Ойрат-монгольская Республика Калмыкия

РЕАЛЬНАЯ КАЛМЫЦКАЯ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ XVIII ВЕКА В одной из передач на телевидениии, посвящённой истории 18 века. Главный хранитель РГАДА (Российского Государственного Архива Древних Актов) Юрий Моисеевич Эскин, рассказал интересный случай из жизни первого поэта России Василия Кирилловича Тредиаковского. Событие реальное, подтверждено перепиской, причастных ведомств того времени. ВАСИЛИЙ ТРЕДИАКОВСКИЙ родился в Астрахани в 1703 году в семье священника. Проходил обучение в Славянской греко-латинской академии. как один из лучших учеников был послан на учёбу за границу, получил философское образование в французской Сорбонне. В 1745 году получил звание профессора Академии наук Российской империи одновременно с Михаилом Ломоносовым. Как и полагается первому русскому поэту был беден. Написав несколько од. стихов и восхвалений императрице Анне Иоановне, стал придворным поэтом и стал получать подарки и денежные премии от Анны-"Царицы престрашного зраку" В те времена продажа людей, считалась обычным делом. Значительно позже например во времена Пушкина литературно сообщество России пыталсь выкупить из рабства украинского поэта Тараса Шевченко. Вернемся к нашей истории. Поэт Тредиаковский получив денежную награду, от императрицы, решил наконец заиметь себе личную прачку, служанку и повариху. И купил на человеческом рынке себе калмычку, захваченую в плен и проданную работорговцам в Петербург. Обычное дело для того времени. Так как он родился в Астрахани, национальность служанки его не пугала. А теперь представьте себе, что далеко от Петербурга, в калмыцких степях у женщины остался её муж, наверное остались дети. Наверное любой другой смирился бы с этими обстоятельствами и нашёл бы себе другую женщину и жил себе дальше. Только не наш герой, наш соплеменник. Он узнал. кто захватил в плен его любимую. Неведому. почему, но они рассказали ему, что продали её столичным работорговцам. И наш герой отправляется в Санкт-Петербург искать свою возлюбленную. В столице он вступает в ряды русской армии. Как известно. в Санкт-Петербурге дислоцировались в основном гвардейские полки. Возможно он попал в один из них. И вот в свой каждый свободный день он бродит по столице, ходит на рынки по продаже людей. И представляете, встречает свою жену на улице Санкт-Петербурга. О подробностях их встречи мы можем только догадываться и фантазировать. Тут же он берёт её за руку и ведет к своему командиру. Тот пишет рапорт вышестоящему начальству и женщину возвращают мужу. Хлопоты офицеров гвардии тгда наверное были выше, чем мнение какого-то поэта, у которого отобрали его единственную собственность Вся эта история зафиксирована в старинных документах и наверное Главный хранитель древних документов России Юрий Моисеевич Эскин зря говорить не будет НЕБОЛЬШОЙ ПОСТСКРИПТУМ: В это же время в Санкт-Петрбурге происходит знаменитая свадьба шутов в Ледяном доме. Любимая шутиха императрицы Анна Иоановны калмычка Авдотья Буженинова выходит за придворного шута князя Михаила Голицына прозваного "Квасником". Голицыны древнейший род России, равный по происхождению царям. Придворному поэту Василию Тредиаковскому поручают написать оду (восхваление) на эту свадьбу. В шоке от того. что у него нагло забрали служанку-калмычку, он пишет гадкие стихи о женихе и невесте "Здравствуйте женившись дурак и дурка..." Кабинет-министру Артемию Волынскому (кстати бывшему ранее астраханским губернатором, стихи не понравились и он сильно избил поэта. В день свадьбы, чтобы скрыть следы побоев, поэту одели шутовскую маску и в этом виде он читал стихи новобрачным. Артемию Волынскому впоследствии отрубили голову за участии в заговоре против императрицы. Калмычка Авдотья Буженинова, бывшая как предполагают шпионом Волынского при дворе, вернула разум Михаилу Голицыну и они жили какое-то время при дворе продолжая служить шутами. Следующая императрица уволила всех шутов со службы. Авдоотья, у которой с разумом было всё в порядке, сказала Голицыну, что уйдет в монастырь и он сможет жениться на равной себе по положению. На что князь Голицын, ответил, что мы венчаны перед богом и я не откажусь от тебя. Они уехали в родовое гнездо Голицыных в Москве имение "Архангельское" и Авдотья Буженинова до самой смерти была его хозяйкой и именовалась княгиней Голицыной. Родила мужу двух сыновей. ВОТ ТАКИЕ ИСТОРИИ ЛЮБВИ, ЧАСТЬ ИСТОРИИ КАЛМЫЦКОГО И РУССКОГО НАРОДОВ. НАШИ ИСТОРИКИ ВПОЛНЕ МОГУТ УСТАНОВИТЬ ИМЕНА ГЕРОЕВ ИСТОРИИ ЛЮБВИ, КОТОРУЮ НЕ СМОГЛИ ОСТАНОВИТЬ ГРОМАДНЫЕ РАССТОЯНИЯ, СОСЛОВНЫЕ И РАСОВЫЕ ПРЕДРАССУДКИ. И ТРИСТА ЛЕТ НАЗАД НАШИ СОПЛЕМЕННИКИ РАДИ ЛЮБВИ СОВЕРШАЛИ БЕЗУМНЫЕ ПОСТУПКИ! С НАСТУПАЮЩИМ ПРАЗДНИКОМ ЛОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ,!

