Астафуровы ФМ 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

Мысль о том, чтобы забрать старый дом обратно, пришла к Варваре неожиданно, как удар током, короткий и болезненный, когда она в очередной раз перебирала травы и вдруг осознала, что чертополох, который отец оставил ей на полке шкафа, почти на исходе. А чертополох, собранный на тех полях, где они ходили вместе, был самым сильным, самым надёжным, самым «зубастым», как любил говорить Яшка. От этой мысли что‑то сжалось внутри, будто сама память о тех днях, о руках отца, о запахе сухой травы и земли вдруг потянула её назад, в прошлое, которое она так старательно пыталась оставить позади. — Яш, — сказала Варвара, откладывая последний пучок и чувствуя, как внутри, где‑то под рёбрами, заворочалось то самое, колючее, что не давало ей покоя с той самой поездки. В груди защемило от тоски, вины. — А что, если забрать дом обратно? — Ты про тот, который продала Андрею? — Кот лежал на котле, блаженно вытянувшись во всю свою серую, облезлую длину, и лениво перебирал лапами, будто пересчитывал невидимых

После той долгой и выматывающей поездки, пропитанной запахами пыли, полыни и отцовской памяти, Варвара два дня почти не выходила из дома, разбирая привезённые травы, раскладывая их по банкам, пучкам и мешочкам с той особенной, почти медитативной тщательностью, которую переняла от отца, но которая, как ей казалось, приходила к ней сама, без всякой науки, будто руки сами знали, что делать, вспоминая движения, которые когда‑то делал отец. Чертополох, тот самый, сильный, с длинными, острыми иглами, который отец оставил для неё на полке шкафа, словно знал, что она вернётся, Варвара разложила на чердаке, где было сухо, темно и пахло старой древесиной и нагретой за день черепицей. Пылинки танцевали в редких лучах света, пробивавшихся сквозь щели, и казалось, что они тоже помнят что‑то давнее, забытое людьми. «Пусть лежит в темноте, — вспоминала она наставления отца, и голос его звучал так отчётливо, будто он стоял рядом, за спиной. — Чертополох света не любит, он силу в тени копит». Зверобой

Идея поехать в деревню, где Варвара родилась и выросла, где каждый угол дома пах отцом и каждая тропинка помнила её босые ноги, пришла внезапно, как озарение, от которого не спрятаться за рациональными доводами. Этот зов был негромким, но настойчивым, будто кто‑то шептал на ухо одними согласными, без гласных, так, что слова не разобрать, но смысл понятен без них. Она перебирала шкатулку с запасами, раскладывая мешочки и пучки по банкам, аккуратно, почти благоговейно, словно прикасалась не к травам, а к воспоминаниям. Пальцы скользили по шероховатой ткани мешочков, по сухим стеблям, по шуршащим листьям. И вдруг поняла: чертополох на исходе, осталось всего три колючих головки, которых хватит разве что на один небольшой обряд, а без него защиту ставить, всё равно что дверь на одну щеколду закрывать, когда за ней стоят трое. Можно было, конечно, попросить у Марфы, старуха не отказала бы, даже дала бы с запасом. Но Марфа сама, когда Варвара зашла к ней за пустырником, предупредила своей скр

После работы в квартире самоубийцы, когда треснувшее зеркало отразило не её лицо, а чужую, безглазую тоску, Варвара три дня не бралась за серьёзную работу, словно сама себе дала отпуск, который никто не подписывал, но который потребовал организм в ультимативной форме. Она чувствовала себя выпотрошенной, будто кто‑то вытащил из неё часть души и оставил на месте этой пустоты холодный, колючий комок. Даже сны были какими‑то рваными, прерывистыми: то она снова стояла перед зеркалом, и безглазая тень тянулась к ней сквозь стекло, то слышала тихий и вкрадчивый шёпот: «Останься…», то ощущала ледяной холод, пробирающий до костей, хотя под боком мирно сопел Яшка. Варвара принимала только по мелким бедам, что не требовали ни долгих обрядов, ни ночных бдений у зеркал и соляных кругов. Снять испуг с ребёнка: мальчик трёх лет, который увидел, как дед упал замертво, и перестал спать. Здесь хватило воды и шёпота, нескольких ласковых слов, капли святой воды на лоб, чтобы страх отступил, а малыш након

В ту пору, когда лето уже перевалило через середину и ночи стали прохладными, а дни душными, почти по‑августовски тяжёлыми, клиенты к Варваре потекли настоящей рекой, не той тихой и мелкой, которая была по весне, а полноводной, бурлящей, сметающей всё на своём пути. Воздух будто сгустился от чужих бед: каждый посетитель приносил с собой частицу боли, и она оседала в доме, как пыль на старых книгах. Слухи о ней разлетелись далеко за пределы Сосновки, сначала поползли в соседние деревни, где бабки на лавочках перешёптывались и крестились, услышав фамилию Лесникова, потом добрались до райцентра, где о ней заговорили в очереди за хлебом и в кабинете участкового, а потом и вовсе перекинулись в небольшие города, в которых люди уже не верили в деревенские сказки, но проверять всё равно приезжали, кто-то отчаяния, кто-то от последней надежды. Варвара чувствовала, как растёт её известность, и это вызывало в ней смешанные чувства: гордость за продолжение отцовского дела переплеталась с тяжёлой

