Истории из жизни

Мне нужен сорт Цветочница. Есть такой? -Этот очень редкий сорт, - усмехнулась хозяйка, - откуда вы про него узнали? -Моя мама любит это всё дело! Она мне и рассказала. А у неё юбилей скоро. Я хотела вот такой подарок сделать. Хозяйка оранжереи отвела глаза и нахмурилась. Дотронулась изящными пальцами до подбородка. Потом пристально посмотрела на девушку. -Это опасный сорт. Я вам помочь не смогу. -Как же так? Ядовитый? А я к вам два часа добиралась, - расстроилась девушка, - может быть, вы знаете, где можно достать Цветочницу? -Вы не местная, да? Не знаете легенду? Ведь именно в этих краях вывели Цветочницу. Девушка стянула с себя шапку и уселась на диванчик. -Не знаю легенду. Расскажите! ***** -Колдунья, верни мне молодость! Ты умеешь, я знаю это! Все отдам, что хочешь. Земли тебе отпишу, слуг дам. А хочешь, в моем доме жить будешь? - Настасья Дмитриевна теребила в руках кружевной платочек. Колдунья устало вздохнула. Как же ей надоели эти светские дамочки. Все, как одна, хотят молодости. А зачем она им? Ведь все равно в м о г и л у лягут. -Нет! И богатств мне твоих не надо. Уходи, Настасья. -Как ты с барыней разговариваешь? Ты знаешь, что я могу сделать? Да одного моего слова достаточно, чтобы в миг все твои цветочки лаптями вытоптали! Настасья Дмитриевна тяжело задышала. Колдунья слишком строптивая. Забыла, видимо, на чьей земле живет и благодаря кому может спокойно выращивать свои растения. -Простите, Настасья Дмитриевна, - картинно поклонилась колдунья в пол, - не велите казнить глупую цветочницу! Хотите молодой в г р о б лечь, так я вас к медвежьей берлоге отведу. Колдунья расхохоталась. Не боялась она Настасью. Та это прекрасно знала. И знала, что кнутом ничего не добьется. -Ну, пожалуйста! Хоть пяток лет скости. Чуть-чуть. Наворожи мне молодость, - уже ласково сказала барыня, - я все сделаю, что попросишь. Колдунья оглядела барыню. Красивая. Только тоненькая паутинка морщинок вокруг глаз и губ собралась. Черные волосы немного серебрятся. Но все так же хороша. Статная, высокая. Потерять такую красоту страшно. -Ты же себе ворожишь. Моя бабка к тебе ходила. Это ведь сколько лет прошло. А ты сейчас выглядишь, как моя ровесница. -Давай так договоримся, барыня! Ты ко мне каждый день ходить будешь. За цветам ухаживать, за землей. Посмотрим, понравишься ты им или нет. Если понравишься, то что-то для тебя здесь вырастет. Какое-то особенное растение. Я из него приготовлю снадобье для тебя. Согласна? Барыня выпрямила и без того прямую спину. Видимо, без огородной возни никак! -Хорошо. Я все сделаю. Когда мне приходить? ** Настасья Дмитриевна оказалась способной ученицей. Она сама от себя не ожидала такого рвения. Порой казалось, что барыня родилась, чтобы стать цветочницей. Настасья научилась правильно ухаживать за землей и подготавливать её для посадки. Всего за месяц барыня так привыкла к своей новой работе, что иногда тосковала о её скором завершении. А еще колдунья рассказывала о целебных свойствах разных растений. -Жалко, что лечить мне некого, - горько усмехнулась Настасья Дмитриевна, - вдовствую который год. Сыновья жениться не успели, их лихорадка свалила. Одна совсем осталась. -Знаю я про твою судьбу, Настасья. Оттого и непонятно мне, зачем тебе молодость. В зеркальце смотреться или перед соседними мамзелями хвастаться. Барыня и сама не знала. Красота и молодость спешно убегали прочь. И Настасья очень хотела их вернуть. Хоть что-то из прошлой жизни. Но ведь колдунья права. Сколько барыне жить осталось? Что же ей, в г р о б молодой ложится? -Знаешь, цветочница, а тебе самой сколько лет? - начала Настасья издалека, - ты, наверное, нынешних старожил во младенчестве видела. -А тебе что с того, барыня? - сразу все поняла колдунья, - у нас разные судьбы. Тебе людьми в имении своем командовать. А мне - лечить, ворожить, жизни спасать, цветы растить. Мне, может, дано столько прожить. -Тоже хочу. Сама видела, я все схватываю быстро. Буду с тобой цветы выращивать. Помогать буду. Если хочешь, в мой дом тебя приведу. Компаньонкой мне будешь. Тебя ведь одеть, причесать - вылитая госпожа. Красивая, благородная внешность. А какие у тебя пальцы! Словно на фортепиано целыми днями музицируешь, а не в земле копаешься… А не захочешь, так я сюда приду. Крестьянам вольную дам. Хочешь? Ты ведь одна, как и я. Кому мы еще нужны будем? Ну, цветочница, подумай, прошу тебя! Колдунья опустила глаза. Настасья права. С приходом барыни стало веселее. Спесь и надменность она за порогом оставляет. На равных с колдуньей говорит. Настасья Дмитриевна умная женщина. Беседы с ней интересные. Да и очень охотно она перенимает опыт. Будто просто подруга. А не очередная просящая. А может, так и есть? -Жалеть будешь. Как и я. Не нужно тебе бессмертие, - тихо сказала цветочница. Но Настасья Дмитриевна не унималась. Просила, уговаривала. И возвращалась каждый раз, чтобы ухаживать за растениями. В один из дней колдунья указала на самый дальний угол цветника. Там росло что-то новое. Тоненький, свежий стебелек. Он едва проклюнулся сквозь землю. -Сам взялся откуда-то. Что-то для тебя здесь растет. -А что? Молодость или бессмертие? -А мы на лепестки посмотрим. Алые - бессмертие. Белые - молодость. Барыня теперь проводила у колдуньи все дни напролёт. Она проверяла свой цветок, а только потом принималась за работу. Сегодня зеленые крылья бутона слегка разошлись. И барыня увидела алые лепестки. Она облегченно выдохнула, поправила платье и подмигнула колдунье. -Что выходит, земля сама меня в бессмертные записала? А что это за цветок, как называется? -Не знаю… Говорю же, что-то новое. Названия нет, потому как это новый сорт. -Пусть зовётся Цветочница! Настасья улыбнулась и поторопила колдунью со снадобьем. ** Барыня быстро приноровилась к новой жизни. Жили две женщины спокойно и тихо. Настасья продолжала обучаться у колдуньи. А та у барыни. Была у подруг такая традиция: выбираться на приемы к местной знати, шокируя всех своим появлением. Вскоре слухи о том, что Настасья Дмитриевна выпила колдовское зелье и будет жить вечно, разлетелись по округе. Любопытные и жаждущие бессмертия теперь не отходили от дома цветочниц. -А я знала, что так будет! Знала, - ругалась колдунья, - что теперь делать? Если они не получат снадобье, места живого не останется. Ни от цветника, ни от нас! -А мы вот как поступим, - Настасья сорвалась с места. Она вырвала Цветочницу с корнем и вышла к людям: -Вот, смотрите! Не видали раньше такого цветка? Не видали, я знаю. Цветочница сама выросла. Её сама земля родила. Больше нигде такой не растет. Алые лепестки… Именно из них делается снадобье. Не будет Цветочницы - не будет бессмертия! Настасья бросила цветок на землю и растоптала его. Люди ахнули. Загудели. Запричитали. -Идите. Здесь больше нет Цветочницы. И вечной жизни нет. Колдунья грустно смотрела на истерзанный цветок. Цветочница больше не вырастет. Бессмертие никому не достанется. ***** -Ох, как интересно! - девушка во все глаза смотрела на хозяйку оранжереи, - а что дальше было? С колдуньей и Настасьей. Они до сих пор живы, выращивают цветы? -Об этом никто не знает, - хозяйка оранжереи выпрямила спину и поправила высокую прическу, - это легенда. Может быть, их вообще не было… Ну, если нет Цветочницы, посмотрите что-то другое. Не зря же вы так долго ко мне добирались. Девушка выбрала растения для матери и, поблагодарив, ушла. Хозяйка оранжереи вытерла маленькую слезинку. Сжала губы, привычно выпрямила спину. Опустилась на диванчик и тихонько всхлипнула. Так давно это было. Но душа еще болит. Ничего, теперь не долго. Мысли её вернулись на много лет назад. Настасья лежала в кровати уже третий день. -Уйди, - тихо сказала она, когда заглянула колдунья, - не хочу ничего. Тошно… Это ты виновата. Вдруг Настасья поднялась. Её глаза горели. -Нужно было меня отговорить. Не делать снадобье! Знала ведь, что обычный человек не может и не должен жить вечно! И что теперь? Я не могу уйти. Не могу. Но посмотри вокруг. Ради чего я живу? Что несу в мир? Ради того, чтобы на балах танцевать и тебя изумленным богачам представлять? Или чтобы за цветами ухаживать? Не хочу… Сто лет уже не хочу так… Устала. Вырасти мне цветок, чтобы он жизнь мою забрал. Настасья снова упала на кровать. А колдунья пошла в цветник. В самом дальнем уголке снова тянулся к солнцу тоненький стебелек. Это Цветочница. Растоптанная, сорванная, она как-то смогла найти путь. Она распустила лепестки. Напитанные соком. Напитанные магией. Только сейчас они были не алые. А бордово-красные. Словно несли в себе совсем другие силы. Колдунья аккуратно сорвала их и понесла в дом. Там она сделала особый напиток и отнесла его в комнату подруге. -Настасья, выпей это, - тихо сказала колдунья, - твои терзания пройдут. -Что это? - барыня пождала губы, - для меня? Ты сделала, избавишь от ноши, да? Настасья крепко сжала руку подруги. Она поднесла к губам кружку и отхлебнула терпкое питье. Долго засыпала, открывала глаза. Благодарила колдунью. Прощение просила. Велела помнить. Велела жить. Замерла. Уснула. Ушла. Хозяйка оранжереи грустно улыбнулась. -Ты велела - я помню. Ты велела - я живу. Но Цветочница опять выросла. Лепестки аж черные. Пора и мне, наверное. Автор: Что-то не то. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

Боря осмотрел прихожую. Может, ошибся? Не туда зашел? С этой работой последний ум потеряешь! Начальство грузит и грузит, давай, мол, перевыполняй план! Кадровики пилят и пилят, сокращай, мол, что тянешь! Заказчики тоже наседают… А он же, Боря, один! Один со всеми ими борется! Да нет, вроде и дом его, и, вон, на полке Юлина шапка лежит, и шубка висит, та, что в прошлом году тесть из Турции привез. — Юль, ну я пришел же! — Боря прошел по коридорчику к гостиной. Там, на диване, накрыв глаза кругляшами огурцов, в халате и с ярко–красным лаком на ноготках лежала Юля. Она, кажется, спала. На вешалке, зацепленной за дверцу шкафа, висело красивое платье, тоже ярко красное, с блестками по лифу и лентой на поясе. На полу под ним стояли туфельки, черные, на высоком каблуке, очень изящные. Борис нахмурился. Зачем всё это? Они куда–то идут? Он опять что–то забыл? В голове возник образ календаря, на котором обведены все значимые семейные даты. Свадьба, день рождения тещи, тестя, знакомство, первый поцелуй, Новый год, в конце концов. Ну как забыть про Новый год?!.. Нет, всё не то. — Юль, случилось что? — спросил он, потормошив жену за плечо. — Ты чего лежишь–то? Та резко вздохнула, как будто из омута вынырнула, села. Огурцы упали на халат, Юлька быстро подобрала их, сунула в рот, зажмурилась, потом посмотрела на часы и в ужасе вскочила. — Господи! Проспала! Проспала! Растяпа! Боря! Боренька, — кинулась она к мужу. — Я сейчас! Я быстренько! Выйди из квартиры на десять минут, а? Нет, десяти не хватит, давай на пятнадцать. Ну пожалуйста! Борь, иди! — залепетала она, развернула мужа лицом к двери, подтолкнула. — Иди! — Юль, я вообще–то уже пришел. Я устал и… — заворчал Борька. — Ну вот потому, что ты устал и пришёл, ты и выйди. Так надо. Просто поверь мне. Я сказала, уйди, — процедила она сквозь зубы. Боря, насупившись, схватил из вазочки, что всегда стояла на столе, конфету в ярком, радужном фантике, пожал плечами и побрел в прихожую. — Мне куртку брать? — буркнул он, открыв входную дверь. — Бери! Бери, конечно! И ботинки переодень. Боря, ну что ты копаешься? Юля явно нервничала. «Не повредилась ли умом?.. — как–то тоскливо подумал Борис. — Говорят, «Альцгеймер» сейчас молодеет…» — Да иду я, вот, ушел уже! Я на лестнице буду. Покурю, — сказал он. — Ага! — Юля захлопнула за ним дверь. — Я быстро. В квартире послышалась какая–то возня, как будто раскрывали картонные коробки, залепленные скотчем, потом потянуло приятными запахами из кухни. — Что –то не то! — соображал Боря, глотал слюнки и курил. В подъезд вошел сосед, Петр Петрович. — Борь, а ты чего тут? Дай, тоже с тобой покурю. Погодка–то какая! — закряхтел дядя Петя, скинул со своей ушанки снег, потопал высокими