ОГОНЁК ДУШИ

Вне конкурса

Мы спотыкались о пороги Не нам написанной судьбы. И шли не по своей дороге, Смяв указателей столбы. Чужие жизни поломали Не с теми встретившись весной, Чужое место занимали: Ты не моя и я не твой. Мы без любви, а только в страсти Кружились. Но прошёл запой. Спасение не в нашей власти: Ты не моя и я не твой. Под майскою Луною тени Нас не поманят за собой. Нет, не для нас цветы сирени: Ты не моя и я не твой. Куда теперь ведут дороги Не писанные нам судьбой? Давай простимся на пороге: Ты не моя и я не твой. © Copyright: Олег Валерьевич Белов, 2020 Свидетельство о публикации №120042605437 #ОлегБеловОгонёкДуши #стихи #лирика

КО ДНЮ. РОЖДЕНИЯ ИВАНА АНТОНОВИЧА ЕФРЕМОВА Иван Ефремов Олгой-Хорхой * * * По приглашению правительства Монгольской Народной Республики я проработал два лета, выполняя геодезические работы на южной границе Монголии. Наконец мне оставалось поставить и вычислить два-три астрономических пункта в юго-западном углу границы Монгольской Республики с Китаем. Выполнение этого дела в труднопроходимых безводных песках представляло серьезную задачу. Снаряжение большого верблюжьего каравана требовало много времени. Кроме того, передвижение этим архаическим способом казалось мне нестерпимо медленным, особенно после того, как я привык переноситься из одного места в другое на автомобиле. Верная моя «газовская» полуторатонка добросовестно служила мне до сих пор, но, конечно, сунуться на ней в столь страшные пески было просто невозможно. Другой пригодной машины не было под руками. Пока мы с представителем Монгольского ученого комитета ломали голову, как выйти из положения, в Улан-Батор прибыла большая научная советская экспедиция. Ее новенькие, превосходно оборудованные грузовики, обутые в какие-то особенные сверхбаллоны специально для передвижения по пескам, пленили все население Улан-Батора. Мой шофер Гриша, очень молодой, увлекающийся, но способный механик, любитель далеких поездок, уже не раз бегал в гараж экспедиции, где он с завистью рассматривал невиданное новшество. Он-то и подал мне идею, после осуществления которой с помощью Ученого комитета наша машина получила новые «ноги», по выражению Гриши. Эти «ноги» представляли собой очень маленькие колеса, пожалуй меньше тормозных барабанов, на которые надевались непомерной толщины баллоны с сильно выдающимися выступами. Испытание нашей машины на сверхбаллонах в песках показало действительно великолепную ее проходимость. Для меня, человека большого опыта по передвижению на автомашине в разных бездорожных местах, казалась просто невероятной та легкость, с которой машина шла по самому рыхлому и глубокому песку. Что касается Гриши, то он клялся проехать на сверхбаллонах без остановки всю Черную Гоби с востока на запад. Автомобильных дел мастера из экспедиции снабдили нас, кроме сверхбаллонов, еще разными инструкциями, советами, а также множеством добрых пожеланий. Вскоре наш дом на колесах, простившись с Улан-Батором, исчез в облаке пыли и понесся по направлению на Цецерлег. В обтянутом брезентом, на манер фургона, кузове лежали драгоценные сверхбаллоны, громыхали баки для воды и запасная бочка для бензина. Многократные поездки выработали точное расписание размещения людей и вещей. В кабине с шофером сидел я за специально пристроенным откидным столиком для пикетажной книжки. Тут же помещался маленький морской компас, по которому я записывал курс, а по спидометру – расстояния, пройденные машиной. В кузове, в передних углах, помещались два больших ящика с запасными частями и резиной. На них восседали: мой помощник – радист и вычислитель, и проводник Дархин, исполнявший также обязанности переводчика, умный старый монгол, много повидавший на своем веку. Он сидел на ящике слева, чтобы, склонившись к окну кабины, указывать Грише направление. Радист, мой тезка, страстный охотник, восседал на правом ящике с биноклем и винтовкой, охраняя в то же время теодолит и универсал Гильдебранта... Позади них кузов был аккуратно заполнен свернутыми постелями, палаткой, посудой, продовольствием и прочими вещами, необходимыми в дороге. Путь лежал к озеру Орок-нор и оттуда в самую южную часть республики, в Заалтайскую Гоби, около трехсот километров к югу от озера. Наша машина пересекла Хангайские горы и выбралась на большой автомобильный тракт. Здесь, в селении Таца-гол, в большом гараже мы проверили машину и запаслись горючим на весь путь, подготовившись таким образом к решительной схватке с неизвестными песчаными пространствами Заалтайской Гоби. Бензин на обратную дорогу нам должны были забросить на Орок-нор. Все шло очень хорошо в этой поездке. До Орок-нора нам встретилось несколько трудных песчаных участков, но с помощью чудодейственных сверхбаллонов мы прошли их без особых затруднений и к вечеру третьего дня увидели отливающую красноватым светом ровную поверхность горы Ихэ. Как бы радуясь вечерней прохладе, мотор бодро пофыркивал на подъемах. Я решил воспользоваться холодной ночью, и мы ехали в мечущемся свете фар почти до рассвета, пока не заметили с гребня глинистого холма темную ленту зарослей на берегу Орок-нора. Дремавшие наверху проводник и Миша слезли с машины. Площадка для стоянки была найдена, топливо собрано, и вся наша небольшая компания расположилась на кошме у машины пить чай и обсуждать план дальнейших действий. Отсюда начинался неизвестный маршрут, и я хотел вначале его отнаблюдать и поставить астрономический пункт, проверив казавшиеся мне сомнительными наблюдения Владимирцева. Шофер хотел хорошенько проверить и подготовить машину, Миша – настрелять дичи, а старый Дархин – потолковать о дороге с местными аратами. Объявленная мною остановка на сутки была принята со всеобщим одобрением. Определив, с какой стороны и под каким углом машина дольше задержит лучи утреннего солнца, мы улеглись около нее на широкой кошме. Влажный ветерок чуть шелестел камышом, и особенный аромат какой-то травы смешивался с запахом нагретой машины – комбинацией запахов бензина, резины и масла. Так приятно было вытянуть уставшие ноги и, лежа на спине, вглядываться в светлевшее небо! Я быстро уснул, но еще раньше услышал рядом с собой ровное дыхание Гриши. Проводник с помощником долго шептались о чем-то. Проснулся я от жары. Солнце, отхватив большую часть тени, отбрасываемой машиной, сильно нагрело мои ноги. Шофер, вполголоса напевая что-то, копошился у передних колес. Миши и проводника не было. Я встал, искупался в озере и, напившись приготовленного мне чаю, стал помогать шоферу. Выстрелы, раздавшиеся вдалеке, свидетельствовали о том, что Миша тоже не теряет времени даром. Возню с машиной мы закончили под вечер. Миша принес несколько уток – из них двух каких-то очень красивых, неизвестной мне породы. Шофер занялся приготовлением супа, а Миша установил походную антенну и вытащил радиостанцию, готовя ее к ночному приему сигналов времени. Я бродил вокруг лагеря, выбирая площадку для наблюдения и постановки столба. Подойдя к машине, я увидел, что обед уже готов. Проводник, который тоже вернулся, что-то