Светлый путь. Рассказы

Пять тонн Лида переживала. Сердце ныло, не давало покоя. Юрий добрый, спокойный, надёжный. И она его, кажется, полюбила. Но Юля… Юле всего четыре, но характер у неё - ого-го. Своенравная, упрямая, никого к маме не подпускает. Когда Юрий пришёл знакомиться в первый раз, девочка устроила маме настоящий разнос. -Пусть он уходит! Плохой! Нам никто не нужен!

Просрочка У Жени всё шло наперекосяк уже с начала месяца. Сначала она просрочила кредитку. Всего на два дня, но процент уже капал, а в голове сразу включился устрашающий счётчик. Казалось, ещё пара дней и она по уши окажется в долгах. Через неделю платёж за квартиру. Но самое страшное, то что мама недели две назад, жалуясь на боль в груди, сходила к доктору... Позвонила почти в слезах. -Дочка, у меня, кажется, анализы не очень... -Какие анализы? И давно у тебя болит? Почему сразу не сказала? -Да думала, само пройдёт... Мама не плакала, но её голос источал такую горечь и тоску, что Женя села на табуретку, потому что ноги стали ватными. Она даже не смогла слов найти подходящих, побоялась сделать больнее и ей и себе. Смогла только выдавить... -Мам, я приеду в выходные. Всё будет хорошо. -Дай-то бог... Она положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Потом собралась, вышла из дома и поехала на работу. Кредитка, квартплата, мама, болезнь - как замкнутый круг. Женя уже не спала который день. Она вошла в офис мрачная, подавленная, с пустыми глазами. Не поздоровалась ни с кем, села за свой стол, уставилась в монитор и невидящим взглядом смотрела на входящие письма. Шеф увидел её ещё в дверях. Он стоял у кулера с кружкой, что-то очень строго обсуждал с начальником отдела, но, едва взглянув на Женю, нахмурился еще больше и громко сказал. -Смирнова! Женя вздрогнула. Все обернулись. -Зайди ко мне сейчас же. Она побледнела. Сердце заколотилось где-то в горле. «Всё. Видно из-за стресса ошибку допустила... Оштрафует..Или уволит совсем... Только этого не хватало...» Коллеги провожали её сочувственными взглядами. Кто-то даже шепнул -"Держись". Женя сделала глубокий вдох, постучала в дверь кабинета и зашла. Шеф сидел за столом. Нахмуренный, серьёзный. -Закрой дверь Она закрыла.

Когда помирала, такая красивая была... Ночью в деревне тихо. Но в доме Ольги Петровны было не до тишины. Дочь Настя завывала со своей кровати... -Ма-а-а-ама! Всё! Конец мне пришёл... Внутри будто сам чёрт нутро царапает... Ольга Петровна подскочила, будто её током ударило. Накинула халат, прошлёпала босыми ногами в комнату дочери. В темноте только и видно, что Настя скрючилась на постели, обхватив живот руками, и раскачивается. -Ты чего? Заболела? -Кишки болят, сил нет... Ягоды... Вон они, проклятые! Хана мне пришла... -А я же тебе говорила не ешь много! А она - "вкусные, вкусные"... Слушать надо мать! -Мам, хватит! Я помираю! Ольга Петровна зажгла свет. Настя лежала бледная, как полотно, лоб мокрый, волосы слиплись. Одной рукой она держалась за живот, второй цеплялась за простыню. Женщина схватилась за сердце. - Может, холод приложить? -Какой холод, мам?! Меня внутри режут! Ой, режут! Прощай, мама! Прощай, белый свет! Завтра, когда вы меня в последний путь провожать будете, наденьте платье покрасивше и причешите как следует.... Ольга Петровна перекрестилась, но дочь одёрнула. -Перестань юродствовать, Настька! Сейчас фельдшера вызовем, он тебе таблетку даст. Настя простонала, махнула рукой... - Уехала фельдшер в город! К сыну, внука новорожденного глядеть! Девушка замерла и добавила с таким отчаянием, будто это был приговор... -Всё, мама. Не суждено мне тебе внука явить на свет, да замуж выйти. Не суждено детей нарожать. Лежать мне в сырой земле... Ольга Петровна рявкнула, испуганно стала натягивать фуфайку. - Прекрати уже! Я сейчас к Кольке побегу, у него лошадь да телега есть, отвезёт тебя