Полевые цветы

Бросилось в глаза: на руке у Владика – наколка. Татуха – в виде трызуба (трезубца). Войны никто не ждал. И не верилось в неё – до последнего… Но почему-то сейчас Саня ничуть не удивился трызубу на Владиковой руке… Усмехнулся: - Опознавательный знак, Владька? Для своих? Владик похлопал глазами. Пьяно вскинулся: - Для своих. – Ухмыльнулся: – А ты, Климентьев, смотрю, – ополченец? За Донбасс… за родную шахту, за Россию? Говорить Сане было трудно. Он перевёл дыхание: - Ты, Владик… Ты при мне не смей произносить этих слов: ополченец… Донбасс, шахта, Россия. Об свой язык поганый не пачкай… такие слова. – Кивнул на татуху: – А это ты зря старался. Тебя – твои – и без трезубца легко отличили бы… за своего сочли. Владик сощурился: - А знаешь, Клим… Я чего из Польши-то приехал. А жил там – как у Бога з пазухой. Началась у вас вся эта заваруха – с этим ополчением вашим… Меня, Санёк, как подтолкнуло что-то: надо ехать. Просто сердцем чувствовал, – что мы с тобой встретимся. Сердцем чувствовал: ты

Из внутреннего кармана куртки Максим бережно достал веточки вербы с серебристо-белыми пушинками. С неожиданной застенчивостью объяснил: - Вот. Полине это. Ты, Сань, передай ей. Ты не думай. Просто – с весной её. На берегу Луганки увидел… и захотелось Полине – в честь того, что март наступил. Саня улыбнулся: - Полина Алексеевна в родильном отделении. Дочка у нас родилась, Максим. Назвали Мирославой. Мне на смену сейчас. А ты зайди к Полине. Она недавно спрашивала о тебе. Максим обнял Саню. А Полюшка обрадовалась вербовым веточкам. Коснулась губами светлой нежности: - Луганкой пахнут. И весной. – Взглянула на Максима чуть устало и ласково, спросила просто, с душевной заботливостью, – так сестра спрашивает: – В шахте работаешь? Трудно? Привыкаешь? - А про шахту… ты откуда… - Да что ж я – шахтёра не вижу, – улыбнулась Полюшка. – К девчонкам присматривайся. Шахтёру надо, чтобы его дома жена ждала. - Такую, как ты, ищу… Полина погладила Максима по коротко стриженным волосам. … А на Донбассе

Ночная смена поднялась на-гора. Мужики хмуро закурили: вести из Киева становились всё более тревожными… - А за салом всю жизнь к нам на Донбасс ездили, – угрюмо напомнил Гришка Дрёмов. -Угу, – кивнул Андрюха Бирюков. – Украиньськым салом и называлось сало с Донбасса. -Хорошо было – быть богатой украиной за счёт Донбасса. – Игорь Свешников щёлкнул зажигалкой, закурил новую. – У нас под Полтавой тётка Ирина живёт, материна сестра. Как-то летом поехали проведать родню. Батя смеялся: мать загрузила «Москвич» гостинцами так, что сами впритык сидели. Алёнка, сестра, у меня на коленях так и ехала, до самой тёти-Ирининой деревни. Мы с Алёнкой удивлялись. Ладно, – наш торт «Шахтёрский»: такой делают только в Луганске. Чего ж не взять на гостинец. Ладно, – конфеты, ну, ящик «белого налива» – яблоки как раз поспели, ну, платьишки-рубашонки детские… игрушки, – понятно. А пакеты с крупой, мукой, сахаром?.. Банки с тушёнкой, консервами, фляги с растительным и топлёным маслом? Само собой, – сало, ко

Четвёртые сутки ничего не известно о мальчишке… Михаил Евгеньевич почернел от горя, без конца курил. Ганна Станиславивна молча стояла у окна. Анютино состояние тревожило так, что у инженера Мельникова темнело в глазах: выдержит ли материнское сердце… материнский разум. Подошёл к жене, осторожно положил руки ей на плечи: - Анютонька!.. Ганна Станиславивна повернулась. Спокойный, чуть насмешливый взгляд. Такой же голос: -Я дозволыла. (Я разрешила). Прежде просто не замечали, на каком языке говорили в семье. Дети, Наташа и Гриша, без труда переходили с русского на украинский. А в последнее время Аня подчёркнуто разговаривала по-украински. И от ребят строго требовала, чтобы они говорили только на мове… Михаил Евгеньевич растерялся: - Что ты…разрешила, Анютонька? -Я разрешила, чтобы Грыць поехал в Киев. - Грыць… что сделал?.. Поехал… куда? – Мельникову показалось, что он ослышался… - Они с Марком позвонили мне с дороги, и я разрешила. Наташа, дочка, изумлённо остановилась на пороге своей ко

Марко самодовольно усмехнулся: если честно, то опасался приезжий хлопэць, что разговора с местными не получится. Он уже пробовал говорить с парнями о событиях в Киеве, высокомерно объяснял, что пришло время бороться з москалямы… что в столице украины сейчас происходит событие века… и даже больше: рэволюция гидности (революция достоинства). Местные хмуро и равнодушно отмахивались. Что с них взять: шахтерня. А сейчас разговор, кажется, получится. В поселковой школе собралось много людей, а Дмытро Мыронюк, кэривнык з майдану, (руководитель с майдана) так и наставлял: мол, – чтоб взошло, сеять надо в массы. И Марко принялся сеять: - Известно, – кто украине враг заклятый. Саня окинул Марка насмешливым взглядом: - Как там тебя… пАрубчэ (парень). На дворе две тысячи четырнадцатый. Вы ж без Москвы живёте с августа тысяча девятьсот девяносто первого. Нэзалэжно живёте… опять-таки – самостийно. Не совсем, правда, хорошо живёте… но – за что боролись. Зато самостоятельно и независимо – например,