рассказывал шоферу и Мише. При моем появлении старик замолчал. Гриша, широко и беззаботно улыбаясь, сказал мне: – Стращает нас Дархин, прямо нет спасения, Михаил Ильич! Говорит, что прямо к бесу в лапы завтра попадем!.. – Что такое, Дархин? – спросил я проводника, подсаживаясь к котлу, установленному на разостланном брезенте. Старый монгол негодующе посмотрел на шофера и с мрачным видом пробормотал о смешливости и непонятливости Гриши: – Гришка всегда хохочет, беду совсем не понимает... Веселый смех молодых людей, последовавший за этим заявлением, совсем рассердил старика. Я успокоил Дархина и стал расспрашивать его о завтрашнем пути. Оказалось, что он получил подробные сведения от местных монголов. Сухим стебельком Дархин начертил на песке несколько тонких линий, означавших отдельные горные группы, на которые распадался здесь Монгольский Алтай. Через широкую долину, западнее Ихэ-Богдо, наш путь лежал прямо на юг по старой караванной тропе, через песчаную равнину, к колодцу Цаган-Тологой, до которого, по сообщению Дархина, было пятьдесят километров. Оттуда шла довольно хорошая дорога по глинистым солонцам, протяженностью около двухсот пятидесяти километров, до горной гряды Ноин-Богдо. За этими горами к западу шла широкая полоса грозных песков, не менее сорока километров с севера на юг, – пустыня Долон-Хали-Гоби, а за ней, до самой границы Китая, тянулись пески Джунгарской Гоби. Эти пески, по словам Дархина, были совершенно безводны и безлюдны и слыли у монголов зловещим местом, в которое опасно было попадать. Такая же дурная слава шла и про западный угол Долон-Хали-Гоби. Я постарался уверить старика в том, что при быстроходности нашей машины – он мог познакомиться с ней за время пути – пески нам не будут опасны. Да мы и не собираемся долго задерживаться в них. Я только посмотрю на звезды – и обратно. Дархин молча покачал головой и ничего не сказал. Однако ехать с нами он не отказался. *** Ночь прошла спокойно. Я с трудом и неохотно поднялся до рассвета, разбуженный Дархином. Мотор гулко зашумел в предутренней тишине, будя еще не проснувшихся птиц. Свежая прохлада вызывала легкую дрожь, но в кабине я согрелся и опустил стекло. Машина шла быстро, сильно раскачиваясь. Пейзаж ничем не привлекал внимания, и скоро я начал дремать. Хорошо дремлется, если высунуть локоть согнутой руки из окна кабины и положить голову на руку. Я просыпался при сильных толчках, отмечал компас и снова дремал, пока не выспался. Шофер остановил машину. Я закурил, прогнав последние остатки сна. Мы находились у самой подошвы гор. Солнце жгло уже сильно. Баллоны нагрелись до того, что нельзя было притронуться к их узорчатой черной резине. Все вылезли из машины размяться. Гриша по обыкновению осматривал свою «машинушку», или «машу», как он еще называл доблестную полуторатонку. Дархин всматривался в крутые красноватые склоны, от которых шли в степь длинные хвосты осыпей. Солнечные лучи падали параллельно линии гор, и каждая выбоина коричневых или карминно-красных обрывов, каждая долинка или промоина были заполнены густыми синими тенями, образовавшими самые фантастические узоры. Я любовался причудливой раскраской и впервые понял, откуда, должно быть, ведет свое начало сине-красный узор монгольских ковров. Дархин показал далеко в стороне, к западу, широкую долину, разрезавшую поперек горную цепь, и, когда мы расселись по своим местам, шофер повернул уже остывшую машину направо. Солнце все сильнее накаляло капот и кабину, мощность перегревшегося мотора упала, и даже на небольшие подъемы приходилось лезть на первой передаче. Почти беспрерывное завывание машины угнетающе действовало на Гришу, и я не раз ловил его укоризненные взгляды, но не подавал виду, надеясь добраться до какой-нибудь воды, чтобы не расходовать прекрасную воду из озера. Мои ожидания не были напрасны: слева мелькнул крутой обрыв глубокого ущелья, с травой на дне, того самого ущелья, в которое нам предстояло углубиться. Несколько минут спуска – и Гриша, довольно улыбаясь, остановил машину на свежей траве. Под обрывом скал, по характеру места, должен был быть родник. Крутые скалы отбрасывали благодатную тень. Ее синеватый плащ укрыл нас от ярости беспощадного царя пустыни – солнца, и мы занялись чаепитием у подножия скал. Едва жара начала «отпускать», мы все заснули, чтобы набраться сил для ночной езды. Спал я долго и едва открыл глаза, как услышал громкое восклицание шофера: – Смотрите скорее, Михаил Ильич! Я все боялся, что проспите и не увидите... Я спросонок даже испугался – понять ничего не мог. Прямо пожар кругом. Я поднялся, ничего не соображая, и вдруг замер. В самом деле, окружающий нас пейзаж казался невероятным сновидением. Отвесные кручи красных скал слева и справа от нас алели настоящим пламенем в лучах заходящего солнца. Глубокая синяя тень разливалась вдоль подножия гор и по дну ущелья, сглаживая мелкие неровности и придавая местности мрачный оттенок. А надо всем этим высилась сплошная стена алого огня, в которой причудливые формы выветривания создавали синие провалы. Из провалов выступали башни, террасы, арки и лестницы, также ярко пылавшие, – целый фантастический город из пламени. Прямо впереди нас, вдали, в ущелье, сходились две стены: левая – огневая, правая – исчерна-синяя. Зрелище было настолько захватывающим, что все мы застыли в невольном молчании. – Ну-ну!.. – Гриша очнулся первым. – Попробуй расскажи в Улан-Баторе про такое – девки с тобой гулять перестанут, скажут: «Допился парень до ручки...» Заехали в такие места, что как бы Дархин не оказался прав... Монгол ничем не отозвался на упоминание его имени. Неподвижно сидя на кошме, он не отрывал глаз от пылающего ущелья. Огненные краски меркли, постепенно голубея. Откуда-то едва потянуло прохладой. Пора было трогаться в путь. Мы покурили, уничтожили по банке сгущенного молока, и снова крыша кабины закрыла от меня небо. Дорога бежала и бежала под край радиатора и крыло машины. Фара, обращенная ко мне своим выпуклым затылком с кольчатым проводом, настороженно уставилась вперед, вздрагивая при сильных толчках. До наступления темноты мы подъехали к колодцу Бор-Хисуты, представлявшему собой защищенный камнями родник с горьковатой водой. Впереди маячили какие-то холмы, названия которых Дархин не знал. Стемнело. Скрещенные лучи фар побежали впереди машины, увеличивая в своем скользящем косом свете все мелкие неровности дороги. Плотнее придвинулась темнота, и чувство оторванности от всего мира стало еще сильнее... Прямо впереди нас поднималась, вырастая, темная, неопределенных очертаний масса – должно быть, какие-то холмы. Пора было остановиться, передохнуть до рассвета. У холмов могли быть овраги – ночная езда здесь была рискованной. Скоро в багровеющем небе четко вырисовались закругленные вершины холмов – хребет Ноин-Богдо, в этом месте сильно пониженный. Легко преодолев перевал, мы остановились на выходе из широкой долины, чтобы надеть сверхбаллоны: мы вступали в Долон-Хали-Гоби. Пустыня расстилала перед нами свой однотонный красновато-серый