ПОРТАЛ кино и сериалов

«Заткнись и не позорь семью!»: богатая свекровь начала душить меня прямо во время схваток

До того как на мониторе УЗИ забилось крошечное, похожее на мерцающую точку сердце, мы с Антоном жили как на вулкане, но это был веселый вулкан. Мы срывались в горы на выходные, ели пиццу в постели и спорили до хрипоты, чья очередь мыть посуду.
А потом появилась она. Регина Эдуардовна. Мать Антона.
До моей беременности она держала дистанцию, изредка одаривая меня снисходительными взглядами поверх тонкой оправы дизайнерских очков. Я была для нее «забавной девочкой-дизайнером», временным увлечением сына. Но новость о наследнике сорвала с нее маску вежливого равнодушия. Регина Эдуардовна объявила нас недееспособными и взяла управление моей утробой в свои руки.
Моя жизнь превратилась в медицинский концлагерь.
— Лиза, кофе сужает сосуды плаценты! — Регина Эдуардовна выхватывала чашку прямо у меня из рук. — Ты хочешь родить умственно отсталого?
— Лиза, сними эти кроссовки, у тебя смещается центр тяжести!
— Лиза, я записала тебя к профессору Штерну. Твоя врач из консультации — коновал!
Антон, привыкший во всем слушаться властную мать-бизнесвумен, лишь виновато пожимал плечами: «Лиз, ну она же о ребенке заботится. Потерпи».
Я терпела. Терпела, когда она выбросила половину продуктов из нашего холодильника. Терпела, когда она без стука заходила в спальню, чтобы проверить, открыта ли форточка. Я превратилась в инкубатор, чьей единственной задачей было выносить драгоценного внука.
Гром грянул на тридцать восьмой неделе.
Это было раннее утро субботы. Антон уехал за город на корпоративный тренинг. Когда живот стянуло первой, еще слабой, но тягучей болью, я поняла — началось. Я набрала номер мужа, но телефон был вне зоны действия сети. В панике я позвонила единственному человеку, который мог приехать быстро.
Регина Эдуардовна прибыла через пятнадцать минут. Идеальная укладка, строгий костюм, на губах — ни капли помады. Она оценила мое состояние холодным взглядом профессионального аудитора.
— Собирайся. Едем в перинатальный. Я уже звонила Штерну, он выезжает.
Дорога до клиники слилась для меня в один бесконечный спазм. Я вжималась в кожаное сиденье ее внедорожника, пытаясь дышать, как учили на курсах.
— Прекрати пыхтеть, как паровоз, — бросила свекровь, не отрывая взгляда от дороги. — Экономим кислород.
В родильном боксе, стерильном и пугающе белом, боль накрыла меня с головой. Это было похоже на то, как будто мое тело пытаются разорвать пополам невидимыми лебедками. Профессор Штерн, пожилой, сухой мужчина, которого свекровь наняла по контракту, осмотрел меня и сухо констатировал:
— Раскрытие четыре сантиметра. Процесс идет физиологично.
— Обезбольте ее, — приказала Регина Эдуардовна, стоя у окна со скрещенными на груди руками.
— Пока рано. Может замедлить родовую деятельность, — ответил профессор и вышел, оставив нас одних.
Очередная схватка скрутила меня так, что я выгнулась дугой. Из горла вырвался протяжный, животный стон. Я не узнала собственного голоса.
Регина Эдуардовна в два шага оказалась около кровати. Ее лицо исказила гримаса брезгливости.
— Замолчи немедленно, — прошипела она.
— Мне… больно… — выдавила я, глотая слезы.
— Всем больно! — отрезала она. — Я рожала Антона сутки! И я не издала ни звука. Потому что я женщина, а не дворовая кошка. Веди себя достойно! Что о нас подумает персонал?
Следующая волна боли ударила с такой силой, что я закричала. Громко, страшно, не контролируя себя.... ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Пожалела бездомного и отдала списанный сэндвич. А в 8 утра за ней пришел уголовный розыск!