в район, всего-то пять километров! Она выскочила на крыльцо, натянула сапоги на босу ногу, накинула платок и побежала через огород, перемахивая через грядки как заяц. Было слышно, как стучит её сердце.. До Колькиного дома два двора. Принялась колотить в окно соседей. Сначала тихо, потом громче. -Валька, Коля! Вставайте, беда! Долго никто не открывал. Потом зашаркали шаги, дверь скрипнула, на пороге появился Мишаня, сынок их, растрёпанный, сонный... Ольга Петровна бесцеремонно прошла в переднюю. -Зови мамку свою, отца. Лошадь ваша нужна. Дочь моя помирает... Мишка моргает, пытается сфокусироваться. Затем продрал очи свои... -Папка пьяный валяется в сенях, а мамка ушла к тёть Зине шерсть валять, с ночёвой.... Ольга Петровна растерялась - как быть? Взрослых нет, только мальчонка дома... А затем по лбу себе шлёпает - Мишка же уже большой совсем, парень двадцати двух лет, крепкий, уже год как вернулся из армии, работает в соседнем хозяйстве. -Мишань! Чего же ты стоишь? Лошадь выводи, запрягай! Настька моя помирает, надо срочно в район! Мишка окончательно проснулся, стал метаться по дому, как ошпаренный... Испуганно сапоги натягивает, головой трясет... - А чего случилось-то, тёть Оль? - Ягоды она объелась, бестолковая! Живот схватило! Мать не слушала... А фельдшера нет как назло! Женщина утирает слезу, а Мишка молча кивает. Быстро и ловко запрягает лошадь, дело привычное, темнота ему не мешает. Потом заходит в соседский дом, чтобы помочь Ольге Петровне довести Настю до телеги. Переступил порог и видит - Настя лежит на кровати в позе полумесяца, лицо белое, губы серые, по щекам слёзы текут. Заслышав шорох в сенях, снова запричитала истошным голосом, "Маманя, всё, кирдык мне! Прощай, мамуленька!"...

Косточка Ксюша рыдала уже полчаса. На утреннике она должна была выступать, мама ей сшила костюм курочки Рябы, а потом воспитательница решила, что она "плохо играет курочку", и отдала роль другой девочке. Ирина, её мама, страдала вместе с ней... и шоколадкой её утешала и предложила купить новую игрушку... Огромная боль маленькой девочки не проходила... И тогда, вдруг женщина вспомнила себя, такую же маленькую, обиженную... Обида пришла как удар под дых. Ире было восемь. Они с мамой приехали в деревню, собирались вместе обратно, но однажды, проснувшись утром узнала, что мама уехала одна и оставила её на всё лето с бабушкой. Это было настоящее предательство, ведь все знали, что её тут грустно, скучно... Как могла мама так подло поступить с ней? Бабушка не пожалела её, только отругала, что и так у неё куча хлопот, чем слушать её капризы... Ира убежала в сарай, забилась между мешками с картошкой и разревелась. Всхлипывала так громко, что, наверное, было слышно на улице. Ей казалось, что весь мир против неё. Что её никто не любит. Никому она не нужна. Она рыдала, уткнувшись в колени, и не слышала, как скрипнула дверь. А потом в её мокрую ладошку ткнулось что-то холодное и шершавое. Она подняла голову. Динка, бабушкина дворняга с рыжими ушами и вечно виляющим хвостом, сидела перед Ирой и смотрела серьёзно, почти строго. А перед её ногами лежала косточка. Замызганная, в песке, с остатками прошлогоднего мяса. Та самая, которую Динка три дня назад старательно зарыла под яблоней,берегла, наверное, на чёрный день. Она её раскопала. Принесла Ире и положила перед ней, как самое дорогое, что у неё было. Они долго так сидели. Плакать расхотелось. И вот, прошло тридцать лет. Ира давно выросла. У ней своя семья, своя квартира, свои заботы. И свой личный пёс Боря, невероятно умный, лохматый увалень с добрыми глазами, который спит на её подушке, хотя у него есть три лежанки. Ирина вышла на кухню, украдкой достала из холодильника вчерашнюю котлету, дала Боре и взглянула на него умоляюще. -Ксюша плачет... Когда я была маленькая, один очень добрый пёс пожалел меня...