ботинками. — Зима, крестьянин, торжествуя… — начал он, но замолчал. Боря, кажется, дремал, привалившись к углу. — С работы? — сочувственно поинтересовался сосед. — Да неее, — протянул Борис, медленно выдохнул, наблюдая, как дымок в холодном подъезде завивается змейками, поднимается вверх. — К сестре ещё заезжал, там помочь надо было. — К Маргарите–то? Лихая баба, — кивнул дядя Петя. — Да она нормальная. Просто развелась недавно, теперь по хозяйству никто не помогает, вот я езжу иногда. А она всё: «Бу–бу–бу, бу–бу–бу…», весь мозг мне чайной ложкой выела, — махнул рукой Борис. — А тут ещё Юлька затеяла что–то, велела ждать. Ладно, не важно. Как у вас–то? Как Антонина Игоревна? — Нормально. Терпит меня, ирода, хвалит иногда, — улыбнулся Пётр Петрович. — К детям тут ездили, внуков нянчили. Хорошо, одним словом. — Ну и хорошо, — кисло улыбнулся Борис, хотел что–то ещё добавить, но тут дверь его квартиры открылась, на пороге показалась Юля, при марафете, в том самом платье, туфлях, прическа, как на выпускной бал или вручение «Тэффи», золото везде — в ушах, на руках, на шее. — Боренька! — восхищенно подняла она бровки, закатила глаза, радостно охнула. — Пришел, милый? Ну что же ты стоишь?! Заходи, заходи скорее! Устал, мой хороший, намаялся! Проходи! — она кинулась мужу на шею, стала гладить его по голове, ерошить волосы, срывать с него шарф. — Я помогу, давай, курточку, шарфик, шапочку тоже… — не унималась Юлька. Растерянный Борис неловко обнял её, дядя Петя даже закашлялся, как хороша была Юля. — Здравствуйте, дядь Петь, — уже затолкав мужа в квартиру, прошептала Юлька. — Супруге спасибо передайте. Я посуду потом занесу. — Ага… — растерянно кивнул Пётр Петрович. Боря медленно раздевался. Заело «молнию» на куртке, он стоял и дергал «язычок», потел и удивленно таращился на жену. А та схватила со столика поднос, торжественно встала перед Борькой. Дядя Петя, видя эту картину, застыл. Но Юля захлопнула дверь, пришлось идти к Антонине… — Хлеб да соль, мой любимый, единственный ты мой муж. Испей рюмочку с устатку, закуси, чем Бог послал! — выставила Юля вперед руки с подносом. На нем рюмашка, налитая до краёв, сальце, хлеб черный, бородинский, Борин любимый, лучок маринованный, кружочки соленого огурца. — Ну что же ты?! Прими от меня напиток, не побрезгуй! — Юль, ты чё? — оторопел Боря. «Молния» окончательно сломалась, тогда он стянул куртку через голову, выругался, нагнулся, было, чтобы расстегнуть ботинки, а Юля уже тут как тут, сунула ему в руки рюмку, а сама кинулась снимать с мужа обувь. — Вот так, вот тапочки, на батарее держала, чтобы ноженьки твои, замерзшие в машине нашей быстроходной, отогреть. Вот. Ботики я потом протру, а пока здесь ровненько поставлю, пряменько, пусть сохнут. Ну, проходи на кухню, сокол мой! Я тебя потчевать буду. Юля поклонилась до пола, провела рукой по паркету, так уж низко наклонилась. Боря всё хотел что–то спросить, но Юля не давала ему и слова вставить. — Так… Садись. А! руки! Надо же помыть твои руки! Вот тазик, вот полотенце с моего плеча неблагодарного возьми. Ох, как я люблю тебя, Боренька, уж так люблю, готова упасть на колени. Хочешь? Упасть мне? — Юлька просяще заглянула в глаза мужа. И он всё никак не мог понять, чего она просит: разрешения бухнуться на керамогранит кухни коленками, или чтобы он, Боря, ей это не разрешил. — Не надо на колени, — наконец прошептал он. — Хорошо. Тогда начинаем трапезу. Сначала салатик. Попробуй, очень вкусный. Вот, я тебе на тарелочку с золотой каёмочкой положу! — Юлька бухнула на тарелку, взятую «напрокат» у тети Тони, «Оливье». — И вот, конечно, водочки. В холоде держала, чтобы, как ты любишь, студеной ртутью по горлу пробежала, и в желудке приятная льдинка забулькала. Вооот… Боря хряпнул, закусил салатом. Вкусно, странно всё это, конечно же, но вкусно. А Юля стоит рядом, любуется, как он ест, прицокивает язычком, головой качает, и всё приговаривает: «Ай да Боренька, ай да муж мой золотой!» Салфеточку льняную наготове держит, если вдруг надо пятнышко убрать. — Всё? — встрепенулась Юлька. — Тогда подаю горячее. Говядина, тушёная с овощами. Самая полезная, самая настоящая, из магазина здорового питания, две тысячи за килограмм. Опаньки! — Юля вынула из духовки глиняную кастрюльку. — Аромат… Божественно! По заморскому рецепту. Не как там в столовых этих, а у меня с приправками, с заговорами, с… — Чего–чего?! — Брови Бориса поползли наверх. — Юля! Мы не миллионеры! С какого лешего такие траты?! Я и свинину поел бы. И курятину… — Не вели казнить, батюшка! — бухнулась–таки на коленки Юля, поморщилась от боли, всхлипнула. — О твоём здоровье забочусь, о твоем благополучии. Сама буду костями питаться, а тебя, главу дома нашего, накормлю достойно, как царя. Ешь! Ну ешь ты наконец эту тушенку проклятую! — Юля вдруг вскочила, заплакала, размазывая косметику. — Что тебе ещё не хватает, а? Извини, ковровую дорожку не постелила, не нашла. У Игнатовых есть, но не дали, вредины, у них, видите ли, она, эта дорожка, паркетины закрывает, какие вылетают. Ах, да… Столовые приборы ещё… На серебряные не хватило моей зарплаты. Но я буду стараться. И баловать тебя, и пятки чесать, и… Борис отодвинул тарелку, встал, возвышаясь над женой, как жираф над мелкой мышью. — Так, мы сейчас сядем, и ты спокойно, я повторяю, спокойно объяснишь, что происходит. Четко, медленно и доступно. А то у меня мозг уже кипит! — сказал он, дернул Юлю за руку, усадил на стул. — Что случилось? А это ты мне расскажи, что случилось! — вскочила она опять, но тяжелая рука мужа опустила её хилое плечико вниз. Юлька пододвинула к себе говядину, и овощи пододвинула, и вина плеснула себе в бокал, стала быстро пережёвывать мясо, проглотила. Боря наблюдал молча, боялся, наверное, перебить жене аппетит. — Эта твоя Маргарита, мегера твоя, звонит мне, отчитывает! Мол, она мне братика своего отдала, от сердца оторвала, рану себе оставила, а я что? А я тебя, Боренька, в черном теле держу! И покормить, как следует, не могу, и пиво твоё любимое не покупаю, и тапочки в зубах не приношу, а надо было бы, ты же меня где нашел? На вокзале. Ты меня, Боря, из грязи вытянул, человеком сделал, а я, неблагодарная, тебя мучаю. Вот так. — Чего? Юля, окстись, что ты несёшь?! При чем тут Ритка? — поморщился Боря. — А при том! Ты думаешь, я не знаю, что ты к ней каждую неделю ездишь и жалуешься на меня. Рубашки не умею гладить, брюки, «стрелки» эти противные, — тоже не умею, выпить не разрешаю. Было? Нет, ты мне скажи, было?! — Она ударила кулаком по столу и одним махом осушила бокал, крякнула и занюхала Бориной рукой. Он испуганно отпрянул. — Да не было ничего! Ну, навещаю, да. Она же теперь одна, ей тяжело. А мы — родня, надо выручать. Да она сама зовет, — стал оправдываться Борис. А ведь было! Но он же так говорил, шутя! Маргоша его подначивала, скажи, мол, что с женой плохо, а со мной, той, что тебя вырастила, на ноги поставила, — хорошо! И он говорил. А она млела. А он, Боря, просто не выносил её слез! Она это знала и, чуть что, начинала всхлипывать. Вот он и вспоминал, что дома не так… — Зовет. А ты ходишь. Слушай, а может, ты у неё жить станешь, а? Тапки в зубах ей пойдут! Твои, сорок восьмого размера, у меня в челюстях не поместятся, а у неё в самый раз. И пивасик, и рюмасик, и всё остальное будет. Давай! Борь, я, правда, не обижусь! — пожала плечами Юля. — Нет! Нет. Ты что! — взволнованно заверещал Борис. Ну куда он без Юльки, без своего милого, маленького мышонка?! — Не нужны мне тапки, я вообще могу без них ходить. И пить я бросаю, некогда, да и голова потом чугунная. Я с тобой хочу… — Разве? Тогда зачем жаловаться бегаешь, как баба какая–то?! Я вот про тебя никому ничего не рассказываю! Всем говорю, что живем лучше всех. И это правда. Была… А мегера твоя меня просто не любит. Она даже на свадьбе на меня волком смотрела, а на тебя — с жалостью. Но не могу я каждый день тебя разносолами радовать и пятки тебе чесать. Я на работе, как лошадь, устаю. У меня выпускной класс, экзамены, я волнуюсь. А она, Рита, ещё нервы треплет мне. Каждый понедельник ты у неё, каждый вторник она мне звонит. — Почему ты не говорила? — А почему ты не говоришь, что к ней поехал? — задала встречный вопрос Юля. — Я знаю, что тебе это будет неприятно, вот и молчу. Юль… — выпятил нижнюю губу Борис, жалобно вздохнул. — А вот не надо никаких тут оправданий. За моей спиной меня же обсуждаете… Нда, Боря, неважнецкий у нас с тобой брак, бракованный! — сбросила его руку со своего плеча женщина. — Да Юлька! Ей просто тяжело, она одна… — затянул свою пластинку Борис. — Она сама виновата. Сама мужа съела целиком, он и сбежал. Она, твоя Рита, вампир! Она же питается тобой теперь! Ты приезжаешь всегда нервный, недовольный, всё тебе не так. Я прям чувствую, что сейчас разведешься со мной. А у меня, Боря, по понедельникам дополнительные по алгебре с двоечниками, я сама готова помереть. Рита, по сути, вырастила Борьку, сидела с ним, пока он был маленький, а родители работали, потом помогала делать уроки, когда он пошел в школу, ходила к учителям, просила за него, если брат шалил. Мама с папой умерли рано, поэтому студенческие годы Бори, его первая любовь, первые сигареты и первая выпитая бутылка были на её глазах. Марго тогда уже вышла замуж, уехала к мужу, а Боре оставила родительскую квартиру, но глаз с брата не спускала, могла каждый день мотаться, проверять, что он там делает, что ест, не пьет ли с дружками. Если заставала у брата компанию, то всех выгоняла. «Боре надо учиться! — твердила она и за шкирку выпроваживала ребят. — Боря, в отличие от вас, студент!» Муж смотрел на чудачества Риты сквозь пальцы, списывал всё на сестринскую любовь. Но когда Боря познакомил сестру с Юлей, Рита восприняла ту, как соперницу. А уж когда объявил, что они женятся, то всю ночь плакала… На свадьбе сидела, как воды в рот набравши, счастья не желала, «Горько!» не кричала, не танцевала. — Ну что ты ка на похоронах?! — тянул ее за руку Володя. — Пойдем, покажем этому молодняку, как пляшут настоящие супруги! А она не могла. Не могла, и всё. Ноги не несли, как говорится. А Юлька всё на шею к мужу вешается, как будто специально, чтобы Риту вывести из себя… Так и не подружились. И Боря дорожку к сестре не забыл, привык, что она всегда при нем, всё про него знает… — Ну родственники же… — невнятно пробормотал Боря, тоже теперь жуя говядину. — А вкусно, Юль! Ну надо же, как вкусно! А можно мне добавки? — Он протянул жене тарелку, думая, что отвлечет её, посмеются и забудут… Но Юля демонстративно встала и пошла в комнату. — Сам возьмешь. А потом расскажешь об этом Маргоше. Она тебя пожалеет. И ушла. Скоро из комнаты послышались звуки телевизора и бренчание на пианино. Юля, когда нервничала, садилась за инструмент и стучала по клавишам. Музыкального образования у нее не было, слуха тоже, поэтому получалось душераздирающе. Пётр Петрович, живущий за стенкой, строго глянул на Тоню, свою жену, и сказал: — Вот как у людей всё заведено! Сначала она мужа в красивом платье встречает, да при боевом раскрасе, да на каблучищах. В руках — подносик, на нем нектар с закусочкой, всё чин чином. Потом, видимо, съестное подала, дальше музицирует, чтобы пищеварение у мужа было нормальное. А ты что? — с сожалением о своей пропащей жизни кивнул дядя Петя жене. — «Ноги вытри!», «Куда своими граблями полез?!», «Картошки свари, лентяй!», «Хлеба купи!», «Чего опять водкой от тебя разит?». И пошло–поехало. Нет, не умеете вы, Антонина Игоревна, мужскую сущность видеть. Не умеете… Тоня подбоченилась, гордо вскинула голову. — А вы, значит, умеете сущность эту свою видеть? Ага, знаем таких! Они к сестрам бегают, на жен жалуются. А потом домой прибегают. И везде сыты, везде обласканы. Тьфу на вас! Ну и ищи себе другую, которая умеет сущность твою видеть! — Антонина широкими шагами направилась к шкафу. — Ухожу от тебя. Петр Петрович подавился котлетой, закашлялся, побагровел весь. — Куда? — просипел он. — В монастырь! — отрезала Тоня. — И Юлю с