ковер. Далеко, в туманной дымке, едва угадывалась полоска гор. Горы эти, в старину называвшиеся «Койси-Кара», и были целью моего путешествия. Я хотел поставить астропункт на низкой горной гряде, разделяющей две песчаные равнины Джунгарской Гоби. Если бы мы нашли там воду, то, пользуясь сверхбаллонами, можно было бы пересечь пески Джунгарской Гоби примерно до границы с Китаем и еще раз отнаблюдать. Так или иначе, нужно было торопиться. Вероятность нахождения воды в неизвестном проводнику месте была небольшой, а отклоняться от маршрута в сторону было бы небезопасно из-за неминуемого перерасхода горючего. Мы выехали, несмотря на то что над песками уже дрожала дымка знойного марева. Навстречу нам шли без конца все новые и новые волны застывшего душного моря песка. Желтый цвет песка иногда сменялся красноватым или серым; разноцветные переливы солнечной игры временами бежали по склонам песчаных бугров. Иногда на гребнях барханов колыхались какие-то сухие и жесткие травы – жалкая вспышка жизни, которая не могла победить общего впечатления умершей земли... Мельчайший песок проникал всюду, ложась матовой пудрой на черную клеенку сиденья, на широкий верхний край переднего щитка, на записную книжку, стекло компаса. Песок хрустел на зубах, царапал воспаленное лицо, делал кожу рук шершавой, покрывал все вещи в кузове. На остановках я выходил из машины, взбирался на самые высокие барханы, пытаясь увидеть в бинокль границу жутких песков. Ничего не было видно за палевой дымкой. Пустыня казалась бесконечной. Глядя на машину, стоящую накренясь на один бок, с распахнутыми, как крылья, дверцами, я старался победить тревогу, временами овладевавшую мною. В самом деле, как ни хороши новые баллоны, но мало ли что может случиться с машиной. А в случае серьезной, неисправимой на месте поломки шансов выбраться из этой безлюдной местности у нас было мало... Не слишком ли смело я пустился в глубь песков, рискуя жизнью доверившихся мне людей? Такие мысли все чаще одолевали меня в песках Долон-Хали. Но я верил в нашу машину. Так же успокоительно действовал на меня старый Дархин. Малоподвижное «буддийское» лицо его было совершенно спокойно. Молодые же мои спутники не задумывались особенно над возможными опасностями. Меня смущало то, что после пятичасового пути впереди по-прежнему не было заметно никаких гор. На шестьдесят седьмом километре песчаные волны стали заметно понижаться и вместе с тем начали подъем. Я понял, в чем дело, когда через каких-нибудь пять километров мы переваливали небольшой глинистый уступ и Гриша сразу же затормозил машину. Пески Долон-Хали заполняли обширную плоскую котловину, находясь на дне которой я, конечно, не мог видеть отдаленные горы. Едва же мы поднялись на край котловины и оказались на ровной, как стол, возвышенности, обильно усыпанной щебнем, горы неожиданно выступили прямо на юге, километрах в пятнадцати от нас. Блестящий щебень, покрывавший все видимое вокруг пространство, был темно-шоколадного, местами почти черного цвета. Нельзя сказать, чтобы эта голая черная равнина производила отрадное впечатление. Но для нас выход на ровную и твердую дорогу был настоящей радостью. Даже невозмутимый Дархин поглаживал пальцами редкую бородку, довольно улыбаясь. Сверхбаллоны отправились на отдых в кузов. После медленного движения через пески быстрота, с которой мы добрались до гор, казалась необычайной. Некоторое время пришлось проблуждать у подножия гор в поисках воды. *** К закату солнца мы были на южной стороне, где и обнаружили родник в глубоком овражке, впадавшем в большое ущелье. Водой мы были теперь обеспечены. Не дожидаясь чая, я отправился вместе с Мишей на ближайшую вершину, чтобы успеть до темноты разыскать удобную для астрономического пункта площадку. Горы были невысоки, их обнаженные вершины поднимались метров на триста. Горная цепь имела своеобразные очертания лунного серпа, открытого к югу, к пескам Джунгарской Гоби, а выпуклостью с более крутыми склонами обращенного на север. С южной стороны горной дуги между рогами полумесяца тянулся в виде прямой линии обрыв, ниспадавший к высоким барханам песчаного моря. Наверху было ровное плато, поросшее высокой и жесткой травой. Плато ограничивали с трех сторон конусовидные вершины с острыми зазубренными верхушками. Истерзанные ветрами горы казались угрюмыми. Страшное чувство потерянности охватывало меня, когда я вглядывался в бесконечные равнины на юге, востоке и севере. Только вдали, на западе, туманились еще какие-то горные вершины, такие же невысокие, бесцветные и одинокие, как и те, с которых я смотрел. Плато внутри полумесяца было идеально для наблюдений, поэтому мы перенесли на него радиостанцию и инструменты. Вскоре сюда же перебрались и шофер с проводником, притащившие постели и еду. Далеко внизу стояла наша машина, казавшаяся отсюда серым жуком. Мертвая тишина безжизненных гор, нарушаемая только едва слышным шелестом ветра, невольно нагнала на всех задумчивое настроение. Мои спутники расположились отдыхать на кошме, только Миша неторопливо соединял контакты сухих батарей. Я подошел к обрыву и долго смотрел вниз, на пустыню. Скалы с изрытой выветриванием поверхностью поднимались над слегка серебрящейся редкой полынью. Однообразная даль уходила в красноватую дымку заката, позади дико и угрюмо торчали пильчатые острые вершины. Беспредельная печаль смерти, ничего не ждущее безмолвие веяли над этим полуразрушенным островом гор, рассыпающихся в песок, вливаясь в безымянные барханы наступающей пустыни. Глядя на эту картину, я представил себе лицо Центральной Азии в виде огромной полосы древней, уставшей жить земли – жарких безводных пустынь, пересекающих поверхность материка. Здесь кончилась битва первобытных космических сил и жизни, и только недвижная материя горных пород еще вела свою молчаливую борьбу с разрушением... Непередаваемая грусть окружающего наполнила и мою душу. Закрыть avito.ru Реклама Путешествуйте чаще со скидками Забронировать Так размышлял я, как вдруг давящая тишина отхлынула под веселыми звуками музыки. Контраст был так неожидан и силен, что окружающий меня мир как бы раскололся, и я не сразу сообразил, что радист нащупал точную настройку на одну из станций. И люди сразу оживились, заговорили, стали хлопотать о еде и чае. Миша, довольный произведенным впечатлением, долго еще держал натянутой невидимую нить, связывавшую затерянных в пустыне исследователей с живым и теплым биением далекой человеческой жизни. Ночь, как и всегда, была ясной. Здесь, высоко на плато, стало прохладно. Дымка нагретого воздуха не мешала, как обычно, наблюдениям. Не спали только мы с Мишей. Но сейчас мое внимание унеслось в такую даль, перед которой все ландшафты земли казались мгновенной тенью, – звезды были надо мной. На них была наведена труба моего инструмента. Ярким огоньком горела звезда, пойманная в крест нитей, серебристо блестел лимб[1] в слабоосвещенном окошечке верньера[2]. Под окулярами горизонтального и вертикального кругов медленно сменялись черточки на шкале, в то время как в наушниках