Спасибо, мама Часть 1. Туман Десятое декабря. Команда «полная боевая» прозвучала буднично. Мы уже привыкли к учениям, к тревогам. Но когда начали гнать технику на платформы, когда эшелон, лязгая, пополз на запад, в воздухе повисло что-то тяжелое, липкое, от чего под ложечкой сосало. — Куда едем? — спросил кто-то у пробегающего офицера. — На Кавказ, — бросил тот на ходу. — А что там, война? — Возможно. Всё. В Моздоке, под аэропортом, нас встретил промозглый декабрьский ветер и полевая кухня с жидкой кашей. А потом был марш. Моя БМП шла первой в колонне. Внутри, кроме меня, механика-водителя, сидели командир полка Верещагин, замполит, начальник медслужбы — капитан Альчинов, мой земляк из Элисты, и ротный, лейтенант Шапошников, совсем ещё молодой, и радист. Восемнадцатого декабря встали под Толстой-Юртом. Уже тогда, по ночам, из-за хребта доносились глухие раскаты — где-то там работала артиллерия, «Грады» чертили небо огненными дугами. Напряжение росло с каждым днем. Тридцатого с утра нас подняли затемно. Туман стоял такой плотный, что света фар не было видно. Я вёл машину, ориентируясь только на команды в шлемофоне. Колонна, как змея, извивалась за нами. И вдруг, когда мы начали спуск с хребта, туман рассеялся, словно кто-то сдёрнул занавес. Перед нами, как на ладони, лежал город Грозный. На въезде — щит с названием. И тут же с левой стороны начался обстрел. В шлемофоне услышал команду всем съехать с дороги за откос вправо. Я резко бросил свою БМП с дороги вправо, за обочину, под откос, к водопропускному лотку, и увидел, как с левой стороны, из каких-то строений, похожих на кошары или дома, по нам начали стрелять из гранатомётов. Несколько машин, ещё находившихся на дороге, загорелись. Всё тело прошиб холодный пот. Мы, ещё не обстрелянные, не нюхавшие боя, залегли, боясь поднять голову. Наша артиллерия — самоходки — ответным огнём, как мне показалось, накрыла их огневые точки, но стоило нам поднять голову, как град пуль снова свистел над нами. И снова наши начали накрывать эти здания тяжёлой артиллерией. Это продолжалось до тех пор, пока строения не разрушили, не оставив камня на камне. И только когда группа разведки ушла на зачистку, перестрелка стихла. А я, не сделав ни одного выстрела, ещё минут пять не мог встать и осмотреться. Лишь громкий крик командиров рот: «Окопаться! Занять оборону!» — отрезвил нас. Нам поручили оборудовать блокпост, и с 30 на 31 декабря, мы ночевали за откосом дороги на Грозный. Вечером с совещания вернулся командир полка. Полку была поставлена задача: освободить и зачистить консервный завод, где, по данным разведки, собрались боевики. Один из офицеров, проживавший в Грозном, вечером переоделся в гражданское и решил сходить к родителям — узнать, как они там. Вернулся он быстро и возбуждённым. Собрав офицеров, он что-то объяснил. Как оказалось, боевики согнали мирных жителей — в основном женщин и детей — на этот консервный завод, сделав их живым щитом. Среди захваченных была его мать с сестрёнкой. Отца, когда собирали жителей, дома не было, но когда он пришёл, всех уже угнали на завод. План штурма завода тут же начали корректировать. Вместо артподготовки по заводу командование приняло решение направить туда спецназ через сады, а штурмовые группы ВДВ — через кладбище. Нам поручили блокировать центральные ворота завода и в случае удачного штурма выводить мирных жителей в безопасное место. Напряжение было огромное: как стрелять, если впереди будут мирные жители? Мы слушали и ждали. Вдруг на территории завода начались взрывы и завязался стрелковый бой. Напряжение нарастало, несмотря на зиму, холодный пот покрывал всё тело. Вдруг центральные ворота распахнулись, и мы увидели, как навстречу нам хлынули женщины и дети. Смотреть на это было, конечно, очень страшно: среди них могли быть и боевики. Но, к счастью, вооружённых мужчин среди них не оказалось, а бой на заводе только усиливался. Выйдя с завода, некоторые женщины, увидев нас, встали как вкопанные. Кто-то сначала двинулся было в сторону дома, но, осознав, что снова могут оказаться заложниками, замерли у наших БМП. Нам дали команду вывезти их к больнице, где в бомбоубежище начали разворачивать госпиталь. После зачистки консервного завода, на следующий день, была команда выдвигаться в центр города, к площади «Минутка». Узкие улицы. Тишина. Только гул моторов. Командир полка по рации останавливает колонну: впереди другой полк уже ведёт бой, на улицах суета. Верещагин принимает решение выйти, оценить обстановку. Он открыл люк, спрыгнул на броню, затем на землю. Ему нужно было перебежать открытое пространство через дорогу, к группе офицеров, стоящих за углом здания, в тридцати метрах. Я смотрел в смотровой прибор. Видел, как он, уже посредине улицы, сделал шаг, второй, вскинул руку… Автомат выпал. Он присел на колено и медленно