собой возьму. Всё, Петя, прощай. Она вздохнула, вынула чемодан, стала складывать вещички. — Не пущу! — наконец откашлялся Петр, схватил жену за руки, она вырвалась, закрыла чемоданчик, старенький, кожаный, на уголках потрепанный. С ним ещё её мама от мужа уходила, и мама мамы. Это был «уходительный» чемодан, очень вместительный. — А я и не спрошу. С наступающим, Петя. Свекры приедут, ты уж сам как–то тут… И ушла. Оделась и ушла! Петр Петрович даже рот открыл, бросился следом, распахнул дверь. На лестничной площадке стояла Юля, тоже при чемодане. — Ну что, родная, пойдем? — спросила её Антонина, быстро взглянув на мужа. — Раз мы тут не ко двору. — Да, — кивнула Юля. — Осторожно, теть Тонь, ступеньки… Они вышли из подъезда, побрели к остановке, сели в первый подъехавший автобус… Петр Петрович с Борькой догнали их только через три остановки. Запыхавшиеся, красные, без шапок, они стояли и хлопали ртами, как рыбы. — Выйдите, поговорить надо! — прошептал женщинам Борис. — Ага! Вот так и вышли! Отвернемся, Юленька, нам не до них. Мы им не угодны, — равнодушно пожала плечами Антонина Игоревна. — Извозчик, трогай! Двери автобуса закрылись. Дядя Петя и Борька тоже уже ехали внутри. Куда? Какая разница, лишь бы с ними, с женами… Молчали, потом Юля, пошептавшись с соседкой, пересела к мужу, тот сразу взял её за руку. Тоня глазами приказала Петру сесть рядом с собой. — Замерзла я чего—то, — повела она плечиками. — Ну обними что ли! В последний раз, перед разводом. — И хитро улыбнулась. Петр Петрович осторожно, как будто боялся, что Тонька ударит его током, приобнял жену. Та прильнула к нему, замерла. Борис тоже прижал Юлю к себе. — Прости, пожалуйста, — прошептал он. — Я с Ритой поговорю… Я больше не буду, Юль. Я тебя люблю, мне другого никого не нужно! И мне всё–всё в тебе нравится! Слышишь? Всё–всё! И жизнь наша самая лучшая, семейная жизнь! Пётр и Тоня отвели глаза, смутившись того, как Борис и Юля целовались… … — Боря! — кричала в трубку Маргарита. — Борис, что происходит?! Я сижу без продуктов, пропылесосить давно пора, а тебя всё нет! Сегодня после работы ко мне! — Не могу, Рит. С Юлей идем в театр, — зажмурившись, ответил Боря. — Что? — грянул гром. — Я, твоя сестра, живу одна, тоскую, всю свою молодость на тебя положила, а ты ко мне спиной поворачиваешься? Не стыдно? — И прилепится муж к жене своей, и станут они одна плоть, — ответил Боря. — И вообще, я свои долги тебе сполна отдал. Рит, некогда мне, извини. Хочешь, на выходных приезжай к нам в гости. Рита фыркнула и бросила трубку. Вдоволь наплакавшись, она набрала номер бывшего мужа. Может быть, он приедет, пропылесосит?.. Автор: Зюзинские истории. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Солнце уже садилось, отражаясь оранжевым заревом на облаках. Нина Ивановна поливала из ковша дождевую воду на руки сыну и рассказывала свои новости. - Клуха сегодня цыплят вывела, я с утра в огороде полола, пока не жарко было, а потом стиркой занималась и дом прибрала, вот время и пролетело… Они сели за стол, Нина Ивановна подала в тарелке душистую тушёную картошку с малосольными огурцами. Егор взял кусок хлеба. Привык всё есть с хлебом. Откусив пару раз горбушку, спросил: - Что за хлеб такой? Сама, что ли, испекла? Он поднёс кусок к лицу и блаженно вдохнул аромат, и потом смачно хрустнул корочкой. - Да где там сама… Если бы. Некогда мне ещё и с хлебом возиться. Да и рецепт надо точный знать. А вот она печёт вкусный. К ней все стали за хлебом ходить, кто рядом живёт. - Да кто – она-то? - А? Да соседка наша через три дома, Настя, учительница новая. - Это которая маленькая? Что она там преподаёт? - Литературу и русский язык. А ещё на все руки мастерица. Поэтому и труды ведёт в школе тоже. Научила девчонок шить и вязать, а теперь вот все девочки начали хлеб по домам печь. Только вот у самой Настасьи Сергеевны лучше всего получается. Непростая это наука, у неё и закваска своя, доморощенная, - рассказала мать. - Значит, заткнула она вас за пояс, деревенских. Вот тебе и городская девка! – засмеялся Егор и взял второй кусок хлеба. - Выходит, что так. Вот, настоящая учительница. И дети её любят. Не гляди, что ростом маленькая. Зато удаленькая… - похвалила учительницу Нина Ивановна. Егор был не женат, хотя ему уже было двадцать девять лет. Мать сетовала, что сын не хочет обзаводиться семьёй, но ничего поделать не могла. Егор наотрез отказывался обсуждать свои планы. Девушки в селе заглядывались на него, но ни с одной до свадьбы дело не доходило. - Опять не такая? – иногда спрашивала мать, а Егор усмехался и уходил от разговора. Однажды Нина Ивановна приготовила в выходной день обед, и попросила Егора сходить за хлебом к Насте. - А что, в магазине нет хлеба? – поинтересовался Егор, - ах, да… там же не такой. Тут рядом и вкуснее. Он взял деньги, авоську и пошёл к соседке. Дверь в дом была открыта, и как только Егор вступил в сени, аромат свежевыпеченного хлеба окутал его, словно волшебным туманом. Что-то родное, тёплое, сладкое и убаюкивающее было в хлебном духе. Парень вошёл в кухню и привычно громко спросил: - Есть дома кто? Но тут же осёкся, увидев необычное убранство кухни. На окошках белели кружевные занавески, на большом деревянном столе была нарядная вышитая полотняная скатерть. Вдоль русской печи на деревянной многоярусной полке рядами стояли глиняные горшки и крынки всяких размеров. Полы в избе были тщательно вымыты, а разноцветные половики придавали красок и уюта. В кухне было тепло, печь остывала. Из комнаты вышла Настя, невысокая кареглазая девушка в простом льняном платье. На голове белел платочек. Она улыбнулась и спросила: - За хлебушком? - Да, от Нины Ивановны я. Егор. - Да, я знаю. Нина Ивановна рассказывала. Вы много работаете. Отличный тракторист и передовик. Аппетит должен быть тоже хороший! – улыбнулась девушка. Она подошла к столу и откинула с большого подноса полотенце. Там лежали ещё тёплые буханки ржаного хлеба, от которых и шёл потрясающий аромат. - У вас как в музее, - восхищённо проговорил Егор, - не ожидал даже. Это кто же это всё придумал? Уж и не знал, что ещё живут так люди. - Как? – хитро спросила Настя. - Да все норовят современные ремонты сделать, печи сносят, если газ в деревне есть. А у вас вот, наоборот, печка в работе! - Просто именно в печи самый вкусный хлеб получается. Живой огонь чудеса творит, - ответила Настя, - да вы наверняка хлеб уже пробовали. Понравился? Егор кивнул, принимая буханку. Он прижал её к щеке и втянул аромат. - Не то слово. Волшебно! - Нормально. Такой и должен он быть. Самое вкусное, что есть на свете… искренне сказала Настя, - а вы приходите. Два раза в неделю я пеку, только для своих. А остальные пусть учатся. Мои ученицы тоже стараются. - А сама-то где научилась? – спросил Егор, - где такому учат, уж не в училище, и не в институте? - Там тоже многому учат, но хлеб меня научила печь мама. А её учила бабушка. Это у нас семейное. И я рада, что тут у меня отличный дом и хорошая печка. Это важно. - Надолго ли к нам учительствовать? – спросил Егор, направляясь к выходу. - Пока не знаю. Два года надо отработать по распределению. А там – посмотрю, - Настя улыбнулась и проводила Егора до порога. За обедом Егор молчал. Он ел хлеб и о чём-то думал. Мать только спросила его: - Деньги Насте передал? Она и так копейки берёт, спасибо, что не отказывает. Главное – чистоплотная. Дома всегда порядок, когда не зайди. - Угу, я видел, обалдеть просто. Как в музее… - опять сказал он, всё ещё удивляясь обстановке Настиной кухни. - Ты, наверное, только в кухне был? А вот бы в комнату зашёл, так там вообще – кружевное царство. И всё сама она, рукодельница, связала и сшила. Откуда к нам она такая попала? Как из девятнадцатого века, ей-Богу… Егор ничего не ответил, но и не прервал рассказ матери, а это ей уже сказало о многом. Значит, запала в душу девушка, значит, понравилась. Теперь за хлебом к Насте почти всегда ходил Егор. Мать радовалась втайне, что он не отказывается, и каждый раз приходит от Насти с хорошим настроением. А девушка баловала его. То пирожками и чаем угостит, то ломоть свежего хлеба попросит отведать, который по-особому испекла с тыквенными и льняными семенами. Часть угощений Егор приносил матери. Нина Ивановна хвалила девушку и уже открыто говорила: - Ай, да Настя, вот такая невеста будет хороша для любого умного человека… Егор ничего не отвечал. Он действительно прикипел душой к девушке. Его подкупала её простота, улыбчивость, мягкий тихий голос, и сводил с ума запах свежего хлеба, разливающийся по всей избе. Когда он смотрел на Настю, ему казалось, что она сама источает этот удивительный аромат, а тепло, размягчающее и тело, и душу, исходит не от печи, а от её натруженных рук, маленьких ладошек с тонкими пальчиками. Однажды он в привычное время забежал к ней на крыльцо и прошёл в сени, торопясь за хлебом, как вдруг услышал в избе незнакомый мужской голос. Он приоткрыл дверь и заглянул в кухню. За столом сидел парень с вьющимися светлыми волосами и, вольготно облокотясь на стол, ел пироги, запивая чаем. Настя сидела спиной к Егору и не увидела его. Но Егор заметил, что она заботливо подливала гостю чай и ласково приговаривала: - Ты ешь, ешь, Андрюша. Боже, как я соскучилась... Егор прикрыл дверь и быстро ушёл, стараясь быть незамеченным. Он вернулся домой и уединился на веранде, где прилёг на старом диване, уткнувшись лицом в подушку. Мать не сразу поняла в чём дело. Она ждала сына к ужину с хлебом, но не дождавшись его, пошла к Насте сама. Когда женщина вернулась домой, Егор уже сидел в кухне, посматривая в окошко. Он старался выглядеть равнодушным, но о визите матери к Насте ему было интересно узнать. - А ты чего хлеба-то не принес? Настя спрашивала о тебе, - спросила Нина Ивановна. - А чего мне там делать? Мешаться? – пытаясь не волноваться, сказал Егор. На самом деле ревность душила его, и сейчас он готов был разорвать на части всякого, кто приблизится к девушке, но её ласка и слова к незнакомцу останавливали его. Егор недоумевал, как она могла очаровать его так быстро, когда у неё есть тот, другой, с белыми кудрями и карими глазами? - Почему мешаться? – спокойно сказала мать, - познакомился бы с её гостем. Всё-таки брат родной. Егор вскочил, как пружина. - Брат? Как – брат? - Да так, родной брат навестить приехал. Имеет полное право, - искорки засияли в глазах у матери, - ты бы после ужина отнёс ей деньги. Я хлеб забрала, а деньги наверняка у тебя в кармане остались. Неудобно должать. Егор наскоро поел, и сразу же пошёл к Насте. А Нина Ивановна мыла посуду и напевала вполголоса. А потом подошла к иконке и перекрестилась. - Ну, теперь, думаю, дело сладится у них? А? Вот бы хорошо. Помоги, матерь наша Божия, Пресвятая Богородица… Она шептала молитвы, а солнышко светило в окошко и озаряло комнату нежно-оранжевым закатным светом, похожим на свет угольков из русской печи. Нина Ивановна прикрыла хлеб полотенцем, погладила его как что-то дорогое и прошептала снова: - Вот тебе и хлебушек. Недаром говорят: хлеб – всему голова… Счастья вам, мои детушки… Автор: Елена Шаламонова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