радио неслись размеренные хрипловатые сигналы времени. Я дважды уже повторял наблюдения, меняя способ, так как хотел добиться безусловно верного определения. Не скоро кто-нибудь заберется сюда повторить и проверить мои данные, и продолжительное время картографы будут опираться на этот ориентир, теперь имеющий точное место на поверхности земного шара... Наконец я выключил лампочку и отправился спать. Небольшой колышек остался до утра, обозначая точку, в которую завтра мои помощники забьют и зальют цементом железный кол с медной дощечкой. Наваленная сверху высокая пирамида камней издалека укажет астрономический пункт в этой забытой местности. Право же, это хорошая память о себе и хороший вид творческой работы на общую пользу... В чистом и прохладном воздухе плато, под низкими звездами я хорошо выспался и поэтому проснулся рано. Рассветный ветерок тянул холодом. Все уже встали и возились с установкой железного столбика. Я потянулся и решил еще полежать, покуривая и обдумывая наш дальнейший путь. Я решил, если пески Джунгарской Гоби окажутся трудными для нашей машины, не рисковать, гоняясь за мифической линией границы среди пустынных песков. Все же, перед тем как повернуть назад, к зеленой жизни района Орок-нора, я задумал немного углубиться в пески, чтобы составить представление об этой пустыне. Вдали я различил незначительную возвышенность. Туда я и хотел проехать и осмотреть в бинокль пустыню дальше к югу и к китайской границе. Тихо ступая, ко мне приблизился Дархин. Увидев, что я не сплю, он сел около меня и спросил: – Как решил: едем Джунгарскую Гоби сквозь? – Нет, решил не ехать, – ответил я. (Лицо старика дрогнуло, узкие глаза радостно блеснули.) – Только немножко поедем вон туда. – Я приподнялся на локте и указал рукой по направлению далекого холма. За этим темным конусом тянулась цепь еще более высоких. – Зачем? – удивился монгол. – Лучше плохое место совсем не ехать, обратно хорошо поедем... Я поспешил подняться с кошмы и тем самым оборвал воркотню старого проводника. Солнце еще не нагрело песка, как мы уже въезжали на сверхбаллонах прямо в глубь пустыни, держа направление на группу холмов. Шофер напевал веселую песенку, заглушаемую воем машины. Качка по обыкновению начала действовать на меня, убаюкивая и клоня ко сну. Но даже сквозь дрему я заметил необычайный оттенок песков Джунгарской Гоби. Яркий свет уже сильно припекавшего солнца окрашивал склоны барханов в фиолетовый цвет. Тени в этот час исчезали, и разная освещенность песков отражалась лишь в большей или меньшей примеси красного тона. Этот странный цвет еще больше подчеркивал мертвенность пустыни. Должно быть, я незаметно заснул на несколько минут, потому что очнулся от молчания мотора. Машина стояла на бархане, опустив передок в оседавший рыхлый скат, по которому еще катились вниз потревоженные песчинки. Я поднял крючок, толкнул дверцу кабины, вышел на подножку и оглянулся кругом. Впереди и по сторонам высились гигантские барханы невиданных размеров. Неверная игра солнца и воздушных потоков заставила меня принять их за отдаленные горы. Я и теперь не понимал, как я мог ошибиться. Всего за несколько минут до этого я готов был клясться, что совершенно ясно видел группу холмов. Утопая в песке, я взобрался на один из больших барханов и стал разглядывать песчаное море на юге. Монгол присоединился ко мне. Лукавые искорки мелькали в его темных глазах. Было ясно, что дальнейшее продвижение к югу не имело смысла, – никаких холмов или гор не было заметно вдали. Дархин уверял, что монголы говорили ему о песках, тянувшихся до самой границы. Можно было поворачивать назад. Спутники мои заметно обрадовались такому распоряжению. Безмолвные пески действовали на всех угнетающе. Гулкая песня мотора снова восторжествовала над песчаным покоем. Машина накренилась и, сползая со склона, повернула свои фары обратно на север. Я сложил и спрятал записную книжку, прикрыл компас и приготовился продолжать прерванную дрему. – Ну, Михаил Ильич, хорошенько поднажать – и до Орок-нора доберемся или уж до горящих скал наверно, – блестя своими ровными зубами, сказал Гриша. Звонкий грохот над головой заставил нас вздрогнуть. Это радист стучал в крышку кабины. Наклонившись к окну, он старался перекричать шум мотора. Правой рукой он показывал направо. – Что еще там у них? – с досадой сказал шофер, придерживая машину, но вдруг резко затормозил и крикнул мне: – Смотрите скорее! Что такое?.. ПРИМЕЧАНИЕ. 1 Лимб – посеребренное кольцо с нанесенными на него делениями градусов, минут и секунд. 2 Верньер – дополнительная шкала делений для точных отсчетов по лимбу. *** Окошко кабины на минуту заслонил спрыгнувший сверху радист. С ружьем в правой руке он бросился к склону большого бархана. В просвете между двумя буграми был виден низкий и плоский бархан. По его поверхности двигалось что-то живое. Хотя это двигавшееся существо и было очень близко к нам, но мне и шоферу не удалось сразу разглядеть его. Оно двигалось какими-то судорожными толчками, то сгибаясь почти пополам, то быстро выпрямляясь. Иногда толчки прекращались, и животное попросту катилось по песчаному склону. Следом оползал и песок, но оно как-то выбиралось из осыпи. – Что за чудо? Колбаса какая-то, – прошептал у меня над ухом шофер, словно боясь спугнуть неведомое существо. Действительно, у животного не было заметно ни ног, ни даже рта или глаз; правда, последние могли быть незаметны на расстоянии. Больше всего животное походило на обрубок толстой колбасы около метра длины. Оба конца были тупые, и разобрать, где голова, где хвост, было невозможно. Большой и толстый червяк, неизвестный житель пустыни, извивался на фиолетовом песке. Было что-то отвратительное и в то же время беспомощное в его неловких, замедленных движениях. Не будучи знатоком зоологии, я все же сразу сообразил, что перед нами совсем неизвестное животное. В своих путешествиях я часто сталкивался с самыми различными представителями животного мира Монголии, но никогда не слыхал ни о чем похожем на этого громадного червяка. – Ну и пакостная штука! – воскликнул Гриша. – Бегу ловить, только перчатки надену, а то противно! – И он выскочил из кабины, схватив с сиденья свои кожаные перчатки. – Стой, стой! – крикнул он радисту, прицелившемуся с верхнего бархана. – Живьем бери! Видишь, ползет еле-еле! – Ладно. А вот и его товарищ, – отозвался Миша и осторожно положил ружье на гребень бархана. В самом деле, по песчаному склону скатывалась вниз вторая такая же колбаса, пожалуй побольше размером. В эту минуту сверху из кузова раздался пронзительный вопль Дархина. Старик, очевидно, крепко спал, и его только сейчас разбудили беготня и крики. Монгол громко кричал что-то неразборчивое, что-то похожее на «оой-оой». Шофер уже взбежал на бархан и вместе с радистом кинулся вниз. Юноши бежали быстро. Все, что произошло дальше, было делом одной минуты. Я торопливо выскочил из кабины, намереваясь принять участие в ловле необыкновенных существ. Но едва я отошел от машины, как монгол кубарем скатился на песок из кузова и