Астафуровы FM 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

Начало Работа по ликвидации потопа под холодным и оценивающим взглядом Мезенцева напоминала экзамен, который принимали в самом аду. Он не помогал, а только командовал, отдавая короткие, не терпящие возражений приказы. Казалось, его взвод попал не в подвал, а в самую гущу магического наводнения. — Песок сюда, запереть основной поток! Доски под свод, чтобы к утру нам всем на головы не рухнуло! Ветрова, не пяль глаза, чувствуй воду, не дай ей подмыть остатки опор! Орлов, рассчитывай точки напряжения, и чтобы твои «заплатки» хоть до рассвета продержались! Пелагея, мокрая до нитки и дрожащая от холода и адреналина, пыталась сделать невозможное. Она не чувствовала воду, но ощущала стремительный, неуправляемый хаос. Её собственная сила, эта вечно бунтующая «птица», инстинктивно потянулась не затыкать брешь, а перенаправить поток, она не стала возводить барьер. Вместо этого она мысленно протолкнула сгусток энергии в сырую землю рядом с бьющей струёй, заставляя грунт уплотняться, а старые к

Начало Встретиться после скандала на Коловрате было, конечно, безумием. Но именно поэтому они и встретились. Запрет, словно пряная корица, только усилил вкус авантюры, а любопытство и странное чувство общности превратили безумие в единственно логичный исход. Местом сбора выбрали старую, полуразрушенную ледовую пристань на реке, ровно на нейтральной полосе между их академическими крепостями. Крыша пристани давно сгнила и провалилась, но толстые, поросшие ледяным узором стены ещё стояли, образуя скрытую от ветра и любопытных глаз пещеру. В её центре, на островке из разложенных на досках полушубков, трещал и искрился костёр из сушняка, «арендованного» Васькой из училищного дровяного сарая. Компания собралась, что называется, расширенным составом. К обществу Пелагеи, Лукерьи, Григория и Васьки примкнули двое парней с мужской стороны: молчаливый и кряжистый Степан, и вертлявый Фимка, чьи глаза бегали быстрее, чем он сам. С женской стороны к ним присоединилась тихая, круглолицая Анечка, кото

Начало Наказание в виде дополнительных занятий обернулось огромным плюсом: теперь девушки проводили куда больше времени один на один с наставниками, вне надзора посторонних глаз и без общества однокурсниц. С Мезенцевым проходили изнурительные схватки: попытки удержать «кокон» хотя бы на три секунды дольше, пока мышцы не начинали гореть огнём, а в висках не начинали стучать отбойные молотки. С Костроминой было скучнейшее, но жизненно необходимое копание в свойствах ингредиентов и основах безопасности («Чтобы в следующий раз, Ветрова, ваше зелье не пыталось за вами ухаживать, а делало то, что положено»). Но самые странные, почти сюрреалистические часы проводились у Февронии Илларионовны Шелест. Её «дополнительные занятия» представляли собой нечто среднее между исправительной работой и сном наяву. Она могла три четверти часа монотонно бубнить о классификации пыли в библиотечных фондах XVIII века, а потом внезапно, ни к селу ни к городу, спросить: — А как вы, милая, полагаете, применим ли

Начало Запрет, как это и водится, совершил совершенно противоположный эффект: возвёл мимолётную стычку в ранг эпической саги. Теперь Васька и Григорий были не просто «парнями с той стороны». Для подруг они превратились в «запретные контакты», «агентов тлетворного влияния», а в воспалённом воображении Лукерьи, и вовсе в романтических страдальцев, гонимых бездушной системой. — Нас изолируют! — пафосно шептала Лукерья, примеряя перед зеркалом позу невинной жертвы. — Значит, мы опасны! Значит, в нас есть сила, которую они боятся! — В нас есть талант устраивать колоссальный бардак, оборачивающийся горой бумаг для начальства, — куда трезвее парировала Пелагея. Но и в её груди клокотало то же упрямое, тёплое чувство. Им указали их место, в тесной клетке предписаний. А их внутренние «птицы», у каждой своей породы, уже бились о прутья, рвясь в небо. Наказание было суровым, но казённо-предсказуемым: дополнительные занятия до седьмого пота, внеочередные дежурства в самых пыльных рекреациях, полны

Начало Последствия обрушились с неумолимой скоростью. Уже на следующее утро Пелагею и Григория (раздельно, конечно) вызвали «для дачи объяснений». Это звучало куда страшнее, чем «к директору». Пелагею препроводили в кабинет Олимпиады Викторовны Звягинцевой. Воздух здесь был густ от запаха лаванды (от мигрени) и несбывшихся надежд. Сама директриса, бледная и с трясущимися руками, восседала за своим столом. Рядом, как каменная глыба, стояла Авдотья Семёновна Костромина. Её лицо было непроницаемо. Напротив, в неудобном кресле, сидел сухопарый, с лицом, словно высеченным из гранита, генерал-магистр Крутоверхов. Он не смотрел на Пелагею. Он изучал узор на потолке, будто там были начертаны все военные уставы мира. — Ветрова, — начала Звягинцева дрожащим голосом, — вы… вы понимаете тяжесть совершённого? Публичный скандал! Угроза жизни почётных гостей! Нарушение… нарушение всего свода правил межучрежденческого взаимодействия! — Она нарушила технику безопасности на учебном поединке, — сухо, без