Нет, Галя ни в чём не была виновата. Она хотела как лучше. Борис Гале никогда не нравился, она считала, что Алина достойна лучшего. С Борисом Алина познакомилась в аспирантуре. Он преподавал философию, носил обеды в контейнере, а пуговицы на его костюме вечно висели на одной ниточке. Однажды на пару она взяла с собой нитки и иголку и предложила: -Борис Владимирович, давайте пиджак, я вам пуговицы пришью. Он покраснел как мальчишка. С этого и начался их роман. -Он же старый! – кривила нос Галя. – И некрасивый! Зачем тебе такой? Хочешь, я тебя с Павликом познакомлю? У него своя автомойка, в спортзале каждый день – за таким точно как за каменной стеной… Галя вечно мечтала с кем-то её познакомить. Алина же влюбилась в Бориса раз и навсегда. И всё было в их браке хорошо, кроме того, что детей у них не было. Первые годы Алина не сильно напрягалась – надо было окончить аспирантуру, написать диссертацию. Защитившись, она взялась за дело: прошла всех врачей, два года лечилась, пока один из них не сказал, что нужно проверить мужа. И оказалось, что Борис бесплоден. Они не сдались сразу: было четыре года бесконечных лечений, тестов на овуляцию, два протокола ЭКО. И Алина бы не сдалась, она уже готовилась к третьему протоколу, когда Борис сказал: -Малыш, хватит. Ты знаешь, у меня работа, я не могу всё время отпрашиваться, переносить лекции. Тебе что, мало нас двоих? По-моему, нам хорошо и так. Алине не было хорошо. Мысли о ребёнке стали такими навязчивыми, что она везде видела детей, беременных, лучащихся счастьем. Но Борис этого не понимал: его голова всегда была забита лекциями, книжками, студентами и совсем немного Алиной. Она вышла из дома, чтобы немного успокоиться и придумать план, как уговорить Бориса на новый протокол. Солнце светило так назойливо, что это раздражало Алину. Оно не имело права светить, когда внутри у неё была сплошная, непроглядная ночь. Но город тоже подключился к игре: им было всё равно, что сейчас чувствует Алина. Прямо у входа в парк на неё налетела коляска. Её толкала юная, сияющая девушка. Из коляски выглядывал пухлый карапуз в смешной шапке и сосредоточенно жевал собственный кулак. Алина инстинктивно отпрыгнула, сердце ёкнуло, будто получило удар током. Она ускорила шаг, но тут взгляд упал на беременную девушку, сидящую на скамейке в парке. Девушка положила руки на огромный, туго натянутый живот и улыбалась чему-то своему, тайному. Алина почувствовала физическую боль внизу живота, пустую, ноющую. Ей вдруг дико захотелось подойти и прикоснуться к тому животу, поймать эту волшебную вибрацию жизни. Она опустила голову и прошла мимо. Дальше – больше. Детская площадка гремела, как адский оркестр. Визг, смех, крики: «Мама, смотри!». Мамы, такие разные – уставшие, счастливые, строгие – стояли рядом. Они были в своём клубе, в котором у Алии не было и никогда не будет места. Алина чувствовала себя прозрачной. Все смотрят сквозь неё, не замечая её боли. Она – призрак в мире живых. В кафе, куда она зашла спрятаться, за соседним столиком молодая пара укачивала младенца. Он заплакал, и мать с нежностью взяла его на руки. Алина смотрела, не в силах отвести глаз. Её собственные руки никогда не узнают этой тяжести, никто не будет успокаиваться в её руках, там мило причмокивая губками. Она выскочила из кафе, почти бегом. Хотелось плакать, но слёзы застряли где-то глубоко внутри, образуя горький комок безысходности. Возле магазина игрушек она остановилась как вкопанная. В витрине сидел огромный плюшевый мишка. И Алина представила, как она дарит его своему сыну или дочке на Новый год. Как зажигает гирлянду, а Борис читает сказку. Картина была такой яркой, такой реальной, что у неё перехватило дыхание. И тут её накрыло. Волна горя, злости, зависти и бесконечной, вселенской тоски. Она прислонилась к холодной стене дома, закрыла глаза и, наконец, разрешила себе плакать. Тихо, безудержно. Она плакала по детям, которые не родились. По надеждам, которые рассыпались в прах. По Борису, которому было всё равно на её горе. Она чувствовала себя самой одинокой женщиной на всей планете. Вселенная бесконечно множила жизнь, она бурлила, цвела и рожала на каждом шагу, а её, Алину, вычеркнули из этого процесса навсегда. Прошло десять минут. А, может, полчаса. Слёзы иссякли, оставив после себя пустоту и тяжесть. Алина вытерла лицо, подняла голову. Мир не изменился. Всё так же бежали по своим делам люди, так же светило солнце, так же смеялся где-то ребёнок. Домой возвращаться не хотелось, и она поехала к Гале. Они пили чай с молоком, дети Гали облепили Алину с двух сторон, но на этот раз ей не было грустно: дети подруги были ей как свои, она была крёстной у старшего, да и младшего любила не меньше. -Приезжай в субботу ко мне на дачу, – предложила Галя. – У золовки день рождения, мы девичник решили устроить. Приезжай, тебе же нужна перезагрузка! Только девочки, шашлык, бассейн и разговоры за жизнь. Никаких мужчин! Алина сопротивлялась: мысль о том, чтобы провести вечер, делая вид перед счастливыми подругами, что всё хорошо, вызывала тошноту. Но Галя была настойчива, и она действительно хотела как лучше. Дача Гали была роскошной – не старый домик с грядками, а современный коттедж с панорамными окнами, выходящими к реке. И девичник действительно начался как положено: подруги, большинство из которых уже были мамами, вели задушевные разговоры. Алина пыталась расслабиться, но каждое обсуждение садика, уроков и родительских чатов било её по больному месту. Она чувствовала себя белой вороной, пришельцем с другой планеты. И тогда Галя, видя её отрешённость, с хитрой улыбкой подсела к ней. -Слушай, есть один человек. Он тут рядом живёт. Вова. Бизнесмен, в разводе, сын с бывшей остался. Не хочешь просто познакомиться, пообщаться? Он не против нового знакомства. -Галя, нет! – сразу же запротестовала Алина. – Я не для этого сюда приехала. И вообще... -Да ладно тебе! Никто ни к чему не обязывает! Просто пофлиртуешь, самооценку поднимешь. Борис твой как дед ходит, а тебе же нужно внимание мужчины! Прежде чем Алина успела что-то возразить, Галя уже куда-то исчезла, а через пятнадцать минут на террасе появился он. Вова. Высокий, уверенный в себе, с дорогими часами на запястье и насмешливым взглядом. Он был полной противоположностью Борису – молодой, опрятный, уверенный в себе. Галя ловко всех распихала по углам, оставив их одних. Вова оказался приятным собеседником. Он не лез в душу, говорил легко, шутил. И смотрел на Алину с нескрываемым интересом. Это льстило: она и забыла, каково это – внимание мужчин. Они разговаривали, смеялись. Он налил ей вина. Она позволила себе расслабиться. Он рассказывал о своём сыне, и в его глазах светилась такая безусловная любовь, что у Алины сжалось сердце. Даже этот мужчина, такой земной и настоящий, был частью того мира, в котором ей не было места. Вова пересел ближе. Их колени почти соприкасались. Он сказал какой-то комплимент, и Алина засмеялась, запрокинув голову. В этот момент она поймала себя на мысли: а что, если? Один шаг. Одна ночь. И тогда произойдёт то, о чём она так мечтает, раз с Борисом не получается… Мысль была предательской и оттого ещё более сладкой. Она позволила себе представить это хотя бы на секунду. Но тут её взгляд упал на телефон. На заставке – фото с Борисом, сделанное ещё во время их первой, полной надежд попытки ЭКО. Они тогда были так близки, казалось, даже дышат в унисон. Ледяная волна стыда накатила на неё. Что она делает? Сидит здесь, флиртует с незнакомым мужчиной, пока её муж, лучший, самый честный и любящий человек в её жизни, ждёт её дома? -Извините, мне пора, – резко сказала она, поднимаясь с дивана. Вова удивлённо поднял бровь, но не стал удерживать. Галя хлопала глазами, пытаясь понять, что случилось. Но Алина уже мчалась к такси, вызванному через приложение, с одним желанием – быстрее оказаться дома. С Борисом. В квартире было тихо. Борис спал. Она легла рядом, стараясь не шелохнуться, чувствуя себя самой последней дрянью. Она не сделала ничего, но одна мысль о возможной измене казалась ей предательством. Наутро Борис был молчалив. Она пыталась шутить, рассказывала про «девичник», опуская, конечно, присутствие Вовы. Он кивал, но не смотрел ей в глаза. А потом он взял телефон и надолго ушёл в ванную. Когда вышел, лицо его было серым, безжизненным. -Что случилось? – испуганно спросила Алина. Он молча протянул ей телефон. На открытой странице Гали в соцсети был весёлый коллаж с «девичника». Фото у бассейна, с бокалами... И видео. Короткое, снятое из окна дома. На нём была запечатлена терраса. Она и Вова. Сидят близко-близко. Он что-то говорит, она смеётся, запрокинув голову, и касается его руки. Кадр был вырван из контекста, но выглядел так, будто между ними – полная идиллия и взаимный интерес. У Алины похолодело внутри. -Это не то, что ты думаешь! Это сосед Гали, она его позвала, я даже не знала! Мы просто разговаривали, я... -Ты меня предала, – тихо сказал он. -Нет! Ты что? Я же ничего не сделала! Мы просто разговаривали! У меня с ним ничего не было! Она повторяла это снова и снова. А он злился. И потом она совершила ещё одну ошибку. -Я просто хотела отдохнуть. Отвлечься. Это из-за тебя у нас нет детей, это ты во всём виноват! Борис побледнел, отстранился, словно она его ударила. А потом принялся собирать чемодан. -Что ты делаешь? Алину переполняла паника. -Я ухожу, – глухо ответил он. До последнего Алина не верила, что он это сделает. Но когда дверь закрылась, и Алина осталась стоять посреди комнаты, она поняла – это всё по-настоящему. Борис ушёл от неё, дав ей шанс начать новую жизнь. В которой Алина сможет родить ребёнка. Но от другого мужчины. Тишина в квартире была оглушающей. Алина больше не плакала. Она сидела на полу в гостиной, обняв колени, и смотрела в одну точку. Каждый звук с улицы – смех, голоса, сигнал машины – казался насмешкой. Мир жил своей жизнью, а её мир рухнул окончательно. В дверь позвонили. Сначала робко, потом настойчивее. Алина не хотела никого видеть. Может, это Галя, которая наконец-то поняла, что натворила? Пусть уезжает, это она во всём виновата! Но звонок не умолкал. Алина с трудом поднялась и, пошатываясь, подошла к двери. В глазке была видна бледная, испуганная девичья физиономия. Люба, соседка снизу. Алина открыла. Люба стояла, переминаясь с ноги на ногу, её пальцы теребили край кофты. Она смотрела куда-то мимо Алины. -Бориса нет? – прошептала она. -Нет, – голос Алины прозвучал хрипло, словно чужой. – Его не будет сегодня. -Кран у нас плохой. Течёт. Очень. Бабушка кричит. Люба говорила обрывочно, с трудом подбирая слова. Алина вздохнула. Борис всегда им помогал: то лампочку вкрутить, то счётчики посмотреть. Он был для них единственной связью с адекватным миром. Теперь это была её обязанность. Делать что-то, хоть что-то, чтобы не сойти с ума. -Иди, я сейчас приду. Квартира соседок встретила её запахом лекарств и чего-то прокисшего. Бабушка Любы, Анна Ивановна, сидела в кресле и что-то бессвязно бормотала, уставившись в стену. На кухне из-под смесителя на пол била струя воды. Люба в растерянности стояла рядом и пыталась подставить тряпку. Алина, недолго думая, перекрыла воду под раковиной. Потом нашла номер в своём телефоне и вызвала сантехника. Пока ждала, пыталась навести минимальный порядок, убирая хлам. Она с ужасом думала, как эти двое, – полоумная старуха и девушка с явными особенностями, – вообще выживают. Люба ходила за ней по пятам, как тень. Алина вдруг заметила, что на девушке старый, растянутый свитер, из-под которого странно выпирает живот. Слишком большой, несоразмерный для её худенькой фигуры. -Люб, ты не болеешь? – спросила Алина, отложив тряпку. – Живот-то у тебя какой-то... Люба остановилась и положила ладони на живот с каким-то странным, отрешённым выражением лица. -Там кто-то есть, – тихо и без интонации сказала она. – Он шевелится. Иногда больно. Холодок пробежал по спине Алины. Она пристально посмотрела на Любу. Та смотрела на свой живот с любопытством, как на посторонний объект. -Как давно? – голос Алины прозвучал слишком резко. Люба пожала плечами. -Давно. Бабушка говорит, что я толстая. И что надо меньше жрать. В голове у Алины всё сложилось в ужасающую картину. Неадекватная бабушка. Девушка с особенностями, не способная понять, что с ней происходит. И растущий живот. -Одевайся, – резко сказала Алина, хватая свою сумку. – Сейчас же одевайся. Мы едем к врачу. Люба послушно натянула пальто. Бабушка что-то крикнула им вслед из комнаты, но Алина уже выводила девушку из квартиры. Даже в платной больнице врач сначала попытался отмахнуться: «Вы кто? Мать? Сестра? Нет? Тогда у вас нет никаких прав!». Но Алина была полна такой решимостью, что врач сдался и разрешил ей быть рядом с шестнадцатилетней Любой. Узист, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, водила датчиком по животу