завалился на бок. — Снайпер! — закричал кто-то в эфире. — Командир ранен! — Вперёд! — рявкнул мне в самое ухо капитан Альчинов. Его голос перекрыл вой снарядов и треск автоматных очередей, которые начали рвать тишину. Я нажал на газ, бросил БМП вперёд, разворачивая её корпусом, чтобы прикрыть тело полковника. Альчинов и ротный выскочили, втащили Верещагина внутрь. В рации — крики: «Подбиты головная и замыкающая! Улица узкая, отступать некуда!» — Ствол назад! Пробей забор! — это уже замполит даёт команду кому-то. Удар танка — и бетонная стена рухнула, открыв проход. — Серёга, давай за танком! К госпиталю! — снова голос Альчинова. Мы рванули в пролом. Вся колонна — за нами. Под шквальным огнём, не видя ничего, кроме дыма впереди идущей машины, мы пробились к зданию госпиталя. Заняли оборону. Командира унесли в подвал. Мы остались. Часть 2. Взрыв Офицеры сняли всех водителей БМП и усилили нами штурмовые группы. Все последующие дни мы зачищали близлежащие к госпиталю здания. Следующие дни слились в один бесконечный кошмар. Штурм за штурмом. Кварталы, подвалы, частный сектор. Генерал Рохлин, чей штаб был где-то рядом, изменил тактику: нас разбили на маленькие штурмовые группы. По подвалам, через разбитые здания, мы пробивались к центру. Жители, которых мы выводили из-под огня, жались по углам. Однажды я выводил из частного сектора, по их просьбе, двух пожилых чеченок с внучками. Они шли молчаливые, с огромными от ужаса глазами. Девятое января начиналось как обычно: позавтракали, проверили боекомплект. Мы шли на очередное здание. Я помню, что только подошли к первому зданию. Помню только свист. Короткий, пронзительный. А потом вспышка и взрыв. Дальше было странное. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. И я смотрю откуда-то сверху вниз. Вижу своё тело, лежащее на земле. Рука неестественно вывернута, каска сбита. Рядом воронка. И так спокойно, так легко, что даже страшно не было. Только одна мысль: «Это же я лежу. Надо переползти за плиту». Я моргнул. И мир взорвался снова. Шум, крики, запах бетонной пыли и гари. Рядом со мной стоял на коленях какой-то солдат, трясущимися руками накладывал мне жгут выше локтя правой руки. Руки я не чувствовал. Я попытался пошевелить пальцами — острая боль пронзила плечо, ударила в голову, перед глазами поплыли красные круги. К нам никто не мог подойти из-за жёсткого перекрёстного обстрела. И этот солдат начал оттаскивать меня за угол. Я снова от болевого шока потерял сознание. Очнулся уже в подвале. Врач, мельком взглянув, бросил: «Потерпит». Но меня начало трясти. Холод пробирал до костей, хотя вокруг, казалось, было душно от множества людей. Меня укрыли одеялами, но дрожь не проходила. — Укройте… — прохрипел я. — Холодно… Ко мне подошла та самая пожилая чеченка, которую я выводил из частного сектора. Она молча сняла с себя пальто и укрыла меня поверх одеял. Стало теплее. Я успокоился, проваливаясь в забытьё. Сквозь пелену увидел, как с моей головы на глаза медленно стекла струйка крови. Я снова пришёл в себя. И увидел. Мимо проходил капитан Альчинов. — Товарищ капитан… — позвал я тихо. Он не услышал, пошёл дальше. Я собрал остатки сил: — Санал! Он резко обернулся, подошёл. — Ты, Сергей? — Посмотри голову… — попросил я. Он осторожно раздвинул волосы у меня на голове. Его лицо, и без того уставшее, напряглось, побелело. Он что-то крикнул врачам, я разобрал только: «Срочно в операционную!». Больше я ничего не помню. Часть 3. Дорога в никуда Очнулся от дикой тряски. Меня куда-то несли. Потом была темнота и снова тряска. Холод. Такой пронзительный, что, кажется, он шел не снаружи, а изнутри, из самой середки, где уже не бьется, а только мелко-мелко трепещет сердце. Грузили в самолет. Рядом стоял мат — нет, не мат, а сплошной стон, сдавленный, мужской, на одной ноте. Кто-то крикнул: «Заноси!», и носилки качнулись, поплыли. Я увидел небо над головой — черное, беззвездное. В самолете было тесно. Вплотную стояли носилки, в два яруса. Надо мной — чья-то замотанная бинтами голова, она моталась в такт вибрации. Рядом парень, совсем молодой, смотрел в потолок и тихо, без остановки, повторял: «Мама, мама, мама…» Один скулил, подвывая, как щенок. Другой молчал, и это молчание было страшнее крика. Я хотел отвернуться, но сил не было даже на это. Самолет пошел на взлет. Меня вдавило в носилки, и я закричал. Вернее, попытался закричать. Из горла вырвался только хрип, потому что от натуги, от давления лопнула какая-то жилка в перевязанной голове, и я почувствовал, как по виску потекла теплая, липкая струйка. Рядом, на соседних носилках, кто-то захлебнулся криком и затих. Санитарка, молодая девчонка в окровавленном халате, металась между рядами, и у нее были такие глаза, будто она сама сейчас упадет. А потом наступила тишина. Та самая, которая была после взрыва. Только гул моторов. И