Забывчивый Настя со всех сил бежала по ночным улочкам и уже не верила в хороший исход событий. Смиренно приняла свою горькую участь, но всё же, где-то в глубине души она еще допускала крохотную возможность своего спасения. -Если спасусь, то перестану ходить по клубам, брошу пить, курить, уволюсь из этой кафешки...

На дороге пусто... Семён Петрович доживал свой седьмой десяток в полном одиночестве. Жена умерла лет десять назад, дети в город подались, внуки приезжали раз в год. Дом стоял крепкий, хозяйство нехитрое - пять кур да огород. Скучно было Семёну Петровичу. Утром встанешь, кур покормишь, обед сваришь и делать нечего. Сиди на крыльце, кури, на дорогу гляди... Тоскливо, страшно, что совсем один он глядит на пустую дорогу... Соседка, тётя Клава, женщина бойкая, языкастая, как увидела, что Семён Петрович затосковал, решила и свои задумки исполнить. Давно она уже одна вечерами кукует, а тут сосед под боком, хороший, хозяйственный. Чем не жених? В открытую себя предлагать совестно, решила с намёков начать. -Сёма, а женись-ка ты! Чего тебе одному маяться? Вон, дом какой, хозяйство, невесты бы сами в очередь выстроились. Семён Петрович отмахнулся, посмеялся. -Совсем уж ты... Кому я нужен Старый уже, страшный. Зубы вон не все имеются... Клава даже руками всплеснула, немного приукрасила картину. -А ты не себя не унижай! Вон какой интересный весь, волоса еще не все слезли. Видный ты мужик, что не говори, даром что в годах! Оглядись лучше, желающие есть к тебе пойти... Клава голову подняла высоко, глазами намёки делает, а Семён Петрович недоверчиво поглядев по сторонам, пытался понять - шутит Клава, илит нет? Подумал, подумал и согласился. Кава тут же принялась свою политику гнуть, по горячим следам. -Баба тебе нужна ровесница, чтобы пироги тебе пекла, не донимала ерундой, чтобы в душе твоей покой поселился... Я вот на днях такой пирог забабахала, вкусный, пышный... И наливочку из вишни заготовила... На всю зиму хватит... Клава тараторила, расписывая свои "прелести", а Семён задумчивый стоял, размышлял, а затем как топнул ногой. -Клав, а может, раз я такой завидный, помоложе кого мне поищем? Не охота мне на морщины глядеть, да зубов недостаток наблюдать каждый день...

Варежка На душе было зябко, стыло - денег не хватает, с мужем с утра повздорили из-за ерунды. Настроение на нуле... А еще, Люда потеряла варежку неделю назад. Одну. Левую. Серая, шерстяная, самая обычная, а жалко, потому что мама связала, да и нет дома больше других. Рука без неё зябнет, а в карман не сунешь, там вечно ключи, телефон, проездной. Выпадут, если замок не застегнуть... До зарплаты еще дней десять...

