Языковедьма

Слово "арии" употреблять в обществе может быть опасно, и ничего в этом нет удивительного: благодаря небезызвестным немецким деятелям первой половины прошлого века на нём стоит страшное клеймо - это раз. Второе клеймо поставили на этом слове уже относительно недавно другие деятели, которых тоже всуе поминать не хочется, но, думаю, вы понимаете о ком я (во всяком случае если от богопротивного словосочетания "славяно-арийские веды" вам тоже хочется закатывать глаза) - это два. На самом деле всё совсем не страшно, и "арии" - это просто самоназвание индоиранцев. А индоиранцы - это та часть индоевропейцев, которая пошла с прародины (считаем, что это территория где-то примерно между северным побережьем Чёрного моря и Южным Уралом) на юго-восток. Их потомки теперь говорят на индийских языках (хинди, бенгали, гуджарати, маратхи и т. д.), на иранских (фарси, дари, таджикский, пушту, осетинский), на нуристанских, а также на цыганском. Скифы, сарматы и аланы тоже говорили на индоиранских языках. В

Обычно слухи о каком-то невероятном количестве слов, означающих снег в эскимосском языке, рано или поздно доходят примерно до каждого. Интерес к экзотическим северным людям, которые видят мир иначе чем мы, конечно, понятен, но, к сожалению, в этом случае мы имеем дело с глобальным заблуждением. И, хотя оно никак не влияет на частную жизнь кого бы то ни было, давайте развеем туман вокруг этого вопроса. Изначально никто не утверждал, что слов для снега у эскимосов больше среднего по планете, а байка разошлась по принципу какого-то очень испорченного и очень преувеличивающего телефона. Исходник в данном случае - это работа Боаса, в которой он в 1911 году написал, что как английский язык использует отдельные слова для разных проявлений воды (роса, волна, ручей, дождь, лужа и так далее), так эскимосы используют отдельные слова для разных проявлений снега, например: Всё, четыре слова. И приведены они как пример того, что в английском в выражении всех четырёх понятий участвует слово "снег"

Очень интересно, как у людей появился юмор. Нужен ли он эволюционно, или это лишь побочный эффект?... Ответа я не знаю, поэтому сделаю то, что могу - языковое исследование, как всегда. Само слово "юмор" мы заимствовали из английского ("humor", "humour", означает то же), которое выглядит точно так же, как его французский исходник ("humour", означает то же), пришедший из латинского "hūmor", которое означало, внезапно, "жидкость". Изначально в латыни это слово выглядело как "ūmor", от глагола "ūmēre" ("мокнуть"). Но из-за того, что на этапе, когда поздняя латынь уже превращалась в романские языки, буква "h" постепенно переставала произноситься, её начали подозревать там, где её никогда и не было. Поэтому "ūmor" стали писать как "hūmor", а "ūmidus" ("влажный, мокрый") как "hūmidus" (отсюда, в том числе, английское "humid" с тем же значением). Народная этимология тут же связала это слово с "humus" ("земля, почва"), где "h" стоит на своём законном месте, и сомнений не осталось. Это языковое

На сей раз ответ прост: чтобы понять, как читать букву "с". Дело в том, что перед "e", "i", "y" она должна произноситься как [s], а перед "a", "o", "u" и согласными — как [k]. Но случается так, что во второй позиции надо читать [s], например, в знаменитом вопросе "Ça va?" ("Как дела?"). Думаю, все знают, что он произносится как \са ва\. А вот без хвостика cочетание "са" произносится как \ка\. Спасибо французам, они пытались. Они честно пытались облегчить чтение своего языка (надо сказать, века до XV они и правда неплохо в этом преуспевали, но потом что-то пошло не так). И, кстати, самая первая попытка как-то обозначить нетипичное произношение буквы "с" случилась как раз с предком слова "ça". Это было в девятом веке, в тексте на старофранцузском языке ("Секвенция о Святой Евлалии"). Более того, это вообще первое известное литературное произведение на романском языке. Глядя на этот текст, кстати, понять, что это уже не латынь, а что-то в сторону французского можно, но без подготовки не т

Итак, Вавилон. К тому моменту когда этот город впервые оказался достойным серьёзного упоминания, прошло уже полторы, если не две, тысячи лет месопотамской истории. Однако скоро именно Вавилон даст новое имя всему региону, войдёт в такие выражения как "вавилонская башня" или "вавилонская блудница", а также на многие века станет символом невиданной роскоши. Уже в III тыс. до н.э. амореи, западносемитские скотоводы, начинают кочевать между Ханааном и Шумером (потом Аккадом). Ближе к концу тысячелетия, то есть во времена Третьей династии Ура, они начали проникать внутрь Месопотамии, таким образом став очередной волной кочевников, свалившихся на эту благодатную почву (сначала это были аккадцы, которые привнесли свой язык, потом гутии, которых выгнали, и которые ничего не привнесли). И вот одна группа амореев в 1890-х гг. до н.э. решила засесть в городке под названием Вавилон (на аккадском он назывался Bābilim \"врата бога"\, и считается, что это перевод со старого шумерского названия Кадин