вцепился в меня руками. Обычно спокойное лицо его исказил дикий страх. – Обратно ребят зови!.. Скорее! Там смерть! – сказал он, задыхаясь, и опять завопил фальцетом: – Оой-оой!.. Крепкие пальцы Дархина едва не оторвали мне рукав. Скорее удивленный, чем испуганный непонятным поведением старика, я крикнул шоферу и Мише, чтобы они шли назад. Но те продолжали бежать к неизвестным животным и либо не слыхали меня, либо не хотели слышать. Я сделал было шаг к ним, но Дархин потянул меня назад. Вырываясь из цепких рук проводника, я в то же время следил за животными. Мои помощники уже подбежали к ним: радист впереди, Гриша чуть сзади. Внезапно червяки свились каждый в кольцо. В тот же момент окраска их из желто-серой, сразу потемнев, стала фиолетово-синей, а на концах ярко-голубой. Без крика, совершенно неожиданно радист рухнул ничком на песок и остался недвижим. Я услышал восклицание шофера, который в это время подбежал к радисту, лежавшему в каких-нибудь четырех метрах от червяков. Секунда – и Гриша так же странно изогнулся и упал на бок. Его тело перевернулось, скатываясь к подошве бархана, и скрылось из глаз. Я вырвался из рук проводника и бросился вперед. Но Дархин с быстротой юноши ухватил меня, как клещами, за ноги, и мы вместе покатились по мягкому песку. Я боролся с монголом, стараясь вырваться от него. Вне себя выхватил я револьвер и направил его на монгола. Щелкнул спущенный предохранитель, и только тогда проводник отпустил меня. Встав на колени, старик протягивал ко мне руки. Хриплое дыхание вместе с криком: «Смерть! Смерть!» – вырывалось из его груди. Я взбежал на бархан, продолжая сжимать в руке револьвер. Таинственные червяки куда-то исчезли. Неподвижные тела товарищей лежали на песке, изборожденном следами омерзительных животных. Монгол бежал вслед за мной и, как только увидел, что червяков нет, бросился, как и я, к нашим спутникам. Страшное горе сжало мне сердце, когда я, склонившись над неподвижными телами, не смог уловить в них ни малейших признаков жизни. Радист лежал с запрокинутой головой. Глаза его были полуоткрыты, лицо спокойно. У Гриши, наоборот, лицо было искажено гримасой внезапной и ужасной боли. У обоих лица были синие, будто от удушья. Все наши усилия – растирание, искусственное дыхание, даже сделанная Дархином попытка пустить кровь – были безуспешны. Смерть товарищей была очевидной. Она оглушила нас. Все мы за долгое время, проведенное вместе, сдружились и сроднились. Для меня смерть молодых людей была тяжелой потерей. Кроме того, меня мучило сознание своей вины в том, что я не остановил безрассудной погони за неведомыми гадами. Растерянный, почти без мыслей, я молча стоял, оглядываясь по сторонам, в тщетной надежде увидеть снова проклятых червяков и выпустить в них обойму. Старый проводник, опустившись на песок, тихо всхлипывал, и я только потом подумал, как должен быть благодарен старику, спасшему меня от смерти... Мы перенесли оба тела и положили в кузов машины, не в силах бросить их в страшных фиолетовых песках. Может быть, где-то внутри нас чуть теплилась надежда, что это еще не смерть и наши товарищи, оглушенные неведомой силой, вдруг очнутся. Ни одним словом не обменялись мы с проводником. Глаза монгола тревожно следили за мной до тех пор, пока я не забрался на место Гриши и не запустил мотор. Включая передачу, я бросил последний взгляд на это ничем не отличавшееся от всей пустыни место, где потерял половину своего отряда. Как легко и весело было мне час назад и каким одиноким чувствовал я себя теперь!.. Машина тронулась. Унылое завывание шестерен первой скорости казалось мне невыносимым. Дархин, сидя в кабине, смотрел, как я обращаюсь с машиной, и, уверившись в моем умении, немного приободрился. В тот день мы доехали только до ночной стоянки и там похоронили своих товарищей вблизи астропункта, под высокой насыпью из камней. Разложение уже тронуло их тела и убило последнюю надежду на «воскрешение». Я и теперь не могу спокойно вспомнить молчаливую ночь в мрачных горах. Едва дождавшись рассвета, я погнал машину по черному галечнику как мог быстрее. Чем дальше мы удалялись от страшной Джунгарской Гоби, тем спокойнее чувствовал я себя. Пересечение песков Долон-Хали-Гоби – тяжелая работа для неопытного водителя – заняло все мое внимание, несколько отогнав горестные мысли о гибели товарищей. На отдыхе у огненных утесов я тепло поблагодарил монгола. Дархин был тронут. Он улыбнулся и сказал: – Я кричал «смерть» – ты все равно бежал. Тогда я хватал тебя: начальник погибай – все погибай. А ты чуть не стрелял меня!.. – Я бежал спасти Гришу и Мишу, – сказал я, – о себе не думал. Все объяснение этого происшествия, какое я мог получить у проводника да и у всех прочих знатоков Монголии, заключалось в том, что, по очень древним поверьям монголов, в самых безлюдных и безжизненных пустынях обитает животное, называемое «Олгой-Хорхой». Это название в торопливых выкриках Дархина и показалось мне повторением «оой-оой». Олгой-Хорхой не попадал в руки ни одному из исследователей отчасти потому, что он живет в безводных песках, отчасти из-за того страха, который питают к нему монголы. Этот страх, как я сам убедился, вполне обоснован: животное убивает на расстоянии и мгновенно. Что это за таинственная сила, которой обладает Олгой-Хорхой, я не берусь судить. Может быть, это огромной мощности электрический разряд или яд, разбрызгиваемый животным, – я не знаю... Наука еще скажет свое слово об этом страшном животном, после того как более удачливым, чем я, исследователям посчастливится его встретить. *** Это таинственное животное описано мною в рассказе, но на самом деле еще неизвестно науке – рассказ ведь фантастический. Во время своих путешествий по Монгольской пустыне Гоби я встречал много людей, рассказывавших мне о страшном червяке, обитающем в самых недоступных, безводных и песчаных, уголках гобийской пустыни. Это легенда, но она настолько распространена среди гобийцев, что в самых различных районах загадочный червяк описывается везде одинаково и с большими подробностями; следует думать, что в основе легенды есть правда. По-видимому, в самом деле в пустыне Гоби живет еще неизвестное науке странное существо, возможно – пережиток древнего, вымершего населения Земли. Таков ли Олгой-Хорхой на самом деле, каким он описан в моем рассказе, разумеется, нельзя ручаться. Только будущие исследователи, которым удастся наконец увидеть это животное, смогут дать вам ответ на этот вопрос. Точно также нельзя ответить на вопрос, каким образом убивает Олгой-Хорхой на расстоянии. Все араты – гобийские кочевники-скотоводы – уверены в ужасных свойствах этого червяка, но поскольку его не видел и тем более не исследовал ни один ученый, ничего нельзя сказать о природе убийственной силы, которой обладает Олгой-Хорхой. Я помню одного старика гобийца, опытного вожака караванов, много раз ходившего поперек всей Великой Гоби из Китая в Россию в те времена, когда верблюжьи караваны были основным транспортом для чая. Каждый рейс такого каравана туда-обратно занимал около