Велик Нина проснулась в полпятого утра, как всегда. Сначала- темнота, тишина, и сразу - этот ком в груди. Она лежала на четырехсоттысячном матрасе, под итальянским одеялом, и чувствовала себя мухой, застывшей в янтаре. Дорого, красиво, но дышать нечем. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок. Полтинник. Пятьдесят два. Год назад она ещё могла сказать себе, что она успешная женщина, сама себя сделала. Теперь эти слова рассыпались, казались совершенно тупыми. Сделала...И что в итоге? Огромный дом, в который гуляет эхо, огромный Лексус в гараже, который возит её от дома до офиса и обратно. Счета в банке, которые греют только налоговую... Ни мужа. Ни детей. Ни подруги, чтобы позвонить в три ночи и разреветься в трубку как следует. И характер какой-то стал, противный что ли... С людьми общаться не умеет по человечески. Привыкла начальницей быть, а по другому уже никак... Пыталась, чего уж тут... Решила через сайты знакомств свою судьбу устроить. Регистрировалась через огромный стыд, страх, впрочем, который оправдался... Сама себя она оценить не могла, но мужчины её возраста, пятьдесят плюс, выглядели так, будто жизнь их перемолола и выплюнула. Опухшие лица, запах перегара даже через аватарку, вечные жалобы на бывших жён и алименты. Те, кто пободрее, оказывались женатыми и искали тихую гавань на стороне... Поставила крест на сайтах после Саши, фитнес-тренера с кубиками пресса. На её наивный вопрос - отчего мужчины видят в ней только деньги, ответил прямо... - Нин, ну а чего ты хочешь? Посмотри на себя объективно. Лицо далеко не юное. Тело не упругое, сколько ни качай. Что ты можешь дать в свои годы кроме денег? Она тогда не заплакала. Спокойно встала, положила на стол пять тысяч за кофе и ушла. А дома... дома она разбила чашку. Дорогую, лимитированную коллекцию, которую привезла из Праги. Разбила и смотрела на осколки. Потом взяла следующую. И следующую. Сервиз на двенадцать персон, от родителей на "свадьбу дочке", которые умерли десять лет назад и которым было всё равно, вышла она замуж или нет. Что ты можешь дать, кроме денег?... Лицо не юное. Тело не упругое... В свои годы... в свои годы... Осколки летели во все стороны, один поцарапал стену. Нина смотрела на это безобразие и вдруг захохотала, дико, зло... А потом села посреди кухни в одном халате, уткнулась лицом в колени и завыла... "Вот скотина! Вот сволочь. Он ведь прав. Прав, гад!" И от этого было больнее всего. Она не спала до утра. Утром вызвала клининг, велела выбросить остатки сервиза и записалась к психологу. Нина исправно делала упражнения, писала аффирмации, даже попробовала медитировать. В какой-то момент стало легче, ровно настолько, чтобы перестать плакать каждый день. Но пустота осталась. Психиатр выписал лёгкие антидепрессанты, стало ещё легче. Однажды, вернувшись домой с работы, она достала свои таблетки, запила шампанским и набрала номер клиники пластической хирургии. Записалась на подтяжку лица. А утром... Утрои отменила. Даже если она будет выглядеть на тридцать, внутри всё равно пятьдесят два. И этот холод в груди ни один скальпель не вырежет. В отчаянии она сделала то, о чём потом стыдно было вспоминать. Нашла в интернете "бабку-целительницу" из соседнего района. Седые волосы, тёмная комната, запах свечей, табличка - "не креститься и не поминать Бога". Нина Павловна, кандидат экономических наук, владелица трёх крупных магазинов, сидела на скрипящей табуретке и чувствовала себя полной дурой. Старуха на неё даже не глядела. - Сделай простое доброе дело. Сама лично. Не деньгами откупись, а руками. Найди, кому помочь, ножками побегай. Нина уставилась на неё, как на цыганку с вокзала. -Это всё? Я заплатила пять тысяч за это "наимудрейший" совет? Старуха усмехнулась, обнажив редкие жёлтые зубы. -А ты хотела приворот? Порчу снять? Сглаз? Нет, милая. Твоя порча в том, что ты забыла, как это быть живой, настоящей. Иди уже отсюда. Нина Павловна вылетела оттуда, как ошпаренная. По пути ругала себя последними словами - "дура, старая дура, только зря испачкала туфли свои замшевые и колготки об табуретку порвала"... В машине