темнота. Я снова провалился. Выныривал несколько раз. Помню, как сильно заложило уши — не мог сглотнуть, не хватало сил даже на это простое движение. Лежал и задыхался от собственной слюны. Помню чью-то руку, которая сжимала мою левую ладонь. Чья она была? Санитарки? Соседа? Или просто почудилось? В этом грохочущем железном гробу, набитом изувеченными телами, было так одиноко, так страшно, что хотелось одного — чтобы это скорее кончилось. Любой ценой. При спуске самолет резко просел, меня подбросило, и боль — дикая, раздирающая — вспышкой ударила в плечо, в голову, в позвоночник. Я замычал, заскрипел зубами так, что, казалось, они крошатся. К горлу подкатила тошнота, горячая и кислая. Я глотал ее, захлебывался, но сил даже вырвать не было — только сухие спазмы, от которых темнело в глазах. Сознание уходило, возвращалось, снова уходило. И в эти короткие мгновья я видел одно и то же: чьи-то ноги в сбитых ботинках, чью-то руку, свесившуюся с носилок, и красный свет аварийных ламп. Часть 4. Тишина палаты Очнулся я в реанимации. Сколько прошло времени — не знаю. Надо мной склонилась медсестра. Лица ее я не видел, только глаза — усталые, но теплые. — Слава богу, пришёл в себя, — выдохнула она и позвала врача. Вошёл врач. Спокойный, с усталыми глазами. — Как зовут? Я открыл рот. Я очень старался. Я сжал левую руку в кулак, напрягся всем телом, чтобы выдавить из себя хоть звук, хоть слово, но из горла вырвалось только нечленораздельное мычание. Я попытался снова — тот же результат. Горло сдавило спазмом, я захрипел, задергался на койке. Ужас ледяной волной сковал грудь. Я онемел. Я не могу говорить! Врач, увидев мой страх, наклонился ближе, заглянул в глаза. Спокойно, твердо сказал: — Если слышишь, моргни. Я моргнул. — Хорошо. Смотри на палец. Я проследил взглядом. — Сколько пальцев? Я снова замычал, пытаясь выговорить «два». Бесполезно. Из глаз потекли слезы — от бессилия, от отчаяния. Через несколько дней меня перевели в общую палату. Снова лечащий врач спросил, как зовут, и снова моё мычание. Он вздохнул, повернулся к медсестре: — Ничего, пройдёт. Пусть напишет, кто он и откуда. — И ушёл. Медсестра протянула мне карандаш и блокнот. Я, не думая, привычным движением, на автомате, потянулся правой рукой. Дёрнул… и вместо руки из-под простыни появилась культя. Я впервые увидел её при свете дня. Короткий, страшный обрубок, обмотанный грязными бинтами, из которого торчали две спицы, похожие на вязальные. Под бинтами сочилась сукровица. Слезы брызнули сами собой. Я не мог их сдержать. Горечь, боль, отчаяние — все смешалось в этом беззвучном плаче, в этих судорожных всхлипах, от которых содрогалась грудь. Я не стеснялся. Я просто плакал. Медсестра, будто не замечая, взяла мою левую руку, разжала онемевшие пальцы, вложила в них карандаш. — Пиши, — сказала она мягко, но настойчиво. — Город. Дрожащей рукой, размазывая по щекам слезы и не видя ничего от пелены, застилавшей глаза, я вывел корявые буквы: «г. Эл...» И замер. Я смотрел на букву «л» и не мог вспомнить, что писать дальше. Какая буква идёт после «л»? «И»? Как она пишется? В голове была чёрная пустота. — Вспоминай, вспоминай, — подбадривала сестра. Я смотрел на букву, и она расплывалась, двоилась. Я не помнил названия собственного города. Я забыл буквы. Рядом, на соседней койке, сидела женщина, ухаживающая за сыном — Саней Масленниковым — с ранением в голову. Он лежал молча, с открытыми глазами, и смотрел в одну точку. Она подошла, глянула на мои каракули и тихо спросила: — Элиста? Я часто-часто закивал, замычал, задергался на кровати. Слёзы снова хлынули ручьем. Я положил карандаш и хотел вытереть лицо левой рукой, но женщина опередила меня. Достала из кармана чистый платочек — наглаженный, белый — и осторожно, по-матерински, промокнула мои щёки, подбородок, вытерла мокрые дорожки. — Ничего, сынок — сказала она тихо. — Всё вспомнишь. Всё наладится. Ты главное живи. Я показал рукой на рот. Она поняла: «Пить хочешь?» Я кивнул. Медсестра покачала головой: «Пока нельзя». И смоченной в воде ваткой провела по моим спекшимся, потрескавшимся губам. Вкус влаги был такой острый, такой желанный, что у меня закружилась голова. Я лежал и смотрел в потолок. Мне 19 лет. Правой руки нет. В голове пульсирует рана. Я не могу говорить. Забыл буквы. Левая нога в повязке. Что с ней — ещё непонятно. А я ведь ещё толком и не жил. Не любил. Не женился. Даже пить по-настоящему не пробовал. И вот — всё. Через несколько дней к нам в палату перевели из реанимации ещё нескольких солдат. Когда одного из раненых закатывали на каталке, он вдруг приподнялся на локтях, вгляделся в меня и воскликнул на всю палату: — О, Сергей! Ты живой?! А нам сказали, что ты погиб! В списках был! Палата замерла. Я смотрел на него, силился вспомнить имя. Лицо знакомое, служили вместе, но имя… пустота. Я