В Верхнелуганском помнили племянника Панкратовых мальчишкой-школьником. Марк приезжал с отцом, и в те времена звали его ещё вот так: Марк. Лидия Алексеевна, соседка Панкратовых, приветливо поздоровалась, улыбнулась парню: - Давно ты не бывал у нас. Совсем взрослым стал! Вон какой жених! А он окинул соседку небрежным взглядом, надменно поправил: - Марко. Лидия Алексеевна растерялась. Ярына Назаривна и Ганна Станиславивна так же обрывают поселковых надменными поправками: не Алёна, а Олэна, не Татьяна, а Тэтяна, не Наташа, а Наталка, не Ванюша, а Ивась, не Миша, а МышкО, не Даня, а ДанЫло… Людочка Савельева из 10-го А удивлённо бровки свела – даже не поняла, что Ярына Назаривна к ней обратилась: - ЛюдмЫло! Твий домашний твир – найгиршый у класи (твоё домашнее сочинение – худшее в классе). Двийка (Двойка). Девчонка зябко повела плечиками: не из-за двойки по сочинению… Людочка знала, что Ярыни Назаривни не понравится её сочинение. Сочинение десятиклассники писали по новелле Васыля Стэфаныка

Петрухин… провожает Наталку?.. Ганна Станиславивна пришла в ярость: это всё отец! Это МыхАйло – всё делает назло! Это он называет Наталку Наташей! И Грыць уже под отцовским влиянием! Недавно у МыхАйла были гости: на шахте работала инспекция из Управления. Выяснилось, что в составе комиссии – бывший однокурсник Мельникова. Разумеется, Мыхайло пригласил его домой: как же, братство на горном факультете – сильнее кровного родства… Брат по горному факультету отметил, что сынок – Мишкино повторение… Ясно, – спросил у мальчишки, как его зовут. И поганец этот представился: - Григорий. Постеснялся, что ли?! А сколько было потрачено времени, чтоб хлопэць запомнил: Грыцько! Грыць! Грыць! Вроде бы уже почувствовал себя украинцем… Правда, на школьную дискотеку отказался надеть вышиванку. Нахмурился: - Я что, – в спектакле играю? Отец спрятал усмешку. Серьёзно заметил: - Я бы надел. Рубаха красивая. И девчонкам понравится. Все эти ваши шмотки-прикиды – одинаково скучные – порядком надоели. А тут – в

Андрей Бирюков щёлкнул зажигалкой. Протянул огонёк Григорию, сам закурил: -Нех… им там делать. А приехали бы, в шахте поработали. Дрёмов с Андрюхой не согласился: -Как-то ни чёрт… – сдались они нам в шахте. Нехай митингуют. - Помню, – года три назад приехали к нам на «Верхнелуганскую»… – пыхнул густым дымом Петро Михайлович. – Откуда-то… из Черкасской области. Дома братЫ догосподарювалыся (дохозяйствовались) – дальше некуда… Чубы поотпускали, вышиванки надели, – спивають (поют) про то, як кохають нэньку-украину… А поля тем временем бурьянами позарастали… и трактора под снегом и дождями заржавели. Свыни (свиньи) задумчиво по улицам гуляют – стройные, як француженкы. Долго хлопцы не думали: решили на Донбасс рвануть, на шахты: мол, там деньги лопатами гребут. Недолго гребли: глЫбоко и тЭмно у шахти, шчэ й мэтан, дывысь, выбухнэ (глубоко и темно в шахте, ещё и метан, смотри, взорвётся). Что я вам скажу, мужики, – усмехнулся бригадир проходчиков. – Сало донбасское хлопцям сильно нравилось

Саня похолодел: вокруг головы Максима – будто сорванные стремительной и сверкающей силой алые лепестки тюльпанов… В неярком свете шахтной глубины лепестки эти замелькали-закружились у Сани перед глазами. Он не слышал своего голоса: - Мужики, я сам… я сам посмотрю… Мужики, диспетчеру надо… Санины пальцы замирали… Он перевёл дыхание: рана не глубокая, чуть выше виска. Отлетевшее натянутой стрелой звено цепи лишь задело голову – сила удара опустилась на плечо. Казалось, от осторожного Саниного дыхания Максим пришёл в себя. Даже попробовал приподняться. Саня строго приказал: - Лежи. Сейчас перевяжу. Максим прикрыл глаза, усмехнулся: - А видел, наставник?.. Красиво цепь натянулась. Видел, Сань? Словно стрелой… сильной такой. Чьи-то руки подали Сане перевязочный пакет. А Саньке надо было, чтоб Максим говорил, надо было слышать его голос. И Саня спрашивал, – чтоб Максим отвечал ему: - Красиво… натянулась. Знаешь, отчего произошло это? Вспоминай. У тебя последний день практики. Небось, – пятёр