двух лет. При такой медленности передвижения, сейчас кажущейся для нас почти смешной, можно было во всех подробностях изучить гобийскую пустыню на всем ее протяжении. И действительно, товарищ Цевен был знатоком всего, что так или иначе касалось Гоби, начиная от колодцев, трав и животных и кончая всеми путеводными звездами просторного неба Монголии. Цевен много рассказывал нам об Олгой-Хорхое и о недоступном урочище Халдзан Дзахе в Южной Гоби, где обитает этот червяк. Рассказывал, что его можно видеть лишь в самые жаркие месяцы лета. В остальное время червяки спят в норах, которые они проделывают в песке. Живой и впечатлительный, как все монголы, Цевен изобразил наглядными жестами, как Олгой-Хорхой ползает и как убивает приближающихся к нему, подпрыгивая и сворачиваясь в кольцо. Мы все – нас было несколько человек, научные работники моей экспедиции, – невольно рассмеялись, глядя на забавные движения старика. Цевен внезапно рассердился и, посмотрев на нас с явным неодобрением, пробормотал нашему молодому переводчику-монголу: – Скажи им, что они глупцы, разве можно смеяться – это страшная вещь! Вот, собрав все эти сведения о таинственном червяке, я и написал рассказ «Олгой-Хорхой», где все события вымышлены, но червяк описан именно так, как мне про него рассказывали вполне заслуживающие доверия жители гобийских районов Монгольской Народной Республики. Это все, что я могу рассказать об Олгой-Хорхое. И кто знает – может быть, именно тем, кто в будущем станет исследователями, путешественниками и учеными, выпадет на долю найти и добыть для науки это неизвестное животное. #огонëк_души

У разбитого корыта Людмила Колбасова Растерянно, не мигая, смотрела Маша на мужа, пытливо заглядывая в его чёрные глубокие глаза, и с трудом понимала, что всё происходящее не сон. – До чего же он красив, – вдруг подумалось некстати, – ни годы, ни беда не испортили его. Мельком взглянула на себя в зеркало – располневшая, постаревшая, голова вся седая. Вздрогнула и завыла в голос: «Васенька, что же ты наделал! Что натворил!» Рот закрыла рукой, испугавшись собственного ора и, медленно, без сил, опустилась по стенке на пол. – Как же жить теперь, бесстыдник? Как людям в глаза смотреть? Засмеют ведь! Ой, позорище… муж жене ребёнка нагулял, – усмехнулась презрительно, и опять в крик, – пёс блудливый! Кобель похотливый! Господи, и за что мне всё это? За что? Понимала, сколь бесполезен крик, но сердце разрывалось от жгучей обиды и яростного гнева, и знала, что притихли за стеной соседи, подслушивая, но что уж теперь – кричи–не кричи – не скроешь, не утаишь. Вон он – ребёнок, изредка выглядывая, прячется за спиной отца. Орала, ревела, только ногами не топала, захлёбываясь от унижения, и не могла заставить себя взглянуть на безвинного дитя. – Вася, что же ты творишь? Как же мы теперь жить будем? За что ты со мной так? Я ж своё уже отработала, дочь вырастила. Мечтала на старости лет отдохнуть, для себя пожить, а ты мне ребёнка приблудного подсовываешь! Смотрите, какой молодец выискался – отец он, понимаешь ли!!! Кобель ты, а не отец! Да видеть я ни его, ни тебя не хочу! – уже не кричала – визжала, словно сбитая на дороге собака, – пока я дом берегла, ты в своей Москве развлекался… Да пошёл ты прочь с глаз моих долой! … Ирод проклятый!» Василий молчал, зная, пока Маша не выплеснет всё своё наболевшее, её не остановить, и говорить что-либо бесполезно. Такой склочный характер имела жена. Маленький и худенький, смугленький, словно цыганёнок, трогательно-беспомощный в страхе, что нагнала своим рёвом незнакомая тётка, мальчонка лет пяти испуганно прижимался к Василию, крепко обняв его за ноги. Трогательно, как младенчик, зажал большие пальцы в кулачке, губки закусил, глаз поднять не смеет и только нервно вздрагивают длинные пушистые ресницы. Ему страшно. – С цыганкой жил, что ли? – накричавшись, мельком, но всё-таки с интересом взглянула на ребёнка. – Нет, с молдаванкой. – А, – протянула, махнув рукой, – всё едино. Жены тебе, что ли, было мало? Усмехнувшись, покачал головой: «Не мало, Маша, не мало: её вообще у меня не было, а то, что тебе было надо, я высылал регулярно». – Не передёргивай, не для себя, для детей, для семьи старалась, – закричала в ответ и осеклась, понимая, что произнесла полнейшую чушь. В чём было её старание? Выгнала на долгие годы на свою беду мужа на заработки… Да, она работала, но в своём доме жила, и ни разу поинтересовалась, как и чем живёт муж на чужбине. – И я, Маша, старался…, как мог… Навалилась смертельная усталость, хотелось лечь, закрыть глаза и забыть всё, но вдруг вспомнила, что в холодильнике пусто. Схватила сумочку, сунула босые ноги в резиновые сапоги и, на ходу надевая пальто, побежала в магазин. Надо было подумать, остыть, смириться в конце концов. В ней боролись разные чувства, но она уже понимала, что примет мужа, а значит и его ребёнка. Кляла Василия, обзывала бранными словами, и постоянно повторяла: «Что же ты наделал!» Остановилась, запыхавшись, оглянулась во все стороны – красота на улице несказанная. Тихо, умиротворённо текла земная жизнь. В ярком свете уличных фонарей, медленно кружась, робко танцевали первые снежинки и мягким лёгким пухом застилали землю, а воздух был чист и неподвижен. Словно в белом бисере стояли деревья, скамейки и всё вокруг. Боясь разрушить красоту, осторожно присела на край лавочки и как стёклышки в калейдоскопе, завертелись в голове воспоминания, что постоянно прерывались навязчивым вопросом: «За что мне, Господи, за что мне всё это?» И поднимала она взор к небу, словно хотела услышать ответ, но лишь задорно перемигивались далёкие таинственные звёзды и Маше казалось, что они, переливаясь, злорадствуют и насмехаются над ней. – За что? – в очередной раз спросила, – Мы же так хорошо жили… И вновь осеклась, а что хорошего было в их жизни за последние двенадцать лет? Почти «три войны» по сроку, провели они в разлуке… Двенадцать лет каждый жил своей жизнью, и с каждым годом между ними всё меньше оставалось общего. О разводе не думали и не говорили, казалось, что их всё устраивает. Встречались редко. Нельзя сказать, что они совсем отвыкли друг от друга – каждый из них твёрдо продолжал верить, что у них по-прежнему семья, да только от семьи остался один лишь остов, в виде штампа в паспорте и прописки. Жила семья, не видя глаз, не слыша смеха. Не пили кофе по утрам и не смотрели вечерами фильмы. Не встречали рассвет и не провожали закаты. Забыли нежность рук друг друга, запах тела, всё забыли. Отчуждённость, недосказанность росла, а вместе с нею растерянность: понимали, что так жить нельзя, понимали да не решались, что-либо изменить. Вот судьба, возможно, их жалея, и подкинула им сюрприз. – Мы же так хорошо жили… А хорошо они жили прежде, до того самого дня, как Вася остался без работы. В былые времена Маша гордилась мужем – не только красив, высок и строен, но ещё и главный инженер на заводе. Городок у них небольшой, жизнь каждого на виду, и она старалась быть соответствовать и быть лучше других, но – тщеславная – не могла