А конкретнее, начнём с того, что творится с "языками" на разных языках. Был праиндоевропейский корень *dn̥ǵʰwé- с таким значением, и из него более или менее логично получилось английское слово "tongue". Ну, [d] оглушилось до [t], дело более чем житейское и естественное. Это закон Гримма. Если очень коротко, то этот закон гласит, что древние германцы были настолько суровы, что сходу оглушили некоторые праиндоевропейские согласные. А тем, кто уже был оглушён, выбили зубы, и они стали шепелявыми. Англичане получили слово "tongue". Другие германские языки поют в той же тональности: нидерл. "tong", исл. и шв. "tunga", норв. и датск."tunge". Ну немцы разве что чуть-чуть изощрились - до "Zunge". Пока всё спокойно. Кельты более или менее соответствуют: во всяком случае протокельтское *tangʷāss перешло в ирландское "teanga", валлийское "tafod", бретонское "teod". Возможно, на переход [d] в [t] тут тоже косвенно повлияли соседи-германцы. Латынь поначалу тоже вела себя прилично: "язык" выглядел

Ударение в слове "куркума"... ...ставится на второй слог. По крайней мере в теории. По крайней мере в словарях. В словарях и справочниках она "куркУма". В жизни же она практически окончательно и бесповоротно, давно и надёжно - "куркумА". Сначала всё было нормально, мы заимствовали это слово из латыни, где она "curcuma" с ударением на второй слог, возможно, через польское посредство, где "kurkuma" тоже ударяется на "-ku-". А потом, по всей видимости, прочная ассоциация этой специи с восточным миром, где очень типично ударение на последний слог ("пахлава", "зира", "бастурма"), заставило нас подогнать куркуму под этот логический ряд. Надо сказать, что по всему миру это слово произносят с ударением на все три слога (например, у англичан она [`kɜːrkjʊmə], с ударением на первый). Кому как удобнее. Так что, скорее всего, что-то пошло не так у составителей словарей, которые до сих пор не зафиксировали вариант "куркумА" хотя бы как разговорный. А вот слово "фольга" представляет собой пример тог

В мифологиях разных народов солнечное божество обычно демонстрирует основной вид транспорта этих народов. Видимо, потому что солнце само путешествует в течение дня через весь небосвод, и этим провоцирует дать ему для этого что-нибудь в помощь. Так вот, если у пешеходов, например, в Африке или в Америке, эти боги тоже пешие, в Египте бог Ра плывёт на лодке, что логично, поскольку вся египетская цивилизация выстроилась вдоль реки Нил, то у индоевропейцев солярные божества обычно передвигаются на колесницах, запряжённых лошадьми. Индийский Сурья, греческие Гелиос и Аполлон, судя по всему, несут черты утраченного праиндоевропейского солнечного бога. В Ригведе (1.163.2) есть строка "Из солнца вытесали вы коня, о боги", которая тоже указывает на эту связь. Неудивительно, что богу солнца индоевропейцы выделили коняшек и колесницу, ведь именно и праиндоевропейской общностью связывают появление и, главное, распространение колеса, колесниц и одомашненных лошадей. Лошадь праиндоевропейцы называли

Этот первый камень сейчас полетел в английский огород, как вы понимаете. Хотя главный, конечно, мы запустим в огород французский. Начиналось всё отлично, с латинского слова "cauda" ("хвост"), которое читалось как [кАуда]. Есть, кстати, языки, которые это слово сохранили в исходном виде, например, "cauda" в испанском и португальском, правда, оно было уже позднее заимствовано из латыни, а не развивалось естественным образом, поэтому и выглядит так же как в оригинале. А по мере превращения латыни в романские языки, со словом "cauda" начали происходить разные вещи. Во-первых, [au] стянулось до [o] (скорее всего, если вы несколько раз скажете "ау-ау-ау", постепенно ускоряясь, у вас оно в конце тоже сольётся в "о-о-о"). А если вы знакомы с музыкальными терминами, то вы знаете итальянское слово "кода" ("хвост, конец произведения"), которое демонстрирует этот первый этап изменения. А если вы знаете французский, то знаете, что и сегодня сочетание "au" читается в нём как [o]. Это уже не тот проц

Начинающие любители этимологии часто поддаются соблазну записывать в родственники слова лишь по той причине, что в них одинаковые буквы. Не осуждаем, потому что все через это проходили. Однако давайте ещё раз обсудим, почему через этот этап нужно пройти как можно скорее и забыть о нём. В синхронии (то есть в рамках только современного состояния языка) все это обычно хорошо понимают. Например, слово "речка" выводят из слова "река", а "ручка" из "рука". Чередование "к\ч", которое мы видим в данном случае, нашему мозгу привычно и понятно. А вот подводить под общий знаменатель "руку" и "рульку", "реку" и "рейку" обычно не пытаются, несмотря на то, что различаются эти слова не более сильно. В диахронии (то есть в исторической перспективе) всё сложнее, эти процессы уже не на виду, и инстинктивно их мы не чувствуем. Хотя на самом деле некоторые исторические чередования ничем не отличаются от современных. Например, слово "луч", если проверить, оказывается роднёй латинскому "lux" ("свет"), то е