Начало Праздник Зимнего Коловрата был главным, помпезным и совершенно неискренним событием, где две академии, женская и мужская, демонстрировали не столько сотрудничество, сколько вежливую, отточенную веками холодную войну под маской традиции. В большом, казённом актовом зале мужского училища, более подходящем для военных парадов, чем для празднеств, собрались все: от робких первокурсниц до опытных преподавателей при полном параде. Зал гудел от сдержанных разговоров, бряцания шпор, шелеста шёлковых юбок и едкого запаха нафталина, извлечённого из парадных мундиров. Пелагея в своей праздничной форме (корсет сегодня был особенно беспощаден, впиваясь в рёбра китовыми усами) чувствовала себя букашкой, приколотой к бархатной подушке для всеобщего внимания. Со стен неодобрительно смотрели портреты великих магов-полководцев с пышными усами и орденами. Напротив, ровными рядами сидели кадеты в тёмно-зелёных, строгих мундирах. Она сразу заметила Григория, он сидел с невозмутимым видом, поправляя

Начало Следующая зима Аня проснулась от собственного внутреннего будильника: ровно в шесть тридцать утра. Только теперь это не вызывало в ней ни раздражения, ни привычной утренней тоски, которая раньше сжимала сердце. Просто её организм, привыкший к новому ритму жизни, знал: пора вставать, пора жить дальше. И в этом простом знании было что-то глубоко успокаивающее. Она сладко потянулась на диване, прислушиваясь к привычным утренним звукам. Буч уже вовсю возился в прихожей, оттуда доносилось, как он нетерпеливо скребёт лапой дверь, требуя немедленного выгула, и тихонько поскуливает от переполнявшего его нетерпения. Аня мечтала о горячих тостах на завтрак из хлеба, который Галя вчера купила буханку на завтрак в новом хлебном магазине, который открыли вместо старого, обветшалого гастронома. Теперь там продавали не только привычные чёрный и белый кирпичики, но и бородинский, и даже сдобные булочки по выходным. Прогресс, пусть и медленный, но ощутимый. Даже радио, казалось, играло как-то

Начало Возвращение из леса не прошло незамеченным, шепотки в столовой, косые, ползучие взгляды в коридорах, все словно знали, что Ветрова и Звонцова отбывали не просто наказание, а некое таинственное испытание. Но что было куда важнее всех сплетен, у подруг изменилось их собственное, внутреннее ощущение пространства академии. Теперь эти высокие, холодные стены, пахнущие воском и пылью, казались не неприступной крепостью, а лишь тонкой, хрупкой скорлупой, под которой скрывалась целая дышащая вселенная тайн. И одна из них манила теперь с силой магнита, звала тихим, настойчивым эхом из-под земли. Конечно, они не могли вынести из святилища Шелест дневник Елены Преображенской. Но Лукерья, с присущей ей деловой хваткой и презрением к библиотечным правилам, за ночь переписала ключевые, пылающие откровением отрывки на листок из своей тетради по светскому этикету. Теперь он лежал у них на коленях, а сами девушки находились в укромной беседке сада, засыпанной снегом, но надёжно скрытой от постор

Начало Прошла ровно неделя с того самого дня, когда Аня стояла под старым тополем и смотрела на свою молодую мать, качающую коляску. За эти семь дней в ней произошли перемены, которые невозможно было не заметить: Аня словно притихла, ушла в себя, но в этой тишине не было прежнего отчаяния. Галя чутко чувствовала эти изменения, но с расспросами не лезла, она просто была рядом, молчаливым и надёжным тылом. Варила суп из того, что удалось достать по талонам, вязала свои бесконечные носки с ёлочками (получалось уже значительно лучше, хотя одна пятка всё ещё норовила предательски съехать набок), рассказывала весёлые истории из своей прошлой жизни. Про то, как однажды на работе по своей рассеянности перепутала важные папки и едва не сорвала многомиллионную сделку. Про то, как в детстве грохнулась с велосипеда и разбила коленку в кровь, а бабушка, промывая ссадину, приговаривала с характерной деревенской мудростью: — Ничего, до свадьбы заживёт. Про то, как мечтала открыть своё маленькое уютно

Начало Запретный лес начинался не сразу. Сначала были просто заснеженные, похожие на чистый лист, белые поля, потом редкие, корявые берёзки, и лишь потом стена из темноты, тишины и вековых, молчаливых сосен, чьи макушки терялись в низком, свинцовом небе, словно подпирая его. Воздух здесь изменился кардинально: пропал запах дыма, щей и человеческого быта, его сменила густая хвойная смолистость, терпкий дух гнилой листвы под снежным саваном и что-то острое, щекочущее ноздри, как запах далёкой грозы. Авдотья Семёновна шла впереди, не оглядываясь и уж тем более не ободряя, её тёмная, сухопарая фигура чётко выделялась на ослепительно белом снегу. Теперь она не напоминала строгую завуча, она была похожа на знающую все тропы и камни ведунью, для которой этот лес был не угрозой, а привычной, суровой обителью. В руках у неё обычная, крепкая дубина, но держала она её так, будто это был скипетр власти над этой дремучей чащей. Пелагея и Лукерья шли следом, утопая по колено в предательски рыхлом сн