смириться, что её уважаемый муж стал безработным. Подливали масло в огонь языкатые недобрые соседки. – Ну твой-то работу нашёл, или дома на диване полёживает? – спрашивали, бывало, с ехидцей. О, каким гневом раздражалась она дома! Кричала, как торговка на базаре! Плакала, прибедняясь, что скоро и есть дома будет нечего. Жаловалась, что одной ей не вытянуть две семьи. Дочь к тому времени замуж вышла, ребёночка ждала. Как не помочь, тем более молодые ещё студенты. Много и часто скандалила, подолгу не разговаривала и даже спать с мужем перестала, пренебрежительно бросив как-то, подушку на диван в гостиной. И куда вся прежняя любовь подевалась? Вася вроде и не обижался, зная взрывной и слишком нетерпимый характер жены, но всё больше молчал и замыкался в себе… – Ожидал же он тогда работу на лесопилке, – вдруг ясно вспомнила Маша. Васю уважали и ценили, как работника, за порядочность, ответственность, опыт, а главное – он не пил, как основная масса районных мужиков... Да, наворочала она дел… Заехал как-то вечером к ним домой хозяин лесопилки, дело у него к мужу было, как раз по работе, а она Васю уж давно в Москву спровадила. Оставшись одна быстро поняла, как тяжело без мужчины. Нестарая ведь ещё – в самом соку, и… молодому гостю начала «глазки строить». Кровь вскипела от стыда, прогоняя холод, жаром стыда залило от макушки до пят… Долгое время он, таясь, приезжал. Молодой, самоуверенный, и весь пропахший древесиной. Как же Маше нравились эти таинственные свидания! В своих развлечениях про Васю не только не думала не вспоминала, заполняя пустоту дешёвыми суррогатными отношениями, но ещё и обвиняла в том, что он оставил её, красивую и молодую, одну. С годами, постарев, она забыла об этом. Незначительные и в целом унизительные приключения канули в прошлое, не оставив, казалось бы, и следа. Да нет, вот всплыли и больно ударили. Когда закрыли завод, и Вася остался без работы, переживал он крепко. Всегда первый, всегда правый, независимый, уверенный в себе и вдруг «никто». Для него завод был родным домом, и без работы он не мыслил жизни. Но вот случилось такое и растерянность, чувство вины, стыда в первое время выбили почву из-под ног. Постоянные скандалы только усугубляли ситуацию. Невероятным казалось ему, откуда у жены вдруг появилось столько злобы и нетерпимости к нему. Вроде в любви жили, часто, смеясь, повторяли: «В печали и радости, в богатстве и бедности…» Маша день начинала и заканчивала рассказами о высоких столичных заработках, кто и где сколько получает, и что приобрела та или иная семья… «Допилила» и настал час, когда Вася с радостью уехал за полторы тысячи километров в Москву. Устроился электромонтажником. Устанавливал и настраивал электрооборудование на огромных торговых площадях, высотных зданиях, складах и хранилищах. Работы в столице много, желающих её получить ещё больше. Приезжий рабочий нетребовательный, на всё согласен, лишь бы заработать. Трудится народ, не ропщет и каждую копеечку экономит. Продукты покупает просроченные за полцены – очень выгодно, в лучшем случае – торговая марка «Красная цена». Пельмени «Тураковские», лапша «Ролтон» и «Доширак» … Живут бригадой в одной двушке-хрущёвке по четыре человека в комнате. Неудобно, зато дёшево. И всё, что заработает спешит домой отправить. А говорят – мужик обмельчал... И Маша повторяла это… Огрубел Вася. Лицо обветренное, в глубоких морщинах; руки жёсткие, мозолистые. Мужик мужиком. Работяга, одним словом, а Маше всё равно – лишь бы деньги присылал. Время летело всё быстрее и не успевала она отсчитывать года. Внук подрастал. Дочка развелась и как бы они жили, если бы не Васины заработки. Но казалось ей тогда, что прошла любовь, пропало уважение. Мужа считала неудачником, и даже радовалась его редким приездам, тайно мечтая о других. Не долгие разлуки и длинные расстояния разделили их и растоптали любовь, а глупость, взращённая на нетерпимости, алчности, эгоизме, что поработила её, и превратила в вечно недовольную скандальную бабу. Сейчас, вспоминая, поняла она это как никогда, и увидела себя в столь неприглядном свете, что взвыла воем животным: «Какая же я дура! Первая трудность и тотчас забыла, как обещали друг другу: «В печали и радости, в богатстве и бедности…» Что за вожжа мне тогда под хвост ударила?» И побежала со всех ног в магазин, испугавшись, что Вася не дождётся её и уедет. И уедет уже навсегда! До чего же в этот час ей стало страшно его потерять! Неожиданно пришло понимание, что нет у неё и никогда не было никого ближе и роднее, кроме мужа, и оставь он её сейчас – жизнь потеряет всякий смысл. За свою жизнь и глупые поступки винился сейчас и Василий. Сидел, не раздевшись, на кухне, вспоминал и укорял себя, что не выдержал скандалов и истерик жены, не дождался работы на лесопилке, не сумел успокоить и «поставить вздорную жену на место». «Сбежал, как последний трус, в Москву, – горестно вздыхал он, – поплыл по течению, опустившись и растеряв себя на стройках. От темна до темна работа, сон в метро под стук колёс… Одно слово: «Бомж» – только с работой. За что такого любить? Какие уж такие великие деньги он ей высылал». Запустил пятерню себе в волосы, застонав: «Ну и дурак!» Вспомнил Настю. Встретил её на пятом году одинокой жизни. Потянулся к доброй душе, отогрелся сердцем и узнал, что такое подлинная любовь. Вот она полюбила его по-настоящему – ничего не требовала и не просила, но как бы хорошо ему с ней не было, сердце его всё равно оставалось дома, что за полторы тысячи километров. И жила в нём пусть скандальная и вечно недовольная, глубоко отдалившаяся и почти потерянная, но всё-таки родная жена. «Тряпка, слабак, – бичевал себя, – что же я наделал!» Настя была молода, смешлива и хороша собой. Девушки из Молдовы изящны, грациозны, ярко и чарующе красивы, а ещё темпераментны и горячи. Полюбила он Василия пылко, бескорыстно. «Ребёночка от тебя рожу, – говорила, любуясь им, – мальчик у нас получится замечательный». И родила Мишку, а после погибла… Глупо так – отступилась на высоте… Она ведь рядом с Васей на стройке трудилась. Горевал он тогда крепко – щемящей безысходной тоской сковало сердце от потери, за столь раннюю нелепую смерть. Не хватало ему Настиного тепла. Не хватало любви её, радости, что несла она своим смехом задорным, никогда не унывая, и нестерпимо было жаль мальчонку. Вначале его тётка растила, а у неё у самой трое без особого присмотра. После отдали какой-то малограмотной бабке. «Негоже так, – сумел, наконец-то, принять решение, – при живом отце единственный сын будет мытариться у бедных родственников». Забрал Мишутку и поехал домой навстречу новым скандалам, но с твёрдым намерением никогда больше не оставлять сына, чтобы там Маша не сказала. Не согласна – уедет. Но не знал он и не догадывался, что Маша, напротив, не как женщина, а как мать, оценила поступок мужа: «С повинной головой вернулся, а дитятко не бросил». Пока взрослые пытались разобраться в своём прошлом и принять настоящее, Миша, вконец измученный, не раздеваясь, уснул в коридоре на коврике, подложив