Любы. Экран был повёрнут к Алине. И она увидела это. Размытый чёрно-белый силуэт. Голову, ручку, крохотное бьющееся сердечко. Алина не могла оторвать глаз от экрана. От этого маленького, живого человечка внутри ничего не понимающей Любы. Это была не картинка из интернета, не чужая история. Это было здесь и сейчас. Она чувствовала не боль и не зависть. Она чувствовала шок, дикий, всепоглощающий ужас за этого ребёнка и щемящую, невыносимую нежность. -Седьмой месяц беременности, – заключил врач после УЗИ. – Угроза преждевременных родов. Врачи засуетились, заполняя бумаги, задавая вопросы, на которые Люба не могла ответить. Вызвали соцработницу. Алина стояла в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Внутри неё бушевала буря. Слёз не было. Было какое-то новое, неизведанное чувство. Острое, как лезвие, и ясное. Она обернулась и посмотрела на дверь палаты, где теперь находилась Люба. И поняла, что не может просто уйти. Не может оставить их – эту беспомощную девочку и её нерожденного ребёнка – на произвол судьбы, больницы и равнодушных соцслужб. Её собственное горе, её сломанная жизнь, уход Бориса – всё это вдруг отошло на второй план, стало далёким и призрачным. Здесь и сейчас была другая, настоящая трагедия. И другая, настоящая жизнь. Она достала телефон. Пальцы сами нашли номер Бориса. Она набрала сообщение, не думая, почти на автомате: «Прости. Я была неправа. Но сейчас мне очень нужна твоя помощь. Речь не обо мне. Речь о Любе, соседке. Она беременна». Алина отправила сообщение и, глубоко вздохнув, расправила плечи. Впервые за долгие месяцы у неё появилась цель. Не призрачная надежда на чудо, а конкретная задача. Сообщение ушло в пустоту. Алина почти не надеялась на ответ. Стоя у окна в больничном коридоре, она смотрела на темнеющий город и чувствовала, как внутри всё замирает от ожидания и страха. Страха, что он не приедет. Что его боль и обида сильнее всего. Но через сорок минут знакомый силуэт появился в конце длинного, пропахшего антисептиком коридора. Борис. Он шёл медленно, руки в карманах старого пальто, которое она так часто зашивала. Он выглядел уставшим, постаревшим за несколько часов. Они остановились друг напротив друга, не решаясь заговорить первыми. Тишина между ними была густой, болезненной. -Что случилось? – наконец спросил он глухо. Алина, запинаясь, путаясь в словах, начала объяснять. Про сорванный кран, про Любу, про её большой живот и отрешённые слова «там кто-то есть». Она говорила про бабушку, про УЗИ и полное непонимание девушкой того, что с ней происходит. Борис слушал, не перебивая. Его лицо постепенно менялось – от настороженности и обиды к изумлению, которое некоторое время назад почувствовала и она сама. - Господи, – прошептал он, проводя рукой по лицу. – Бедная девочка. Как это вообще... Кто? -Не знаю. И, скорее всего, мы никогда не узнаем. Соцработница уже тут была, задавала вопросы. Люба не понимает, о чём её спрашивают. Она просто повторяет, что «там кто-то шевелится». Они помолчали, обдумывая чудовищность ситуации. -У неё заберут ребёнка, – тихо сказала Алина. – Бабушка не в себе. Люба не отдаст отчёт в том, что происходит. Ребёнка заберут в детдом сразу после родов. Сразу. Она посмотрела на Бориса, и в её глазах стоял немой вопрос. Призыв. Мольба. -Мы должны помочь ей, – сказал Борис, и в его голосе прозвучала знакомая Алине твёрдость. Та самая, с которой он мог часами объяснять студентам сложнейшие философские концепции. Концепции добра и зла. Теперь это была не теория. – Хотя бы просто быть рядом. Чтобы её не запугали, не сломали эти... Алина кивнула, с облегчением чувствуя, что они снова по одну сторону баррикады. Пусть и в чужой битве за жизнь. -Я договорилась, что мы заберём её к себе после выписки. Ненадолго. Пока соцслужбы решают судьбу бабушки, оформим временную опеку. Борис кивнул. -Да, конечно. Мы можем это сделать. Наступила неловкая пауза. Самый страшный, невысказанный вопрос повис в воздухе между ними. Он висел в их украдкой брошенных взглядах на дверь палаты, где спала Люба. В том, как они избегали смотреть друг на друга. Но ни он, ни она не решались произнести это вслух. Слишком свежа была их собственная рана. Слишком горьким был опыт двух проваленных ЭКО. Слишком болезненным было недоверие и предательство, случившееся несколько часов назад. Предложить усыновить этого ребёнка – значило снова открыть ту яму отчаяния, из которой они только начали выбираться. Значило рискнуть получить отказ друг от друга. Слишком было страшно. -Я пойду, поговорю с врачами, – сдавленно сказал Борис, отводя взгляд. -Да, давай, – поспешно согласилась Алина. – Я тут посижу, подожду. Он ушёл, и Алина закрыла глаза. Она представила крохотное личико на экране УЗИ. Представила, как держит на руках этот тёплый, беспомощный комочек. Ту самую жизнь, о которой она так отчаянно мечтала. И она знала, что Борис, там, у стойки администратора, думает о том же. Но их молчание было хрупким мостом над пропастью их общего горя. Перейти его боялись они оба. Новость о том, что Алина и Борис взяли под опеку Любу и готовятся к рождению ребёнка, разлетелась быстро. И первой, разумеется, примчалась Галя. Она ворвалась в квартиру, как ураган, пахнущий дорогими духами и уверенностью в собственной правоте. -Алина, ты с ума сошла? Люба, сидевшая на диване, вздрогнула и съёжилась. Алина знаком показала Гале замолчать и вышла за ней в коридор, прикрыв дверь. -Ты о чём? – устало спросила Алина. -О чём? О том, что ты подписываешься на пожизненную кабалу! – Галя почти не сдерживала голос, её глаза блестели от возмущения. – Ты что, совсем не понимаешь? Посмотри на мать! Она же больная! А кто отец, ты знаешь? Какие гены будут у этого ребёнка? Какая психика? Ты же хотела родить своего, здорового, а не за чужими дефективными детьми ухаживать! Слова били по больным местам, попадая точно в цель. Все страхи, которые Алина гнала от себя тёмными ночами, все ужасающие «а вдруг» были высказаны вслух с жестокой, дружеской прямотой. -Галя, помолчи, – резко сказала Алина. – Ребёнок ещё не родился. Никто ничего не знает. -Да все всё знают! – фыркнула Галя. – Я тебе как подруга говорю: одумайся. Сдай эту дуру в психушку, пусть её ребёнок идёт в систему. Ты свою жизнь сломаешь. И Бориса своего добьёшь. Вы и так еле держитесь, а тут на вас такого навесят... Ты представляешь, если он родится больным? Инвалидом? Вы всю жизнь на лекарства и врачей потратите! Никакой личной жизни! Никаких путешествий! Одна сплошная больница и уход до гробовой доски! Она говорила то, что думала любая «здравая» женщина на её месте. Галя искренне верила, что спасает подругу от катастрофы. Алина слушала и смотрела на знакомые черты лица Гали, на её ухоженные руки с идеальным маникюром. Руки, которые качали здоровых, желанных детей. И вдруг она осознала, какая огромная пропасть между ними. -Ты закончила? – тихо спросила Алина. -Да я ещё не начинала! Алина, послушай меня... -Нет, ты послушай меня, – голос Алины окреп, в нём появилась сталь, которой не было очень давно. – Этот ребёнок ни в чём не виноват. Его мать – не «дура», а жертва. И я не собираюсь «сдавать» её. И тем более – отказываться от малыша, если ему понадобится помощь. -Но ты же сама хотела... -Я сама ничего не решаю! – Алина повысила голос. – Жизнь дала нам знак. Шанс. Не на «здорового» или «больного». Шанс – просто помочь. Быть там, где мы нужны. И я не знаю, что будет дальше. Но бежать от этого только из-за страха – это не по-человечески. Галя смотрела на неё с недоумением, как на ненормальную. -Ты идеализируешь. Ты не представляешь, каково это... -Я представляю куда лучше, чем ты думаешь! – вдруг крикнула Алина, и в её глазах блеснули слёзы. – Я представляю, каково это – годами ждать любого ребёнка. Здорового, больного, своего, чужого – какая разница! Просто, чтобы он был! И чтобы его можно было любить! Она отдышалась, вытирая ладонью мокрые щёки. -Уходи, Галя. И пожалуйста, не приходи с такими разговорами. Ты хочешь лучшего для меня? Так вот: моё лучшее – вот за этой дверью. И я не позволю тебе их оскорблять. Если понадобиться выбирать между тобой и ими, я выбираю их. Галя побледнела. Она что-то хотела сказать, но передумала, резко развернулась и ушла, громко хлопнув дверью. Алина прислонилась к стене, дрожа всем телом. Она слышала, как в гостиной скрипнул диван. Вошла Люба. Она подошла к Алине и молча, очень осторожно, обняла её. Её объятия были неловкими, деревянными, но в них была вся искренность, на которую она была способна. -Не плачь, – прошептала Люба, глядя куда-то в сторону. – Он будет хороший. Я знаю. И в этот момент Алина поняла, что сделала правильный выбор. Неважно, что решит Борис. Неважно, что скажут другие. Она уже не сможет пойти назад. Это её шанс на материнство, каким бы трудным и странным он ни был. Роды начались внезапно. Люба, не понимая, что происходит, забилась в угол от дикой боли. Скорая мчалась по ночному городу, а Алина, сжимая её холодную руку, шептала: «Всё будет хорошо, держись, всё будет хорошо». Она говорила это и Любе, и себе, и тому крошечному малышу, который решил прийти в этот мир слишком рано. Но что-то пошло не так. Врачи в приёмном покое сменили деловую суетливость на молчаливую озабоченность. Давление Любы падало. Сердцебиение ребёнка стало замедляться. Алину и Бориса оттеснили в сторону, загородив от них носилки белой стеной халатов. Последнее, что увидела Алина – это испуганный, совершенно потерянный взгляд Любы, полный животного ужаса. Они ждали в коридоре. Часы тянулись мучительно долго. Потом вышел врач – молодой, уставший, с потухшим взглядом. -Ребёнка спасли. Мальчик. Недоношенный, но будем бороться, – он сделал паузу, и Алина сердцем почувствовала страшное «но». – Мать... К сожалению, не смогли. Отслойка, массивная кровопотеря... Алина не слышала остального. Мир сузился до точки. Вина накатила на неё такая чудовищная, такая удушающая, что она физически согнулась пополам. Это она захотела себе этого ребёнка. Это она, такая умная, решила всё за неё. И теперь девочки не стало. Словно она, Алина, стала косвенной причиной её смерти. Воровкой, укравшей жизнь ради исполнения своей мечты. Она не помнила, как они добрались домой. Как прошли дни до похорон. Она была как робот, движимая лишь стыдом и отчаянием. Она боялась смотреть на Бориса, боялась увидеть в его глазах тот же укор. Он нашёл её сидящей на полу в детской, которую они уже начали потихоньку готовить. Она сжалась в комок и беззвучно раскачивалась. -Я её убила, – выдохнула она, не глядя на него. – Я так хотела этого ребёнка, что забрала его ценой её жизни. Борис молча опустился рядом на колени. Он не стал сразу обнимать её, отрицать её слова. Он просто сидел рядом, дыша с ней в одном ритме. -Нет, – сказал он наконец тихо. Его голос был глухим, но твёрдым. – Ты подарила ей последние недели заботы. Ты была с ней до конца. Без тебя она могла умереть одна в той квартире, и никто бы не узнал. И ребёнок бы погиб вместе с ней. Ты спасла малыша. Да, её судьба была такой. Горькой и короткой. Так должно было случиться. В его словах не было пафоса, было лишь простое, философское принятие неизбежного. То самое, которое он всегда пытался донести до студентов. Жизнь. Смерть. Случайность. Закономерность. Он обнял её, и Алина впервые за эти дни разрыдалась. Не от вины, а от горя. По Любе. По их несбывшимся мечтам. По той жестокой цене, которую потребовала судьба за дарование новой жизни. Они усыновили мальчика. Назвали его Львом – в память о Любе, сильной и беззащитной одновременно. Иллюзии развеялись очень быстро. Первые месяцы были адом. Лев был слабым, часто плакал, плохо спал. Алина выматывалась до предела. Не было никакого прекрасного материнского счастья – была лишь бесконечная усталость, страх сделать что-то не так, осознание колоссальной ответственности. Иногда ночью, вставая к кроватке, она ловила себя на мысли: а что, если мальчик чувствует, что Алина ему не мать, и поэтому столько плачет? И чувство вины возвращалось к