только промычал что-то и закивал. Часть 5. Родители Дня через два, после перевязки, дверь палаты открылась. Я лежал и смотрел в окно на серое московское небо. Скрипнула дверь. Я повернул голову. Вошла мама. Она стояла в дверях и смотрела на меня. Я увидел, как побелело её лицо, как дрогнули губы, как расширились глаза. Она будто не верила, что это я. Она искала во мне прежнего Сережку — здорового, целого, с двумя руками. А увидела культю, замотанную голову, пустой взгляд. Она сделала шаг, второй — и вдруг быстро, спотыкаясь, подбежала к кровати, упала на колени прямо на холодный кафельный пол, обхватила меня, прижала к себе и зарыдала. Громко, навзрыд, не стесняясь никого. Это был не плач — это был вой, крик, который рвался из самой глубины души. — Сереженька… Сынок… Что же это?.. Что они с тобой сделали?.. — шептала она сквозь слёзы, гладила мою голову, плечи, заглядывала в глаза. — Как же так?.. Как же я тебя не уберегла?.. Отец подошёл сзади. Он был бледный, осунувшийся. Молча тронул мою ногу через одеяло. Я пошевелил ею. Он тронул вторую — я тоже чуть двинул. Он кивнул сам себе, сглотнул комок, подошёл к маме, взял её за плечи, пытаясь успокоить. Посадил на стул. Мама плакала и спрашивала, спрашивала, как это случилось. А я не мог сказать ни слова. Я мычал, пытался выдавить хоть звук, и от этого бессилия, от того, что не могу её успокоить, не могу сказать самое главное, меня самого душили рыдания. Я только сжимал её руку своей левой, гладил её шершавую, родную ладонь и мысленно кричал: «Мамочка, мамочка, не плачь. Я живой. Я здесь. Прости меня. Просто прости меня за то, что ты сейчас видишь». Мы просидели так, наверное, с полчаса. Мама тихо плакала, вытирая слёзы платочком. Отец гладил мои ноги, будто проверяя, целы ли. А я молчал и смотрел на них. И в глазах моих была немая мольба о прощении за ту боль, что я им причинил. В палату вошёл лечащий врач. Тот самый, из реанимации. Я потом узнал, что он прошёл Афганистан, повидал такое, что нам и не снилось. Он подошёл к родителям, спокойно представился. — Ногу залечим, — сказал он ровно, но с какой-то стальной уверенностью. — Ходить будет. На руку поставим протез, современный, хороший. Работать сможет, жить сможет. А говорить… Вы, мамаша, будете учить его заново, как ребёнка. С азбуки начнёте. Мама подняла на него заплаканные глаза. — Как? — спросила она, и в этом «как» было столько боли, что врач на секунду отвел взгляд. — Как ребёнка, — повторил он. — «А», «Б», «В». Буква за буквой, слово за словом. И всё получится. Он у вас крепкий, вон какую мясорубку прошел. Ещё жените его, внуков нянчить будете. — Он чуть наклонился, заглянул маме в глаза и добавил тише: — Медсёстры говорят — там у него всё в порядке. Так что всё будет хорошо. Он говорил это так обыденно, так буднично, будто речь шла о сломанной ноге или вывихе. Но в этой обыденности была такая сила, такая уверенность, что страх в маминых глазах начал медленно отступать, сменяясь надеждой. С того дня началась моя вторая жизнь. Мама приходила каждый день. Садилась рядом на табуретку, брала букварь, который купила по дороге в больницу, и терпеливо, как первоклашку, учила меня говорить. — Скажи «а», Серёжа. Я мычал, хрипел, сипел, но старался. — А-а-а, — вырывалось из горла. — Молодец. — Она улыбалась, хотя глаза были на мокром месте. — А теперь «бэ». Смотри на меня, как я губы складываю. «Бэ-э-э». Она старалась держаться, улыбаться. Но иногда отворачивалась к окну, доставала платочек и быстро, украдкой от меня, вытирала слёзы. А когда поворачивалась обратно, на лице снова была улыбка. Эта улыбка, сквозь слезы, сквозь боль, сквозь бессонные ночи, до сих пор стоит у меня перед глазами. Отец целыми днями мотался по Москве. Он доставал лекарства, которых тогда нигде не было, продукты, вещи, добивался справок, протезов, направлений. А в палате он ставил меня к ходункам. Одной рукой управляться с ними было трудно, раненая нога болела и плохо слушалась, я падал, срывал повязки, скрипел зубами от боли. Но он был рядом. Подхватывал, ставил обратно, подбадривал, не давал упасть. Я видел, как ему тяжело, как он прячет глаза, чтобы я не заметил в них той же боли, что и у мамы. Через два с половиной месяца я уже мог кое-как говорить — медленно, по слогам, шепелявя, но говорить. И мог стоять на ногах, держась за отца и лишь спустя шесть месяцев нас отпустили домой. Мы ехали домой на поезде — тогда ходил прямой поезд «Москва — Элиста». Мама сидела рядом, отец — напротив. Я смотрел в окно на проплывающие мимо березы, поля, деревеньки. На правой руке висел протез, но левая чувствовала тепло маминой руки, лежащей на моём колене. Я накрыл её своей ладонью, сжал. Она повернулась ко мне. Я посмотрел на её лицо — постаревшее, осунувшееся, с морщинками, которых раньше не было. Потом наклонился, поцеловал в висок и