хлопнула дверью так, что с панели упала её сумочка. Дома она напилась чаю, потом выпила коньяку, потом снова чаю. И, уже засыпая с телефоном в руке, машинально открыла популярный сайт объявлений. "Отдам даром", "Помогу с уборкой", "Нужны деньги на операцию"... Она листала в полусне... "Подарите мне ненужный велосипед Денис, 9 лет, мечтаю о велике. Денег нет, Телефон деда..." Она хотела пролистать. Но вдруг вспомнила" Руками, не деньгами". Ладно, хоть велосипед. Руками, так руками В её гараже стоял велосипед, шоссейный, итальянский, купленный три года назад за двести тысяч. Она тогда решила, что будет вести здоровый образ жизни. Проехала на нём до первого светофора, испугалась машин и задвинула в угол. Так и стоял, покрываясь пылью. Нина набрала номер. Трубку взял хриплый мужской голос. -Алло? - Добрый вечер. Это Нина Павловна. По поводу велосипеда. Я... у меня есть один. Я могу отдать. Даром. -Так неожиданно, мы и не рассчитывали, если честно... Внук написал в шутку... Я его отругал... Нина будто бы даже испугалась, что мужчина откажется, передумает, скажет, что не нужно... - Просто мне он не нужен, стоит, пылится... Итальянский. Спортивный. Давайте я привезу, вы посмотрите. Если не подойдёт, ничего страшного. Я приеду? Пауза. Потом мужчина прокашлял в трубку.. -Приезжайте... Она ожидала увидеть нищую, неопрятную обшарпанную хрущёвку. Но дом оказался обычной деревенской пятистенкой, покрашенной голубой краской, с резными наличниками. Двор чистый, дрова сложены поленницей, даже палисадник ухоженный, георгины цвели, хоть и сентябрь на дворе. Дверь открыл мужчина. От него немного пахло спиртным. Лет шестидесяти, с большими узловатыми руками, но глаза живые, цепкие, с прищуром... Он протёр руки о фартук. -Проходите... Нина Павловна? Я Дмитрич. А это Дениска. Мальчишка стоял за спиной деда, вцепившись в косяк. Худой, колючий... Нина Павловна посмотрела на него, и вдруг поняла, что боится. Боится, что он отвернётся. Боится, что он скажет "уходите". Она не знала, почему этот пацан так важен. Но сердце стучало где-то в горле. -Здравствуй, Денис. Я велосипед привезла. Возьмёшь? Мальчишка насупился. -Покажите сначала. Может, он уже развалится почти. Дед его одёрнул, но беззлобно. -Денис! Ты бы хоть "здравствуйте" сказал. -Здрасте... Велосипед оказался великоват. Денис сел, едва доставая ногами до педалей, и сразу помрачнел. Он спрыгнул, отвернулся к стене и ударил по ней кулаком, тихо, но с такой злостью, что Нина вздрогнула, хотела было пообещать миллион велосипедов, только завтра, когда откроют магазины. Мальчик пряча слёзы, раздражённо махнул на неё рукой. -Не надо меня жалеть! А потом добавил, совсем тихо, как бы извиняясь... - Все меня жалеют. А ездить всё равно не на чем. И ушёл в дом, хлопнув дверью. Нина растерянно посмотрела на Дмитрича. Он вздохнул. -Извините уж его... Мать ушла, когда мальчику два года было. Отец... ну, отец пропал. Я один его поднимаю. Обиды много в пацане, а слов у меня не хватает... Они помолчали. Потом Дмитрич позвал в дом... - Чай пить будете? Я пирог испёк. Это вам не магазинный! Чай был из старого заварочного чайника, пирог, чуть подгоревший, но вкусный, домашний. Пахло в доме яблоками и старыми книгами. Нина огляделась- дешёвые обои, продавленный диван, но чисто, опрятно.... На полке стопка учебников, на стене фотографии -молодой Дмитрич с удочкой, женщина с косой, совсем маленький Денис в коляске. - А вы кем работали, Дмитрич? -Инженером-конструктором. Завод закрыли, пенсия копейки. Теперь сторожую на складе, вечером. А днём с Дениской. -Тяжело... Он разлил чай по кружкам. -А кто сказал, что легко будет? Вы, Нина Павловна, простите за прямоту... У вас своих забот, наверное, полон рот. А вы сюда приехали, велосипед привезли. Спасибо вам огромное! Может заберёте обратно? Только не обижайтесь. Сколько еще ему расти до него? -А вы его продайте, а? Я его не заберу, что хотите со мной делайте! На вырученные деньги можно будет нормальный купить. Она говорила громким голосом, как на совещаниях, затем спохватилась, виновато опустила голову и перешла почти на шепот.... -Умоляю вас...

