не вспоминать окопы и разруху. Вместо э

Он пришел с лозунгом «назад к природе», но принес с собой стекло, металл и очень современную смелость. У модерна есть редкий талант: он выглядит одновременно как прошлое, которое никогда не существовало, и как будущее, которое внезапно наступило в 1900-м. Этот стиль вырос на рубеже веков — примерно с конца 1880-х до 1914 года — и в каждой стране получил свое имя: art nouveau во Франции, Jugendstil в Германии и Австрии, modernismo в Испании, Liberty в Италии. В сущности, это был первый большой художественный язык эпохи массовой городской культуры — стиль, который мечтал быть не «одним из», а новой средой обитания. Этот стиль возник как ответ на усталость от историзма XIX века: бесконечных «нео-» и цитат из прошлого, которые уже плохо скрывали, что настоящему хочется говорить своим голосом. И модерн действительно заговорил — плавно, витиевато, уверенно, словно металл вспомнил, что он когда-то был рудой в горе. Главная идея стиля звучала почти как манифест: «Назад к природе». Но это «наза

Революция, которая началась с утки и закончилась «декорированным сараем»: как Вентури и Скотт Браун научили архитекторов не занудствовать. Принято думать, что архитекторы учатся у соборов, музеев и, в крайнем случае, у вилл на итальянских холмах. Роберт Вентури, Дениз Скотт Браун и Стивен Айзенур предложили куда менее благородный учебник — Лас-Вегас-Стрип с его казино, неоном и бесконечными вывесками. Книга «Уроки Лас-Вегаса» стала одним из ключевых манифестов постмодернизма — направления, которое позволило архитектуре снова говорить на языке намеков, цитат и шуток, а не только чистых белых плоскостей. Авторы внимательно рассматривают коммерческую архитектуру Лас-Вегаса и одновременно критикуют модернистский идеал «чистой» формы, отрезанной от рекламы, символов и городской суеты. Главная их идея — архитектура неизбежно что-то говорит, и делать вид, что никаких знаков нет, — наивно. Чтобы объяснить это, Вентури и Скотт Браун противопоставляют два типа зданий: знаменитую «утку» (duck) и