сказал, с трудом подбирая слова, разделяя слоги, но четко: — Спа-си-бо, ма-ма. Она вздрогнула. Слезы брызнули из её глаз, но она улыбнулась — той самой улыбкой, сквозь слезы, которую я запомнил на всю жизнь. Она ничего не сказала. Просто прижалась головой к моему плечу, к пустому рукаву с протезом, и заплакала тихо-тихо, чтобы я не слышал. Эпилог Их уже нет. Моих родителей. И чем старше я становлюсь, чем больше седеют мои виски, тем острее, до физической боли в груди, я чувствую, как мне их не хватает. Тем больше хочется сказать им это простое «спасибо». За ту новогоднюю ночь под откосом, за подвал, где чеченка укрыла меня своим пальто, за первые беспомощные «а» и «бэ» в больничной палате, за ходунки, за их слёзы, которые они так старательно прятали от меня, за их силу, которая стала моей. Которая помогла мне не сломаться, не сдаться, выжить. Родители… Какой бы ребенок ни был, как бы далеко вы ни жили, они всегда, по-своему, желают ему только добра. Не ждите, не откладывайте на завтра. Просто приходите к ним. Просто звоните. Просто беседуйте ни о чем. Даже если потом вы поступите по-своему, они поймут. Просто скажите им сейчас, пока они живы, что вы их любите. Не молчите. Когда я остаюсь один дома, я подхожу к иконам, смотрю на их лица на фотографиях — молодые, счастливые, с надеждой глядящие в будущее — и шепчу. Шепчу те слова, которые не успел сказать тогда, в госпитале, в поезде, потом — в суете жизни. Я знаю, они слышат. Они всегда рядом. Как тогда, после взрыва, когда я увидел своё тело сверху и мысленно просил его отползти. И оно отползло. Выжило. Ради них. И сегодня в канун праздника 8 марта мама, я ещё раз говорю тебе спасибо!

2 ФЕВРАЛЯ 2025 ГОДА-ДЕНЬ ВОИНСКОЙ СЛАВЫ РОСИИ! День, когда Красная Армия разгромила войска германского Вермахта под Сталинградом в 1943 году. Расскажем только один эпизод этой битвы! ЯШКУЛОВ БАДМА КООКУЕВИЧ (1918--1966) родился в урочище Чапчачи рядом с посёлком Чилгир гвардии красноармеец-наводчик 45 ммм пушки

САМАЯ КРАСИВАЯ СЕМЕЙНАЯ ПАРА КАЛМЫКИИ !!!

МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ ГАХАЕВ он же ДОРДЖИ УБУШАЕВ (1858-1907) владелец Большедербетовского улуса Калмыцкий нойон и русский князь Из романа Антона Мудрёновича Амур-Санана "МУДРЁШКИН СЫН" Поселившись впоследствии в Петербурге, князь вёл широкий образ жизни. В Александринском театре (ныне Национальный драматический театр России) у него была своя ложа рядом с ложей дирекции. Обычно князь являлся в театр со своей женой (дочерью генерала Петра Готовицкого) и целой свитой прихлебателей. Как-то шла нашумевшая в то время премьера, театр был полон. Князь явился по обыкновению к началу спектакля и войдя в ложу , с изумлением увидел, что она полна какими-то незнакомыми людьми. Несмотря на отчаянные жесты капельдинера, Гахаев быстро вошёл в ложу и обратившись к благообразному сановнику и дамам, быстро скомандовал "Вон отсюда!" Оказалось, что ложу занял сам директор императорских театров Российской империи. Ввиду огромного числа зрителей, он уступил свою ложу дирекции, кому-то из высокопоставленной публики, а сам занял соседнюю, гахаевскую. Сановник с изумлением посмотрел на буянившего офицера с монгольским лицом и отвернулся, решив предоставить разбираться капельдинеру. Гахаев ещё раз потвторил "Вон!". Сановник с презрительным выскомерием, через плечо, посмотрел на буяна. Тогда взбешённый Гахаев, в одно мгновение нанёс сановнику страшный удар, разбив ему правый глаз. Скандал получился неописуемый. Гахаев решил, что ему всё сойдет и узнав, кого он ударил, предложил тому 40 тысяч рублей в возмещение ущерба здоровья. Подарок его не приняли, князю пришлось вести пренеприятный разговор с плац-адьютантом и немедленно отбыть на гауптвахту. Правда он особо не растроился и прогулял эти сорок тысяч за две недели нахождения на гауптвахте. Комментарий сообщества: Надо казать. что князь Гахаев был в своём праве, ведь ложа принадлежала ему, он оплачивал её годовую аренду. Князь Гахаев был завзятым театралам. Был известен среди знаменитых актёров и актрис. Великая русская актриса Вера Комиссаржевская хранила его фотографию с дарственной надписью в своём альбоме и теперь благодаря исследователю Ирине Донгрупповой, впервые опубликовавшей фото из её альбома, мы знаем как выглядел нойон Михаил Гахаев. В семье супруги князя Гахаева Анны Петровны Готовицкой хранится фотография с дарственной надписью князю Гахаеву от итальянской оперной дивы Лины Кавальери. Кавальери пела в самых знаменитых театрах мира "Гранд-опера" в Париже, Ковент-гарден" в Лондоне, "Сан-Карло" в Неаполе. пела в дуэтах с великими Титто Руффо и Энрико Карузо. Наряду с эти Лина Кавальери считается пионером модельного бизнеса. Она первая в мире стала зарабатывать на своей внешности. Фотографии Кавальпри в различных образах успешно продавались по всему миру.