Утро того дня выдалось жарким, душным, тем особенным, предгрозовым томлением, когда небо наливается свинцом, воздух становится тяжёлым и липким, как патока, а птицы замолкают, прячутся в листве, будто чуют беду. В такой день даже ветер замирает, будто затаил дыхание в ожидании чего‑то неизбежного. Варвара вышла поливать огород босиком, по колено в росистой, холодной траве, которая ещё не успела прогреться после ночной прохлады, и сразу почувствовала, как влага обволакивает ступни, поднимается к щиколоткам, приятно холодит кожу, пробуждая от утренней сонливости. Лейка, которую она держала в руке, была старой, дырявой, доставшейся от Петровича вместе с домом, и вода из неё текла не только из носика, как положено, но и из боков, из мелких, незаметных трещин, которых с каждым днём становилось всё больше. Варвара уже привыкла к этому неудобству, почти перестала замечать, но сегодня лейка, будто чувствуя её усталость, решила устроить настоящий скандал. — Яш, не путайся под ногами! — крикнула

Утро началось с тишины, зыбкой, тревожной тишины, которая бывает перед грозой или перед тем, как случится что‑то, что нельзя будет отменить. Воздух казался густым, почти осязаемым, будто пропитанным предчувствием беды. Даже птицы молчали, ни привычного щебета воробьёв, ни криков галок. Только далёкий скрип старой калитки да шелест листьев нарушали эту неестественную тишину. Варвара вышла во двор с ведром зерна, которое скрипело ручкой при каждом шаге, и замерла посреди тропинки, не дойдя до курятника нескольких шагов. Сердце ёкнуло, а по спине пробежал холодок. Дверь, которую она всегда, с тех самых пор, как начались странные дела, запирала на тяжёлый, старый засов, болталась на одной петле, распахнутая, беспомощная, как выбитый зуб. Петля скрипела на ветру монотонно, жалобно, словно стонала. — Яшка! — крикнула она, не оборачиваясь, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться чаще, быстрее, как у загнанного зверя. В груди нарастала паника, но Варвара старалась её под

После тяжёлого обряда со свадебным платьем, когда Варвара едва не осталась на той тёмной, мокрой дороге вместе с девушкой, которая так и не доехала до загса, она три дня жила словно в вязком, беспросветном тумане. Не больная, не здоровая, а какая‑то промежуточная, половинчатая: тело слушалось, но с мучительным трудом, будто каждая мышца была налита свинцом, а мысли путались, как нитки в старом клубке, который кто‑то нарочно спутал и забросил в дальний угол. Голова кружилась, особенно когда она резко вставала или наклонялась, в ушах шумело, будто кто‑то включил внутри неё старый, шипящий приёмник, наполненный статикой и обрывками чужих голосов. Перед глазами, без спроса и предупреждения, то и дело мелькала та картинка: ночная дорога, мокрый асфальт, бледный свет фар, отражающийся в лужах, и девушка в белом кружевном платье, которая лежит на обочине и смотрит в небо пустыми, удивлёнными глазами, словно не может понять, как оказалась здесь. Пуговица в кармане была тёплой, но тяжёлой, будт

После ситуации с иконами и платком Варвара два дня приходила в себя. Она не лежала пластом, нет, просто всё вокруг будто замедлилось, как в густом, тягучем мёде. Движения стали плавнее, речь тише, а голос звучал чуть ниже обычного, словно ей нужно было беречь силы, копившиеся где‑то глубоко внутри. Пуговица в кармане оставалась ровно тёплой, будто тоже отдыхала после очередного боя, только мягко пульсировала в такт её дыханию. Денис приехал помочь перекопать грядки под раннюю картошку, которую Варвара планировала посадить, пока погода стояла тёплая, а земля была ещё влажной после недавних дождей. Они работали молча, лопата к лопате, в ровном, почти медитативном ритме. Земля поддавалась легко, пахла свежестью и прелыми листьями, комья рассыпались под ударом лопаты, обнажая тёмную, плодородную глубину. Время от времени они перебрасывались короткими фразами: «подай вёдра», «здесь глубже», «этот камень вытащи»; но слова не нарушали тишины, а лишь подчёркивали её, как редкие капли дождя на

Сестрица Алёнушка и братец — оборотень Ретеллинг старой сказки После смерти родителей Алёна и Иван тонут в долгах, пустоте и молчаливой вражде друг к другу. Единственный выход — сбежать из опостылевшего города в посёлок у трассы, где обещают работу и жильё. Но место, куда они приезжают, не значится на картах, а связь пропадает ещё на подъезде. Когда Иван, мучившийся необъяснимой жаждой, пьёт из придорожной лужи, его тело начинает меняться. Хруст костей, рвущаяся кожа, янтарный блеск в глазах. Теперь он один из «стражей леса» — оборотень, чья человечность угасает с каждой ночью. Алёна готова на всё, чтобы спасти брата, но проклятие, которое живёт в местной воде, куда изощрённее обычной болезни. Оно говорит голосом их мёртвой матери, обещает Ивану силу и свободу, а Алёне предлагает страшный выбор: уйти одной — или остаться и потерять себя навсегда. Это не сказка, где можно расколдовать поцелуем и вернуться домой. Здесь вода помнит всё. И она не прощает.