ней. Однажды, когда Лев снова заходился в плаче, а у Алины не осталось сил его успокоить, в дверь позвонили. На пороге стояла Галя. В руках она держала сумку-холодильник и огромную коробку с памперсами. -Пришла тебя спасать, – буркнула она, не глядя в глаза. Алина, с растрёпанными волосами, в растянутой футболке, с плачущим ребёнком на руках, молча отступила, пропуская её внутрь. Галя, не теряя времени, скинула куртку, вымыла руки и просто забрала Льва у Алины. -Иди, поешь. Я тебе котлет принесла с пюрешкой, ты же любишь. Душ прими, а то на бомжиху похожа. И Алина, не в силах сопротивляться, послушалась. Она стояла под горячими струями воды и плакала – уже не от отчаяния, а от облегчения. Оттого, что она не одна. С тех пор Галя стала частой гостьей. Она не лезла с советами, не говорила «я же предупреждала». Она просто помогала. Привозила еду, сидела с Лёвой, чтобы Алина могла поспать хоть пару часов, делилась историями про своих детей. Однажды, глядя, как Галя ловко пеленает Льва, Алина тихо сказала: -Прости меня. Я была слишком резкой с тобой тогда. -Да ладно, – отмахнулась Галя. – Я тоже. Я думала, что знаю, как будет лучше. А лучше – это просто быть рядом. Вот и всё. Они помолчали. -Страшно? – спросила Галя, кивая на заснувшего наконец Льва. -Ужасно, – честно призналась Алина. -Нормально. Это навсегда, – улыбнулась Галя. – Но оно того стоит. Алина подошла к кроватке. Лев во сне пошевелил губками. Он был недоношенным, слабеньким, его будущее было туманным. Но он был её. Не по крови, а по той цене, что была за него заплачена. И по той бесконечной любви, которая рождалась в сердце через усталость, страх и сомнения. Она положила ладонь ему на спинку, чувствуя под пальцами частое, живое биение сердца. Её сына. Их с Борисом Льва. Прошло полгода, и Алина, наконец, почувствовала почву под ногами. Режим дня более-менее наладился, Лев стал крепче, меньше плакал и однажды даже подарил ей первую, беззубую и самую прекрасную улыбку. Борис читал ему вслух труды философов вместо колыбельных, и Лев заслушивался, увлечённо размахивая ручками. Казалось, жизнь вошла в долгожданное, пусть и непростое, русло. Но тут своё слово решила сказать судьба. Сначала Алина списала всё на усталость. Головокружение, дикая усталость к обеду – ну конечно, с малышом на руках это норма. Потом добавились головные боли, такие сильные, что темнело в глазах. Она глушила их таблетками, боясь признаться даже себе, что что-то не так. Страх рос с каждым днём, тихий и удушающий. Он шептал ей по ночам, когда она не могла уснуть: «Это расплата. Ты забрала чужого ребёнка, и теперь твоё тело мстит тебе. Это карма». Она смотрела на Любины фото, которые бережно хранила, и ей казалось, что снимки смотрят на неё с укором. Она скрывала своё состояние ото всех. От Бориса, чтобы не пугать его. От Гали, чтобы не слышать новых «я же предупреждала». Но однажды, перекладывая Льва в кроватку, мир поплыл перед глазами, и она, теряя сознание, едва успела опустить его на матрасик, чтобы он не упал. Очнулась она на полу под испуганный плач сына. И страх за ребёнка пересилил суеверный ужас. Врач в поликлинике, милая женщина лет пятидесяти, выслушала её жалобы с внимательным видом. -Стресс, недосып, – заключила она и уже собиралась выписывать направления на стандартные анализы, но вдруг остановилась, посмотрев на Алину пристальнее. – Месячные регулярные? Алина замерла. Она сбилась со счёта. С рождением Льва все её собственные циклы перестали существовать. -Я не знаю. В последнее время не обращала внимания. -Сделайте тест, – мягко сказала врач. – На всякий случай. Просто чтобы исключить. А потом уже остальное будем смотреть. Алина купила тест в первой же аптеке. Это же абсурд. Они годами пытались забеременеть, два ЭКО... Борис не может иметь детей, нет, это невозможно. Это просто смешно. Она сделала его дома, под пронзительный аккомпанемент плача Льва, даже толком не надеясь ни на что. Поставила на край раковины и побежала укачивать сына. Через десять минут, уложив его, она вернулась в ванную, чтобы выбросить очередную бесполезную вещь. И застыла. Две полоски. Яркие, чёткие, не оставляющие никаких сомнений. Она не поверила глазам. Схватила коробку, прочла инструкцию ещё раз. Потом другой тест. Результат тот же. Она медленно сползла по стене на пол и сидела так, не в силах пошевелиться, сжимая в дрожащих пальцах оба теста. В голове не было мыслей. Был только гул. А потом – тихая, нарастающая, всё сметающая на своём пути волна. Не радости. Нет. Сначала – шока. Потом – дикого, животного облегчения. Это не болезнь. Не расплата. Не карма. Это – жизнь. Её собственная, такая неожиданная, такая невозможная жизнь. Слёзы хлынули сами собой – тихие, очищающие. Она смеялась и плакала одновременно, прижимая тесты к груди. Все её страхи, вся вина – всё это оказалось просто туманом, который развеялся перед лицом этого простого, чудесного факта. Когда Борис вернулся с работы, она встретила его у двери. Не говоря ни слова, она протянула ему заветные полоски. Он смотрел на них минуту, другую, его умный, философский мозг отказывался воспринимать очевидное. Потом он поднял на неё глаза, и в них она увидела то же самое потрясение, ту же надежду, тот же восторг, что бушевал в ней самой. -Но... как? – прошептал он. -Не знаю, – честно ответила Алина, и улыбка разрывала её лицо. – Просто чудо. Он обнял её, и они стояли так посреди прихожей, качаясь от счастья, а из комнаты доносилось сопение их первенца, Льва. Их сына, который привёл за собой другую, долгожданную жизнь. И Алина поняла. Не было никакой расплаты. Была лишь странная, извилистая, неподвластная пониманию дорога, которая привела их именно сюда. К этому дому. К этой семье. К этому счастью, которое оказалось гораздо больше и сложнее, чем она когда-либо могла представить. Автор: Здравствуй, грусть! Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Лёня «откопал» на балконе рюкзак и бросил жене. – Собирай, чего там надо. Да много не набирай, на один день едем… Вера обрадовалась, что муж берет ее в тайгу и принялась за дело. Помимо вещей, надо еще и еду взять. Но сначала приготовить, хотя бы той же колбаски порезать, или курочку отварить, на природе всё влёт уходит - это она еще из молодости помнит. Вера любила природу. И тайгу любила. А тут такой случай выдался: организация, в которой работал ее муж Леонид, выделила два автобуса для поездки за ягодой, как раз брусника пошла. И Леонид записался, думал, один поедет. Но жена загорелась поездкой и «прицепилась», как обычно говорит, Леонид. К тому же на работе сказали, что можно жён, мужей брать. - Лёня, а твой фонарик взять? - Кому там светить будешь? На день же едем. - Лёня, я тебе свитер теплый возьму… - Зачем? Лето же… вот ты, тетёха, не соображаешь. - Лёня, ну я всё уложила, глянь, может чего еще надо. Выехали ровно в восемь утра, когда солнце еще не поднялось высоко, и не успело разгорячить город, нагреть асфальт. Вырвались на степной простор, и вдалеке уже синеют Саяны. В обоих автобусах все места заняты. Кто-то еще не до конца проснулся и, прикрыв глаза, пытается доспать. Вообще, такие поездки в восьмидесятых годах – не редкость. И если профком не ленится, хорошо работает, то выехать на сбор ягод – дело полезное. У Лёни на работе профком активный, да и начальник цеха Сан Саныч – человек, не равнодушный к природе. Привыкнув командовать, и здесь взял на себя роль главного. Через три часа были на месте. - Значит так, - зычным голосом крикнул Сан Саныч, когда народ высадился из автобусов и стал разминать затекшие от поездки ноги и занемевшее тело, - сейчас перекус, ну или обед, кто как пожелает. Потом дружно рвем ягоду… - Ее найти еще надо, - крикнула контролер ОТК Галина Петровна. - Вон, видите - в гору идти, вот там ягода… - Откуда знаешь, Саныч? - Так я сначала разведал, а потом вас сюда привезли. - Ой, не было такого, Сан Саныч. - Ну, не было. Зато чутье есть. - Ну, чё стоишь, разбирай рюкзак, - распорядился Лёня и уселся на траву. - Погоди, Лёнечка, я постелю, - засуетилась Вера. Соорудили общий стол, тянущийся на несколько метров, и уселись на траву, оглядываясь по сторонам. День выдался теплый, пахло разнотравьем, и горы, казалось, вот они – рукой подать. - А воздух тут какой, - сказала соседка Веры, что справа от нее, - голова кружится. - Кислород, понимаешь, ли – поддакнул водитель. Вскоре, взяв торбы или ведра – у кого, что есть, потянулись ягодники, чтобы успеть набрать, сколько получится, и чтобы пустыми домой не ехать. - Не разбредаться! – Гаркнул Сан Саныч. - И далеко не ходить – тут и мишки бродят. - Ой, мамочки, я боюсь медведей, - ахнула Вера. - Да он тебя не тронет, - рассмеялся Леонид - Тронет или нет, а лучше уж не встречаться нам. – С опаской сказала Вера. В обед стало еще жарче. Но народ терпеливо наклонялся, собирая таежные дары. Ведра наполнялись медленно, и спины уже устали, ногам тяжело и в глазах рябит – ягода уже чудится. Счастливчики вернулись к автобусу, и с любовью смотрели на ведерки с ягодой. Пыхтя и вытирая пот, вернулся Саныч. Его жена Люба плелась следом, держа в руках маленькое ведерко. И другие стали возвращаться. - Подтянись! - Крикнул Саныч. - Ёлы-палы, - на работе командует и тут за начальника, - ворчал Леонид, еле срывая ягоду, от которой уже в глазах рябило. А Вера, наоборот, шустро работала руками, представляя, что по баночке детям даст и себе хватит. - Лёня, а там малина! Я хоть маленько нарву. - Ага, заблудишься… - Я мигом. К автобусу Степановы пришли последними. Народ, устав и проголодавшись, выложил остальные припасы, желая подкрепиться перед дорогой. Погода вдруг быстро сменилась, и после горячего солнца налетели тучи, повеяло прохладой, и захотелось потеплее одеться. Леонид почувствовал зябкость. - Лёня, на вот, свитер, надень, - предложила Вера. - Леонид увидел, как чудесным образом появился свитер, от которого он отказался дома. Заметив вопрос в глазах мужа, Вера ответила: - Я все-таки прихватила его. - Вечер уже, ехать надо, хоть бы к ночи успеть, - напомнил Саныч. - А давайте еще побудем, - просили женщины. Устав от конторы, от бумаг, от цехов и вообще от работы, - это место казалось им райским уголком. Народ нехотя потянулся к автобусам. Приняв для настроения, расслабились и, забросив вещи, заставив весь проход ведрами, торбами, рюкзаками, стали рассаживаться. Леонид, уже прилично навеселе, сел вместе с напарником на заднее сиденье. - А где твоя? – спросил Володька. - А-аа, там, - Лёня показал на передние сиденья, где виднелись волнистые волосы русого цвета, - вон она, кудрявая, - сказал Лёня. На глаза ему попался рюкзак и ведро с ягодой, и он одобрительно хмыкнул, увидев собственную поклажу. - Ну, что все? – спросил Саныч. - Поехали, поздно уже, - попросили женщины. Автобусы, с уставшими ягодниками, тронулись в обратный путь. Ползли сначала по узкой дороге, местами с подсохшими лужами, и радовались, что дождя нет и что можно проехать. Добравшись до асфальтовой, а это километров семь будет, Леонид разговорился и не умолкал ни на минуту. Стало жарко, и он стянул свитер, хотел уложить в рюкзак, но тот был полным. - Верка, ёлы-палы, возьми свитер, все равно сидишь – ничего не делаешь, - пробормотал Лёня. – Погоди, Володя, я счас свитер отнесу своей, - и он пошел по проходу вперед. Ориентир – русые волнистые волосы. Но вместо Веры сидела бухгалтер материальной группы Наталья Ивановна. - А Верка где? – спросил он, оглядывая автобус. - Степанов, ты чего? Оглядись хорошо, где-то рядом. Леонид осмотрел весь салон, Веры не было. - Может в том в автобусе? - спросил водитель. – Сейчас остановимся, загляни. - Чё, жену потерял? – засмеялась Наталья Ивановна. – Да не бойся, наверное, в тот автобус села. - Вот, бабы, вечно вы всё путаете, - Леонид тихо выругался, - слышь, Серега, тормозни, пусть сюда пересаживается. Автобусы остановились. – Ну, иди, веди сюда жену, - сказал водитель. - Степанов, чего потерял? – спросил Саныч, важно восседая на первом сиденье. - Верка моя тут… пусть переходит в