СЕГОДНЯ 5 ЯНВАРЯ 2026 ГОДА 255 ЛЕТ ПЕРВОМУ ИСХОДУ КАЛМЫКОВ ИЗ РОССИИ (1771-2026) Наверное не надо сегодня в этот день давать оценку тем событиям. Время расставило всё по своим местам. В результате калмыцкий народ разделен на две части. Обе эти половины ныне проживают в мировых сверхдержавах, далеко друг от друга. За два с половиной века численность калмыков как в Китае, так и в России не выросла. Как для Российской, так и для Китайской империй, события 1771 года являлись одними из главных событий того времени. Достаточно сказать, что на Кавказе с уходом калмыков почти полностью прекратились боевые действия и князю Потёмкину пришлось переселять на Кубань и Ставрополье донских, запорожских и волжских казаков. Для укрепления Кавказской линии были созданы Кубанское и Терское казачества. Так в серии из 8 гравюр исполненных польским графиком Даниелем Ходовецким (1726-1801) о событиях царствования Екатерины-II, уход калмыков из России стоит наряду с её путешествием в Херсон, возложением турецких знамён на могилу Петра-I. взятием Александром Суворовым предместья Варшавы Праги и собственно её смертью. Великие русские поэты Пушкин и Есенин отразили "Уход калмыков из России" в своих произведения. Емельян Пугачёв в своих показаниях на следствии говорил, что после поражения хотел уйти к нойону Бамбару (Бамбуру), одному из инициаторов так назваемого Калмыцкого (Торгутского) побега.

ПРОЕКТ ОЛИМПИЙСКОГО КОМИТЕТА РОССИИ "ГОЛОС ЧЕМПИОНА" ИЗ ИНТЕРВЬЮ МИНГИЯНА СЁМЁНОВА "...ЕСТЬ ЖЕЛАНИЕ ВЫРАСТИТЬ ОЛИМПИЙСКОГО ЧЕМПИОНА..."

Новогодняя песня на калмыцком

Год работы депутатом. — Друзья, земляки! Сегодня ровно год как я начал вести прием жителей как депутат Элистинского городского Собрания VII созыва. Часто слышу вопрос: «А чем депутаты занимаются, кроме голосования на сессиях?». Поэтому решил не просто ответить, а показать, чем занимается депутат. Вот некоторые выжимки из моего депутатского реестра: живые проблемы наших людей, с которыми они обращались ко мне за прошедший год. — Свет для 30 улиц южного района, на контроле. Многолетняя проблема с электричеством для целого района. Чиновники разводили руками: «Нет средств на новую подстанцию». Ко мне обратилась жительница этого района, принеся целый портфель переписки, вплоть до Москвы. В чем был вопрос, ей в 2012 году торжественно вручили земельный участок как матери имеющей ребенка- инвалида, в 2015 году она построила дом, и заселилась в него с дочерью, так как до этого снимала жильё. Дом был без газа, воды, канализации и без света, зато свой угол. Для воды сделала бассейн, свет солнечные батареи, которые в пасмурную погоду, не вытягивают все потребности в электричестве, в 2021 году привели газ, воду и канализацию, стало легче, но свет так и не провели, так как, на трех подстанциях филиала ПАО «Россети Юг» –«Калмэнерго», не хватает мощностей для подключения 30 улиц, этого района к электрическим сетям. Мы сразу обратились к Главе администрации города Лиджикову А.В., который ответил, что для решения, проблемы нужно построить подстанцию в южном районе, стоимостью 1, 4 млрд рублей, таких средств в бюджете пока нет, но проблему знает и пообещал, что будем вместе заниматься ею. Он оказал помощь заявительнице в приобретении генератора, но это тоже не выход. В результате администрация добилась заключения соглашения с филиалом ПАО «Россети Юг» –«Калмэнерго», по модернизации Западной подстанции, где произведут замену силового трансформатора, с 16 мегаватт, на 25 мегаватт, что позволит, закрыть текущую проблему, хотя не решит проблему в корне (необходимые средства депутаты, уже заложили в бюджете на следующий 2026 год). Но для дальнейшего развития города не снимается вопрос по строительству подстанции в южном районе. И вот на последней встрече с депутатами, глава администрации г.Элисты, Лиджиков А.В., доложил, что часть домов в этом районе подключили, в том числе и в дом моей заявительнице подали напряжение, но вопрос все равно стоит на контроле, так как для дальнейшего развития города потребуются дополнительные мощности. — Бывают случаи, когда проблема решается быстрее: например, жители МКД на ул. Губаревича, 13, полгода жили с перебоями напряжения. Элистинский район электрических сетей филиала ПАО «Россети Юг» – «Калмэнерго», оперативно среагировали на наш запрос и за неделю решили проблему, которая тянулась месяцами. На МКД полгода назад исчезла одна из фаз, на подводящем подземном кабеле от ЗКТП 10/0,4 кВт. к МКД, и электрики пошли по легкому пути дали временно свет, посадив часть дома на одну фазу, ну у нас нет ничего постоянного как сделанное на время, так получилось и на этот раз, но у потребителей перестали тянуть холодильники отключатся телевизоры, не запускались сплит системы и т.