Яишница - Куда ташшишься? Я сам понесу. -Не урони только. Чай не мешки с картошкой ворочать, яйца же. -Сказал - сам, значит сам. Сиди вон, на крылечке. Он выхватил у неё из рук лукошко, шагнул к крыльцу, поскользнулся на мокрой доске.... И три десятка яиц, которые она с утра отобрала, самых крупных, грохнулись на землю вместе с ним. Он на левый бок, лукошко вдребезги, желтки по щелям между досками, по траве, по его рубахе. Она всплеснула руками, но не бросилась к яйцам, вмиг оказалась возле него... -Господя! Живой? Кости целы? -Отстань! Он отмахнулся, заскрипел зубами, поднялся, отряхивая штаны, недовольный. -И чего тебе неймется? Я же сказал: сиди. Сиди, говорю. Нет же, вечно суешься куда не просят! - Я сунулась? Ты сам выхватил, как окаянный. -А ты б тащила, с грыжей своей? Потом опять в больницу, потом "ой-ой, не могу". - Тебе больше не с кем ругаться, кроме меня? Вот ведь прицепился, как банный лист! Он замолчал. Глянул на разбитые яйца, потом на неё, на её руки, скрюченные, но всё ещё быстрые, на её лицо, которое уже не назовешь молодым, но глаза... Глаза те же, что сорок лет назад, ясные, с грустинкой... -Ладно...Будет тебе яишница. Я в курятник схожу, там ещё есть, наверное. -Не надо. Хватит. Я суп сварю. -Сказал, будет яишница, значит будет. Буран облизывал крыльцо как одурелый, не понимал, за что ему такое счастье сегодня выпало, а Серёжа ушел за сарай, хромая сильнее обычного, ушиб, видно, колено. Зоя осталась стоять на крыльце, смотрела ему вслед и улыбалась. Так же, как тогда, в семидесятом.

Не от мира сего Дарью в деревне считали не от мира сего, ненормальной. Ходит вечно в одной и той же фуфайке, не совсем опрятна, кутается в пуховый платок проеденный насквозь молью, а самое странное - круглый год с собой повозку таскает, собирает туда ветки, деревяшки бесхозные и домой к себе тащит... Может и врали, но поговаривали, что в молодые годы росла она в городе, в достатке, славилась красавицей. Родители рано ушли, пришлось юной девушке под присмотр тётки ехать, в глухую деревню. Та, бегом и выдала её замуж за первого попавшегося мужика, чтобы скорее проблему спихнуть. Детей у пары не случилось, а муж попался злой, жадный - всё попрекал Дарью тем, что дом она топит дом слишком жарко, якобы надо экономить дрова. Лупил, если лишку кидала... С едой точно такая же картина - картошки много не кидай, муку не переводи, валенки нарядные без повода не таскай... Женщина постоянно мерзла, ходила полуголодная, болела, а муж украдкой к вдове одной ходил гостить, там и остался впоследствии жить, а когда она ему родила и вовсе уехали из деревни. Дарья на фоне этого видно и помешалась одним днём - стала по деревне ходить и искать чем дом получше растопить, чтобы согреться, да ветхие тряпки подбирать.