наш автобус. - Лёня, ты чего? Нет здесь твоей жены, - сказала кассир Антонина Захаровна – С тобой должна быть. - Мать честная, как это нет? а где она? - Степанов, что случилось? – спросил Саныч. - Жена потерялась, нет нигде. - Как это потерялась? С тобой должна быть в одном автобусе… вот вам и ягода-малина… куда смотрел? Спрашивал же: все ли в автобусах? Леонида бросило в жар. – Так это… мы забыли ее что ли? - Значит так, – сказал Саныч, - этот автобус едет в город, а второй автобус возвращается, и я тоже пересаживаюсь в тот автобус, - у нас человек пропал. Народ зашумел, переглядываясь, на лицах появилась тревога. - Как это забыли? – возмутились во втором автобусе, где ехал Леня. – А ты куда смотрел? – спросили его. - А я чё? Колокольчик что ли ей цеплять? - Муж ты, или объелся груш? За женой смотреть надо. Приехав на прежнее место, вышли из автобуса. - Не расходиться, - распорядился Саныч, - мужики, идем со мной. - Ве-еера! – Закричал Леонид, оглядываясь по сторонам. Но в ответ только эхо. Выпитое из Леонида мгновенно выветрилось, и ему стало не по себе. Плотной стеной - кустарники, а дальше тайга, куда и соваться-то не следует. Со всех сторон слышались крики, все звали Веру. Саныч, взяв двух крепких мужиков, пробрался вперед, в гущу. Остановились. – Никаких следов. – Сказал Саныч. - Куда могла женщина деться? Вдруг послышался рев, затрещали кусты. – Медведь, твою маковку! – Заорали мужики, и все опрометью кинулись к автобусу. Народ в автобусе тоже волновался, обсуждая случившееся. Как так получилось, что не заметили пропажу? Это ведь не иголка, это человек. Кто-то винил женщину, а кто-то ворчал на Леонида, который так беспечно плюхнулся на заднее сиденье, не убедившись, что жены рядом нет. - Нет ее здесь. – Сделали вывод. - Надо возвращаться. - Как это возвращаться? А Вера? – у Леонида задрожали губы, когда представил, что жена наткнулась на медведя. - Тут деревня недалеко, как раз по пути, – сказал водитель, - может она там… пошла себе по дороге и зашла в деревню. И в общем-то это правильно. А здесь чего сидеть – медведя что ли ждать? Автобус снова медленно тронулся, и все, кто в нем находился, внимательно смотрели по сторонам – вдруг увидят потерявшуюся женщину. - Вон деревня! – крикнул кто-то. Деревушка. Всего дворов двадцать. Приютилась у подножия горы, почти забытая всеми. А перед деревней, на отшибе, стоял домик. Похожий на сторожку. - Останови. – попросил Саныч. – Леонид вышел вместе с ним. - Сан Саныч, может в милицию? – спросил дрожащим голосом Леонид. - До милиции доехать надо. Надо спросить, может видел кто… Избушка показалась издали жилой. – Кажется, кто-то есть. Леонид, без стука, вошел первый. За столом, при керосинке, сидел худощавый старичок. Его глаза, и без того узкие, еще больше прищурились, вглядываясь в гостя. Но Леонид первым делом увидел Веру. Она сидела, поджав под себя ноги, и ее колени были укрыты старым одеялом. Саныч вошел следом. – Нашлась! – выдохнул он. - Верка, твою маковку, как ты здесь оказалась? – рыкнул Леонид. – Ищем тебя по всей тайге. -Э-эээ, не шуми, - старичок пригрозил пальцем. – Твой муж? – спросил он, указывая на Леонида. - Мой, - Вера встала, готова была кинуться мужу на шею, обрадовалась, что нашли ее. - Сиди еще мал-мал, - он спокойно налил в кружку чай из закопченного чайника, - пей, силы будут. - Вера, а как вы тут? – спросил Саныч. - Ой, я туесок потеряла, рюкзак и ягоду в автобус занесла, а туесок стала искать, чуть отошла в кусты, потом еще чуть дальше. Слышу, автобус поехал, я следом - не успела. - Она виновато посмотрела на Саныча и на мужа. - Пошла по той дороге, что и вы поехали, думала, хватятся – вернутся. А потом медведя увидела, он хоть и далеко был, все равно испугалась. Ну, а тут избушка рядом с деревней... - Садись, - старичок показал на лавку и достал еще две кружки. Саныч и Леонид послушно присели. Старик был из местных, это сразу заметно. Чай был на травах, и как выяснилось, старичок давно травы собирал, у него в избушке их целый склад, и еще под навесом сушатся. - Это моя жена, - сказал Леонид, довольный, что Вера нашлась. - Был твой жена, станет мой, - хихикнул старичок. Леонид округлил и без того удивленные глаза. Саныч насторожился. - Пей, - хозяин избушки пододвинул чай, - еще мал-мал посидим. Хороший у тебя жена, а вот тебя тайга не любит, - старичок указательным пальцем ткнул Леонида в грудь. - Почему? – Леонид совсем опешил. - В тайга пришел – не пей. И не болтай лишнего. Понял? - Понял, - послушно ответил Леонид. - Спасибо, друг, но нам ехать надо, - сказал Саныч, там люди ждут. -Тебе ехать, и тебе ехать, - старик показал на мужчин. – А ей хороший муж найдем. Жену терять нельзя… какой ты муж, если жену потерял? - Прокопий Айдасович, спасибо, что приютили, - сказала Вера, - но мы поедем. А муж у меня хороший, только забывчивый, видно забыл про меня… - А-я-яй, - старик снова погрозил пальцем, - гляди, больше не теряй, береги жену. – Он снова налил заваренный на травах чай, - ну, еще мал-мал, - и подмигнул гостям. Леонид и Саныч вышли от старика ошеломленные. Автобус стоял в метрах ста на обочине, и рядом толпился народ. Увидев всех троих, послышались крики: - Ура-аа! - Простите меня, пожалуйста, я не хотела, - оправдывалась Вера, - подвела я вас, да и сама испугалась. - Подожди, женщина, я твоему мужу пару ласковых скажу. - Саныч повернулся к Леониду: - Вот, между прочим, прав старик, явно мудрый хакас нам попался. Жену терять нельзя. Взял с собой, смотри в оба, отвечаешь головой. - Понял я, всё понял, - Леонид взял Веру за руку. – Всё позади, сейчас домой поедем. *** В городе Вера и Леонид вышли на ближайшей к их дому остановке. Вера хотела взять рюкзак, но Леонид забрал его себе. – Это мужская ноша, - сказал он и подхватил еще и ведро. - Лёня, зачем всё-то? - Не мужик я что ли? Он шел и косился на жену, словно проверяя, рядом ли она. - Ох, и испугалась я, - поделилась Вера своими страхами, когда пришли домой. - Думаешь, я не испугался? – спросил Лёня. – Душа в пятки ушла, когда услышал, как медведь зарычал. Не-еет, теперь никуда не отпущу, привяжу к себе, и вместе будем ходить. И насчет свитера спасибо, ведь, правда, чуть не замерз. Леонид разобрал рюкзак и подсел к Вере на кухне – она ягоду перебирала. - Давай вместе, а то тяжело одной. Жена с удивлением посмотрела на мужа. - Ну, что так смотришь? Думаешь, я этого старика-травника испугался? Вовсе нет... просто, и самом деле, терять тебя не собираюсь. Автор: Татьяна Викторова. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Почтамт был полон запахов дегтя, слежавшихся газет, пыли и мышей. На окнах – полуоткрытые ставенки, сквозь щели сочился солнечный свет. Нюрино лицо казалось черным, а светлые глаза поблескивали в глубоких провалах. Она, отвернувшись к стене, говорила с дочерью тихо, держалась за трубку двумя руками, как за спасение. Потом тихонько опустила трубку на рычаг, застыла, опустив голову. Обратная дорога дальняя, ноги не держали – опустилась на обтянутый дерматином стул. Средь ящиков и кулей показалась пожилая почтальонша Сима, оправила на грудях плюшевую жилетку, буркнула что-то себе под нос, подернула плечами. – Чего говоришь, Сим? – Говорю, доведет тебя сынок твой. Гнала б ты его. – Да куда? Что ты, – махнула рукой, – Разве можно. Он мне сын всё-таки. – Сын. Сын, да только мать свою скоро до гробовой доски доведет. И Надька уехала оттого – устала она от вас. А ты ей и в Москве покоя не даёшь. – Да замолчи ты, Сима. И без тебя тошно. – Оо-й, – Сима замолчала. И то верно, чего она завелась. Нюра вон и так уж исхудала, почернела вся, ноги еле волочит. Старый разговор. Все уж было говорено-переговорено. А толку? Алексей, сын Нюры из Михалёва – небольшой деревушки известен был всем даже тут, в Елейцево – соседней деревне побольше. В подростках слыл хулиганом, да и и из армии пришел не угомонился. С совхоза уволили с треском, с руганью – ненадёжнее работника найти было трудно. Пил Алексей. Гонору много, с людьми груб, мать обижает. Никому ненужным болтался он по деревне. Никому… кроме матери. Хозяйственную, работающую Нюру жалели все. Одна вырастила двоих детей, на судьбу не роптала, работала в совхозе, с людьми ладила. Старшая ее Надя уехала в Москву на заработки. Работала там на стройке маляром, матери помогала. Но ведь и ей там нелегко. Брата на себе тянуть давно надоело. Молодой, здоровый, работу найти и за голову взяться может, не хочет просто, устраивает его такая развеселая жизнь за счёт матери и сестры. До армии разбил мотоцикл, купленный матерью, недавно продал его – гуляет. Мать свиней держала, не успела оглянуться — увез одну. Опять гуляет. Притихает, когда денег нет. Поработает то тут то там, а как появляются деньги – опять в загул. И вот беда – начал вещи из дома таскать. Уж продал бабкино кольцо обручальное, которое Нюра берегла для Нади – пойдет замуж, переплавит… Да не дождалось кольцо Надиной свадьбы. Нюра в церковь ходила – молилась за сына. А в последнее время церковь стала ее духовным пристанищем. Молилась в праздники и будни, душой и сердцем. За сына, и за дочь, и за то, чтоб Бог сил ей дал всё это пережить. Михалёво – деревня маленькая. Стоит на горе, с которой открывается вид на реку. А с другой стороны реки, если пару километров пройти – другая деревня – Елейцево, побольше. Мосток есть старый. Когда-то деревенские мужики его сами поставили. Автолавка мост не переезжала, останавливалась на том берегу – деревенские бабоньки Михалёва к ней по мосту бегали. Естественно все тут друг друга знали. Женщины встречались то у автолавки, то в церкви, то на почте, сходились деревнями на праздники. В совхозе ещё держалась свиноферма, жидкие поля на корма и хилая ремонтная мастерская. В основном народ жил самообеспечением, держал скот. Жили тихой, уединенной жизнью вдали от городской суеты. Почта – в Елейцево, ближайшая церковь – тоже там. Батюшка приезжал на праздники. Вот и сейчас Нюра на почту зашла по дороге из церкви, со службы. После службы – благодать на душе, а сюда зашла, беду свою вспомнила, и ноги подкосились. Звонила мать Наде, потому что не досчиталась она припрятанной пенсии. Прятала-прятала, а он, сволочь, вычислил. – Сим, денег в долг дашь? Только уж до пенсии. – Не пришлет Надька-то? – Ругается. Не поняла я. Наверное, уж не пришлет. Надоели мы ей. Серафима вздохнула, кивнула и опять заворчала. Даст. Да только права Надежда – долго ль эта мука материнская продлится? Гнать его надо поганой метлой. Доведет ведь мать сынок! *** А через пару месяцев сама Серафима звонила Надежде, вызывала на переговоры. – Надь, Надь, у матери-то ведь ноги отнялись. Слегла Нюра. – Господи! Да Вы что, тёть Сим! – Да-а… Упала в воскресенье, провалялась одна у двери. А этот – то под турахом, то под куражем, то подшофе. Братик твой, – чуть не плакала Серафима, – Сейчас-то к ней Светка Ростовцева бегает да Валя, мать ее. Врача вызывали, приезжала скорая. Но велела Валя звонить. Светка уедет, а она уж ходить не сможет. Сидит ведь мать-то, сидит да лежит. До ветру и то не дойти. На том конце провода – тишина. – Слышишь ли, Надь? Надь, слышишь ли? – Слышу, тёть Сим, – голос потухший. – Чё делать-то, Надь? – страх охватил Серафиму. Если не приедет дочь, считай приговор матери подпишет. – Приеду. Приеду я. Мне только дела уладить надо. Я ведь замужем, теть Сим. – Да ты что-о! А чего скрывала-то? – Да мы так … недавно расписались, – ушла от темы Надежда. – Москвич? – Не-ет. Он тут тоже на заработках. На стройке и познакомились. Я приеду, тёть Сим, но просьба к вам там ко всем – недельку или чуть больше дайте мне. Вот улажу дела … С души отлегло. Неделя – не проблема. Лишь бы приехала. Лишь бы решила проблему матери. А как ее решить? Жилья в Москве у Нади нет. Муж, видать, издалека тоже. Сын у Нюры – пьяница. И чего делать Нюре, если не останется с нею дочь? Только помирать. И это «замужем» расстроило. Какой мужик останется в умирающей деревне? Да ещё и алкаша этого терпеть. Из Москвы кто поедет? Вот и считай: то