под голову вязаную шапочку. Свернулся калачиком, словно маленький щеночек, и крепко спал. Ахнула, вернувшись, Маша: «Что ж ты, отец, ребёнка на полу бросил?» Скинула сапоги с босых, окоченевших ног, протянула Василию пакеты с едой, и нежно взяла спящего мальчика на руки. – Лёгонький-то какой, худенький, – сжалось сердце, – ещё не пожил, а уже сиротка. А на Васю-то как похож! Как похож – прям одно лицо… Силой правильной мысли, задушила она колючую ревность и бережно, стараясь не разбудить малыша, сняла с него куртку, сапожки, уложила, заботливо накрыла. И долго сидела рядышком на полу на коленях, разглядывая ребёнка её мужа, но абсолютно чужого ей. «Вот ведь как жизнь закрутила, – сокрушалась, – от чего начали к тому и вернулись. Снова сидим у разбитого корыта, только теперь оба без работы да в придачу с малышом. Выгнала, неумная, мужа из дома на заработки и получила… приработок…». До чего же она устала! Устала от одиночества и пустоты, бессонных ночей и тяжёлых мыслей, устала от любопытства и осуждения соседей. Проводила мужа, обрадовалась свободе, а оказалась в неволе, и с каждым прожитым днём врозь, эта неволя её всё больше пленила. До чего же она устала сегодня! Да и промёрзла, казалось, до костей. Вася сел рядом и потёр ладонью ей спину, несмело обнял. Вздрогнула и побежали мурашки от давно забытого прикосновения к телу крепких сильных мужских рук, а ещё – родных, но давным-давно забытых. Они молчали, скрывая друг от друга слёзы. Слёзы покаяния и примирения, понимая, что виноваты оба. И каждый думал об одном и том же: кроватка нужна, игрушки, одежда и… вся жизнь теперь пойдёт совсем по-иному. Удивительно, но не было панического страха – они с этих пор не каждый сам по себе – они вместе, каждый день рядом и всё у них будет хорошо. «Ёлку надо будет поставить, подарки купить… Врачу обязательно показать, – волновалась Маша, – кто его там лечил и… плевать хотела, кто и что подумает. Пусть в своих семьях разбираются». Она уже прекрасно понимала, что оставит мальчика в семье и только ему она должна быть благодарна, что муж вернулся домой. Верно в народе говорят, что ни делается – всё к лучшему. Горько усмехнулась и в голос запричитала: «Что же мы с тобой натворили, Вася? Что наделали? Какими же дураками оба были! Второго ребёнка родить боялись, перестройки испугались, а люди в войну рожали. Зачем ты в Москву поехал, скажи зачем? Зачем меня глупую слушал? Столько лет жизни мы потеряли!» Прислонилась к плечу, он крепче обнял её. Плакала навзрыд Маша и разбудила ребёнка. Малыш спросонья не понимает, где он и что происходит. С одного на другого испуганный настороженный взгляд переводит, а глазёнки тёмные, блестящие. Остановился на Маше, смотрит, кажется, прямо в самую душу заглядывает, и вдруг спрашивает: «Ты теперь будешь моей мамой, да?» Она часто и быстро закивала головой, мол, да. Сказать не могла, горло сжало от волнения. Миша перевёл взгляд на отца, ища поддержки. «Да, сынок, теперь это твоя мама навсегда», – подтвердил он. Мальчонка сосредоточенно сдвинув бровки, вновь, уж спокойней, взглянул на Машу и потянулся рукой к её лицу. Улыбнулся и ладошкой вытер на маминых глазах слёзы. 21.12.2020 © Copyright: Людмила Колбасова, 2020 Свидетельство о публикации №220122100086 #огонëк_души

КО ДНЮ. РОЖДЕНИЯ ИВАНА АНТОНОВИЧА ЕФРЕМОВА Цитаты из произведений И. А. Ефремова : ,,...счастье не ищут, как золото или выигрыш. Его создают сами, те, у кого хватает сил, знания и любви". ,,Лезвие бритвы". ,,Я не отдам своего богатства чувств, как бы они ни заставляли меня страдать. Страдание, если оно не выше сил, ведет к пониманию, понимание — к любви — так замыкается круг". ,,На краю Ойкумены". ,,Настоящую женщину можно сразу узнать по её непокорности модному стандарту, она носит лишь то, что ей идёт". ,,Лезвие бритвы" ,,Лучше сто раз ошибиться, поверив в благородную сказку, чем отвергать всё, стараясь быть умнее сердца". ,,Афанеор, дочь Ахархеллена". ,,Одно из самых тяжелых заболеваний человека — это приступы равнодушия к работе и жизни". ,,Туманность Андромеды". ,,Сейчас вообще принято обвинять друг друга, искать виноватых, грозить карами. Мы всё время осуждаем. А по-моему, куда интереснее стараться понять, а не осудить... Понять, что во всяком человеке есть слабости, гармонирующие с его сильными сторонами". «Посеешь поступок — пожнешь привычку. Посеешь привычку — пожнешь характер. Посеешь характер — пожнешь судьбу» — пришло на ум древнее изречение. Да, самая великая борьба человека — это борьба с эгоизмом! ,,Туманность Андромеды". ,,Лица людей издалека всегда красивы, а чужая жизнь, увиденная со стороны, представляется интересной и значительной". ,,Час быка". ,,Психологическая статистика отчетливо показала, что в трудных условиях жизни мужчины резко делятся на две группы. У одной возрастает стойкость и мужество, а у другой прогрессирует безответственность, стремление уйти от психологической нагрузки и заботы, переложив её на плечи женщины или получая забвение в алкоголе". ,,Час быка". ,,Сердце не надо завоёвывать, его надо просто попросить". ,,Таис Афинская" ,,Потому что большая любовь — это всегда ответственность и забота, защита и опасение, думы о том, как устроить и облегчить жизнь для самого дорогого в мире существа". ,,Лезвие бритвы". ,,Люди мало знают о своих собственных возможностях, а еще меньше верят в себя". ,,Лезвие бритвы". ,,Одиночество среди природы переносится легче: оно укрепляет душу, а не унижает ее". ,,На краю Ойкумены". ,,Женщины знают, как хрупка жизнь, как близка смерть, а мужчины мечтают о бессмертии и убивают без конца по всякому поводу". ,,Таис Афинская". ,,Жизнь неизбежно перевернёт страницу, и идеал изменится". ,,Лезвие бритвы". ,,Впрочем, какое утешение в этих пустых «если»?"... ,,Туманность Андромеды". #огонёк_души

Мирра Лохвицкая Весна То не дева-краса от глубокого сна Поцелуем любви пробудилась… То проснулась она, — молодая весна, И улыбкой земля озарилась. Словно эхо прошло, — прозвучала волна, По широким полям прокатилась: «К нам вернулась она, молодая весна, Молодая весна возвратилась!..» Смело в даль я гляжу, упованья полна, — Тихим счастием жизнь осветилась… Это снова она, молодая весна, Молодая весна возвратилась! 1889 г. Художник: Герберт Арнольд Оливье #огонëк_души

Жить надо с удовольствием. Каждый день можно найти что-нибудь для радости. — Максим Горький, «Дело Артамоновых» #огонёк_души

Что бывает, когда умирает мечта Юлия Вихарева Что бывает, когда умирает мечта? – Та, которой ты жил и дышал много лет… Нет мечты – и внутри выключается свет, И в тебе наступает одна темнота. Смотрит город в окно – неприветлив, колюч. Да и ты на себя самого не похож. Ты как будто бы в запертом доме живёшь, А к нему потерялся единственный ключ. Дом запущен и пуст. Ты и сам – пустота. Просто бродишь бесцельно в холодной тиши. Что бывает, когда умирает мечта? – Вместе с ней умирает частичка души. 27.09.2016 г. © Copyright: Юлия Вихарева, 2016 Свидетельство о публикации №116092706229 #огонëк_души Регенерировала иллюстрацию Зудова Марина