д. К чести Элистинских районных электрических сетей филиала ПАО «Россети Юг» –«Калмэнерго», после направления депутатского запроса проблему решили в течении недели, они быстро нашли техническое решение проложив по столбам новый кабель и дали нормальное напряжение в квартиры жителей. И много аналогичных заявлений было решено в результате нашей вроде бы незаметной работы, уже при первом телефонном обращение, даже не оформляя официальный запрос. Не всё всегда решается так гладко, часто приходится бороться с бумажной волокитой и равнодушием. Конечно, не все вопросы, поставленные избирателями, решаются сразу по некоторым приходится обращаться дважды, до третьего обращения уже в прокуратуру пока не доходило. Одно из таких заявлений, это капитальный ремонт МКД на ул. Бимбаева и обеспечения безопасности граждан. Жительница обратилась по поводу замены стеклоблоков на окнах лестничных площадок, но так как это не текущий ремонт, а капитальный ремонт МКД, который по программе запланирован где-то в 2036 году, а за это время выпадающие блоки могут привести к несчастному случаю, я вынужден был обратиться в Управляющую компанию, Министерство ЖКХ, Инспекция госжилнадзора Республики Калмыкия. С Управляющей компании и Министерства ЖКХ пришли отписки, ссылаясь на Республиканскую программу капитального ремонта МКД, а Инспекция госжилнадзора Республики Калмыкия, вообще проигнорировала депутатский запрос, вынужден был отправить запрос повторно, на который также пришла отписка, подготовил обращение в прокуратуру, но увидел на странице в контакте, что все-так инспектор ГЖН провел проверку в доме №7 ул. Бимбаевана, и в адрес управляющей организации МАУ «ЖЭУ №1» выдано предписание на выполнение ремонтно-восстановительных работ кровельного покрытия, но жители просят еще обезопасить от выпадающих стеклоблоков. Тем более в городе уже произошло аналогичное ЧС, это падение балкона на улице 8-марта, хорошо, что никто не пострадал. Безопасность людей — не вопрос, который можно откладывать. - Доступная среда для инвалида. Обратился, заслуженный работник культуры, инвалид детства. На первый запрос ответа нет. Отправил повторный- жду. Борьба за права самых уязвимых — наш моральный долг. -Канализация в Юго-Западном районе. Проект в рамках инициативного бюджетирования, люди сами собрали 30% средств! Экспертизу смет, с большим трудом получили только на днях в конце декабря 2025 года, таким образом год оказался потерян. Но все же надеемся, что администрация своевременно разыграет конкурс на реализации проекта «Строительство сетей канализации в Юго-Западном районе» стоимостью 52 млн. рублей, 30% из которых собрала с населения инициативная группа и положила на бюджетный счет администрации г.Элисты и на последней сессии этого года депутатами заложены эти средства в полном объеме. Вот еще одна из историй про бюрократию, которая доводит до отчаяния. Бабушка участника СВО имеющего государственные награды: Указом Президента Российской Федерации В.В.Путина «Медалью Суворова», Приказами министерства обороны Российской Федерации медалью: «Участник специальной военной операции», Медалью «За боевое отличие», Медалью «За воинскую доблесть», Медалью «80 лет Победы» призванного по мобилизации, обратилась по вопросу отсрочки для внука, участника СВО, решения администрации города, по сносу незаконных построек на даче, где он до мобилизации вел хозяйство. Предупреждение, повесили на электрическом столбе, видимо полагают, что так оно дойдет, на передовую. Хорошо, что бабушка время от времени ездит на дачу присматривает, чтобы не растащили, где и увидела это предупреждение, и обратилась ко мне с просьбой помочь. Пришлось дважды обращаться в адрес администрации об отсрочке решения по сносу, так как её внук находится на СВО и не в состоянии покинуть часть для выполнения этого абсурдного решения. И лишь после личного обращения к главе администрации города, который дал поручение сотрудникам администрации, срочно решить эту проблему в пользу участника СВО. Хотя официального ответа ни я ни бабушка солдата так и не получили, если ответ не придет в течении месяца, то я вынужден буду обратиться в прокуратуру. Почему я решил так подробно рассказывать о своей работе? Потому что, прозрачность — основа доверия. Я хочу, чтобы люди знали: их проблемы не остаются без внимания. Неважно, большая это история или маленькая — если вы столкнулись с бюрократической стеной, безразличием или просто не знаете, как решить возникшую проблему, обращайтесь. Конечно, я тоже не решу всё мгновенно, как видите, но я могу дать вашему голосу вес. Организовать правовую поддержку, направить официальные запросы, подключить надзорные органы и поднять вопрос, на самом высоком уровне, если потребуется. Основные вопросы, поступившие от жителей за этот год— Это вопросы ЖКХ, водоснабжения, канализации, электроснабжения, транспорта, благоустройства и квартирные вопросы. — Ранее я работал 20 лет в администрации района и накопленный опыт помогает мне в решении вопросов ЖКХ и строительства, которые я курировал, так как я знаю, как их решать, и по ответам на мои запросы я вижу, кто желает решать вопросы в интересах жителей города, а кто находит в законах лазейки как бы их не решать, и отвечает формально. Уважаемые жители города обращайтесь. Не бойтесь стучаться в закрытые двери. Иногда чтобы их открыть, нужен просто тот, у кого есть ключ и кто знает, как их решить.

СКОЛЬКО ГЕРОЕВ У НАШЕГО КАЛМЫЦКОГО НАРОДА !!!