ль мужа выбирать, то ль мать. *** До Елейцево они ехали на попутке. Поезд пришел поздно вечером, автобус уже не ходил. – Жаль, что темно, красиво тут у нас, – вздыхала Надя. А Джунайд удивлялся бездорожью. КамАЗ, на котором они ехали, и тот, замедлив ход, с трудом объезжал рытвины и ямы. Наконец, приехали в Елейцево. Машина сделала крюк. Джунайд протянул водителю деньги: тот отпрянул как ошпаренный: зачем вы меня обижаете? Обвешанные сумками направились к реке, к мосту. А с сумками – нелегко это. Джунайд озирался, несмотря на темень. Вон куда занесла его судьба. Простор какой! – Уф! Давай передохнем, – Надежда садилась на чемодан. Он ставил сумки, сбрасывал мешок с плеча, смотрел вокруг молча. – Ты не пугайся сразу, ладно? Говорю же, деревня Богом забытая. Там вообще нет ничего. Если чего надо – в Елейцево ходят. А работают, в основном, в Егорьевске. Автобус ходит. Наконец, добрели до моста. Луна дорожкой света к ним заканчивала свой путь с неба, и столько было влажного воздуха вокруг. Он тихонько удивлялся. Его родные места другие. Куда ни глянь – горные стены. Кишлаки компактные, тесные, с узкими улочками из глинобитных домов-крепостей, обнесённых прочными стенами. Семьи большие, и во главе каждой – отец, но во главе дома – мать. Ее все слушают, уважают, она и есть – настоящая хозяйка. Джунайд – седьмой сын из девяти детей. Восемь классов как-то дотянул, а потом работал на семью — то тут, то там. Армию отслужил – два года в стройбате. А потом потащил его дядька в Москву на заработки. В Москве он уж четыре года. Жили в Подмосковье, в бараке, спали – где свободно. Джунайд вообще чаще ночевал просто на строительстве объектов. Иногда условия там были получше, а своя раскладушка у него имелась. Парень он был скромный, не выпендривался, да и нельзя – работали они нелегально. Там, на стройке, и встретил он Надю. Ну, или она его встретила. Работали они малярами на их объекте. Приметила парня – так, как помогал им Джунайд, не помогал никто. А на раскладушку его однажды села, так подскочил, застеснялся. Ну, и когда на разные объекты судьба разбила их, уж прибегал. А она была и не против. Нравился он ей. Кожа оливковая, волосы густые, черные, лицо монголовидное, но нос прямой, взгляд черных глаз из-за сросшихся бровей выразительный. И самое главное – отзывчивый и трудолюбивый. – Надька, ты подумай. Таджик он всё-таки. Не нашей веры. Рос в горах, ничего о нас не знает. Семья многодетная у них. Свинину не ест. Как жить-то с таким? – отговаривала ее Катерина, разведённая подруга, с которой и приехали сюда. – Из-за свинины что ли? – смеялась Надежда, – Так я её тоже не пробовала с тех пор как из деревни сюда приехала. Дорогая уж больно. – Да прям… Колбаску-то кушаешь. А он ведь и не будет. Вера не та. Иноверец он. Видела ж – молятся они. – Ох, Катя, а я вот думаю: а мы-то какой веры? Я уж и не помню, когда в церкви была. Недавно в чемодане на иконку наткнулась, мать дала, удивилась – я уж и забыла о ней. Ради нее документы Джунайд привел в порядок, даже рискуя быть отправленным на родину. Жить стали вместе в отгороженной простынями части вагончика. Там многие жили так. А год назад брак они зарегистрировали. Мечтали переехать куда-нибудь на подмосковную дачу — там недорого сдавалось жилье, и там бы и работать. Край мечтаний. И вот позвонила тетя Сима – сообщила о состоянии матери. Джунайд думал недолго, поставил своих в известность и поехал со своей Надей к ней на родину. В русской глубинке он был впервые. *** Изба Нюры, бревенчатая, черная, стояла на холме. Двор со спуском, просторный, можно сказать, огромный. Вокруг двора – частокол, за домом – крытый двор покрыт досками, а сбоку – огороженный скотный двор. Они вошли во двор поздним вечером, залаяла Герда, не признала Надю сразу. Лишь, услышав голос, успокоилась. Надя не стала стучать, потянула дверь – открыто. – Кто там? – услышала голос матери. Напряженный, испуганный. Они бросили сумки в сенях. Переступила порог из сеней и сразу увидела мать. Она лежала в горнице за кухней. Белая простынь одним концом болталась по полу, лицо видно было плохо. В доме пахло перегаром, у порога – грязные резиновые сапоги братца, клочья грязи, крышка подполья сдвинута. На столе – банка соленых огурцов без крышки. Она приметила давно немытый крашеный пол, стены с отвалившимися кое-где обоями, грязную посуду. Сердце защемило. Кончилось, видать, время, когда мать встречала ее пирогами, когда в доме было чисто вымыто, когда ее тут ждали. А ещё стыдно стало перед Джунайдом – приехал в гости, а тут… – Мам, это я, – она шагнула в горницу. Мать растерянно смотрела на дверь, хлопала глазами. Серое лицо на белой подушке, синяки под глазами. А ещё страх, неподдельный страх в глазах. – Наденька, – не сказала, а прошептала сухими губами и заплакала. Надя по инерции поправила простынь, встала на колени перед кроватью, гладила мать по руке. – Дома я дома. Не плачь. Теперь хорошо все будет, мам. Ну что ты. Не плачь. Видишь, я приехала. – Ох, одна-то по тёмке, по лесу…, – и тут Нюра услышала стук на кухне. Шмыгнула носом, нахмурилась. – Лешка что ль встал? – Нет, мам, это муж мой. Не одна я, – позвала Джунайда, – Знакомься, Джунайд. – Здравствуйте, – чуть поклонился он. – Му-уж? Ой! Чего это? Надь, а чего ты…Чего не говорила-то? Надь, он нерусский что ли? – Нерусский, мам, – поднималась и оправляла постель Надя, – Ты полежи немного, мы разберемся сейчас. Ты не голодная? – Нет. Валя приходила, кормила меня. Ты на Лешку-то глянь, живой ли там? – Хорошо. – А мне б водички. Надо же …а как же? Надь, так он что ли тоже тут будет? – Кто? Джунайд? – Ну да…, – Нюра ещё никак не могла поверить, что Надя приехала не одна. В голове не укладывалось. – Если я тут буду, значит и он. Он муж мой, мам. Мы в законном браке. Ладно, я потом всё расскажу. Ты полежи пока, – как будто Нюра могла убежать. Джунайд присел на табурет в кухне, сидел, сложа руки. В чужом доме управляться нельзя, не привык он. – Ладно, – вздохнула Надя, не зная за что и хвататься, зажгла свет в зале, прошла в маленькую комнату, ведущую оттуда. Братец спал, скрючившись. Спал одетый. Видно давненько мама не заходила в эту комнату – как на помойке. Хорошо хоть в зале – порядок. Через плечо заглянул ей Джунайд, он тоже выглядел несколько растерянным. – Ну, вот что. Располагаемся тут – на диване. Сумки завтра разберем, только продукты – в холодильник и маму сейчас посмотрю. Ещё б чаю, конечно … Она взялась за самовар, застучала ковшом по полупустому ведру, и этот звук прогнал растерянность Джунайда. Стало ясно – хозяйничать, кроме них с Надей, тут некому. – Надь, колодец где? – он подхватил ведра и направился к колодцу — журавлю. Улочка ночная кривая, темно, дома на холмах. Только окна Надиного дома и светятся. Ну еще полумесяц в небе, как символ его веры. Джунайд шел с ведрами и вспоминал свой дом с плоской крышей, прижатый к соседнему, запутанные лабиринты улочек кишлака. А здесь не двор, а дворище, и кругом столько простора, столько пустой никому не нужной земли. И воздух ночной наполнен влагой этих полей. Намолчалась в одиночестве Нюра, набухла её немолодая душа, переполнилась всем передуманным, и хлынула горечь через край. Пока дочка управлялась на кухне, она сидела на постели, жаловалась. На колени, на здоровье, на сына, на жизнь такую горькую. Говорила и плакала. Она не заметила, как вернулся зять, говорила и говорила. Он слушал и удивлялся. Так обижать мать нельзя. Что ж это за сын такой: у матери беда, а он усугубляет. Он видел, как крохотные слезинки вылились из глаз Нади и так и остались висеть на рыжеватых ее ресницах. Уснули они оба крепко.То ль воздух был здесь такой упоительный, то ль устали с дороги. *** Алексей проснулся рано, ещё только брызнул рассвет. Прокачался по залу, даже не заметив спящую на диване сестру – очень тянуло опохмелиться, а за неимением спиртного, хотя бы глотнуть рассола. Он пошарил глазами по столу, достал банку из холодильника, держась за стол в нетерпении наклонил банку, глотнул. И тут в окно увидел нечто странное: на их огороде на коврике сидел мужик в светлой рубашке. Сидел, как истукан, руки на коленях, а потом начал поднимать руки и бить поклоны. Что за глюки? Алексей наклонился, пригляделся… Уж не белочка ли пришла – чернобровый мужик, явно нерусский, совершает мусульманский намаз в их дворе. Он знал, что это такое – видел в армии. – Чё за черт? – держал он банку и смотрел в окно. – Алеш! – звала мать, – Алеш! Надька ведь приехала, чего ты там ругаешься? – Мать, а чего это у нас в огороде мусульмане делают? И тут в кухню вошла сестра. – Опа, на! Надька! Приехала? А я и не… Надь, глянь-ка, чё это за чудо там чернож….? Надя в окно смотреть не стала. Она и так знала – после утреннего туалета Джунайд всегда совершает намаз. – Это муж мой, – сказала, поджав губы, на брата она была в обиде. – Муж? Так ты замуж что ли вышла? Ого! А чего это он? К нам приехал а молится по-ихнему. У нас тут не Азия! – Молится? – Нюра посмотрела на православную икону, – Как это молится? – По-мусульмански. Аллаху, мать! – ответил Лешка, усмехаясь, глотая рассол. – Да. Он иноверный, мама. – Надь, с ума ты сошла. Зачем ты его сюда-то притащила-то? Надежда уже сердилась. – Скажешь, уехать, так уедем мы, – резко ответила. – Да ты что! Разве я тебя гоню? Рада незнамо как, что приехала. Только… разве ему место тут? – Ха! – хохотнул братец, – А ты его на свиноферму устрой работать. Вот смеху-то будет! – Надь, Надь, – про свиноферму Нюра не поняла, но то, что зять не православный ее беспокоило очень, – А что в деревне-то скажут? Скажут, Надька привезла черномазого. Зачем ты его притащила?! Надежда стояла посреди кухни. Вот вчера ещё руки чесались тут всё перемыть, привести мать в порядок, порадовать, а сегодня смотрела она на распущенного развалившегося на стуле наглого братца, на расстроенную мать, и руки опускались. Знали б они, как тяжело было всё бросить и приехать сюда. Сейчас захотелось подхватить неразобранные ещё сумки и убежать отсюда бегом. Да пропади всё! – Ну, значит зря мы приехали. Так значит так! Уедем сегодня, – она хлопнула дверью, выскочила во двор, села на скамью и уткнулась в ладони. В дом возвращался Джунайд. Свежий, красивый. На намаз он всегда надевал чистую рубашку. Сел рядом, держа в руках коврик. – Брат проснулся? – Угу, – уткнувшись в ладони ответила Надя. – Обижал? Надя разогнулась: – Поехали в Москву, Джунайд. Ну их. Это всегда так. Мать только его любит и только его понимает. Каким бы он ни был. А меня понять никогда не хочет. Джунайд помолчал, потом встал и сказал: – Нет. Мать мы так не оставим. Пойдём в дом. И было это сказано так твердо, что Надежда даже удивилась. Джунайд скорее ведомым был, ее слушал. А тут, чуть ли не впервые ею управляет. И как ни странно это успокоило, придало сил и желания остаться. – Здравствуйте! – чуть ли не с поклоном зашёл он в дом, – Мир вашему дому. – Здрасьте, здрасьте! Мать, а за приезд дорогих гостей надо б выпить! А? Я сбегаю… Денег дашь? Джунайд достал из сумки купюру, протянул Алексею. – О! Богатый что ли? Как звать-то тебя, чернобровый? – Джунайд. – А я Лёха. А то сестричка молчит, как воды в рот набрала. Не познакомит даже. Надежда уже усаживала мать, убирала ей волосы. Столько дел! – Лешка, кончай пить! Не стыдно тебе перед людьми? – А я пью что ли? Не-ет. Но за приезд не выпить – грех. Так ведь, да? Или у вас не так? – Я не пью, – ответил Джунайд. – Надька, а ты? Вино будешь? Взять? – Не буду. – Тоже что ли веру сменила на ихнюю? – Иди ты! А мать потихоньку шепчет. – Надь, а ты-то веру не сменила ли? А? А потом крестилась Нюра на икону. *** Две деревни новость подхватили и быстрее вируса разнесли по избам: к Нюре Решетовой дочка приехала с зятем-мусульманином. Он молится сидя на коврике своим Богам, а лицо у него страшное и чёрное. Жалели Надю, жалели Нюру. Говорили, что Лешка всё равно им жизни не даст ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇 👇 👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