Даша работала баристой в модной крафтовой кофейне на Петроградке. По правилам заведения, всю нераспроданную за день выпечку и сэндвичи вечером следовало безжалостно списывать и выбрасывать. Но Даша, студентка-бюджетница, выросшая в многодетной семье, физически не могла отправлять хорошую еду в мусорный бак.
Каждый вечер в 21:00 у служебного входа ее ждал «Граф» — пожилой, удивительно опрятный для бездомного мужчина с седой интеллигентной бородкой. Он никогда не просил денег, всегда здоровался, снимая старую фетровую шляпу, и читал найденные в метро книги.
В тот роковой вторник Даша протянула Графу остатки роскошного фирменного сэндвича: чиабатта, вяленые томаты, руккола и соус песто.
— Приятного аппетита, — улыбнулась она. Граф благодарно кивнул и растворился в питерском тумане.
А на следующее утро Дашу разбудил не будильник на пары, а тяжелый, настойчивый стук в дверь ее съемной студии.
Визит в погонах
На пороге стояли двое. Строгие лица, непроницаемые взгляды, удостоверения, мелькнувшие перед сонными глазами.
— Дарья Сергеевна? Уголовный розыск. Одевайтесь, нам нужно задать вам несколько вопросов, — произнес тот, что постарше.
Сон сняло как рукой. Даша, путаясь в рукавах толстовки, пригласила оперативников на тесную кухню. Она лихорадочно перебирала в голове все свои грехи: переход дороги в неположенном месте? Просроченная регистрация?
Следователь достал из папки распечатку с камеры видеонаблюдения. На зернистом фото Даша протягивала Графу бумажный пакет с логотипом кофейни.
— Вчера в 21:05 вы передали этот сверток лицу без определенного места жительства. Подтверждаете?
— Да, — у Даши пересохло во рту. — Это списанный сэндвич. Я всегда отдаю ему остатки.
— В 21:20 данный гражданин был обнаружен прохожими в сквере. Судороги, пена изо рта, асфиксия. Скорая чудом успела откачать. Предварительный диагноз — тяжелейшее отравление или анафилактический шок. Вы знали, что в составе вашего «сэндвича» была ударная доза кедрового ореха, на который у потерпевшего, судя по всему, смертельная аллергия?
Даша побледнела так, что слилась со стенами кухни.
Орехи. Соус песто. Она чуть не убила человека своей добротой.
— Он жив? — одними губами спросила она.
— Жив. Был, по крайней мере, — хмыкнул второй оперативник. — Под утро он пришел в себя в реанимации, сорвал капельницы, выбил стекло на первом этаже и сбежал. Мы к вам пришли не задерживать, а узнать — где он может прятаться? Если у него начнется вторая волна отека без медикаментов, дело переквалифицируют в непреднамеренное убийство.
Поиски вслепую
Полиция ушла, оставив Дашу в состоянии абсолютной паники. Она не пошла в институт. Она не пошла на смену в кофейню. Натянув куртку, девушка бросилась прочесывать дворы-колодцы, теплотрассы и заброшенные скверы Петроградской стороны.
Ее мучило жгучее чувство вины. Граф сбежал, потому что, как и многие люди улицы, панически боялся больниц, полиции и системы. Он, скорее всего, решил, что его заставят оплачивать реанимацию или вообще закроют в спецприемнике.
Она искала его шесть часов. Спрашивала дворников, заглядывала в подвалы.
Нашла она его совершенно случайно — в заброшенном гаражном кооперативе, куда часто забредала покормить уличных котов.... ЧИТАТЬ ПОЛНОСТЬЮ 

Сбежала от мужа-тирана к его брату, а когда тот погиб, вернулась отрабатывать свой грех побоями...

Хрупкая, с прозрачной бледной кожей и тяжелой копной прямых огненно-рыжих волос, Агата выделялась среди деревенских баб какой-то нездешней, пугающей красотой.
Ее муж, Степан, бывший вальщик леса, а ныне беспробудный пьяница, каждый вечер устраивал одно и то же представление. Набравшись дешевой водки, он вваливался в избу, грохал тяжелым кулаком по столу и рычал: «Агатка, а ну иди сюда!»
Тихо побить жену в четырех стенах ему было мало. Душа требовала размаха и зрителей. Намотав рыжие пряди на кулак, он волок тонкую жену через весь двор на улицу, к общественному колодцу. Бросал ее прямо в грязь или снег, в порванном платье, с разбитым лицом, и закуривал, наслаждаясь оханьем сбежавшихся соседок.
Защитники, впрочем, находились всегда. Местная почтальонка, грузная тетка Зина, не раздумывая, лупила Степана по хребту тяжелой брезентовой сумкой с письмами, бесстрашно матеря изверга на всю улицу. Получив пару увесистых ударов бляхой, Степан отступал, грязно ругался и уходил прочь, но стоило Зине скрыться, как он настигал бредущую домой Агату и снова гнал ее пинками.
Но если на крыльцо соседнего дома выходил кузнец Макар, расправа заканчивалась в ту же секунду. Огромному Макару достаточно было просто кашлянуть и хмуро сдвинуть брови. Степан тут же отпускал жену и, ссутулившись, семенил к своей калитке. Он прекрасно помнил, как пару лет назад Макар, устав от его криков, молча взял его за шиворот и окунул с головой в ледяную прорубь, продержав там ровно столько, чтобы хмель выветрился вместе со спесью. Связываться с кузнецом дураков не было.
Почему другие мужики не ставили Степана на место? В молодости он был первым богатырем на лесосеке, но водка сожрала его изнутри. В свои тридцать с небольшим он обрюзг, поседел и ссохся.
Агату он приметил еще девчонкой. Была в ней какая-то дикая, лесная грация. Она знала каждую травинку в тайге, умела заговаривать кровь и варила такие мази, за которыми к ней тайком ходила вся деревня. Ближайший фельдшерский пункт был за рекой, весной не доберешься, так что Агата заменяла всем врачей.
А как она роды принимала! Зайдет в баню к роженице, руки колодезной водой ополоснет, пошепчет что-то ласковое, погладит по животу — и боль как рукой снимает. И всегда ребеночек здоровым на свет появлялся. Посмотрит Агата на крошечную младенческую пятку и сразу матери скажет: «От воды его береги в отрочестве» или «К железу его тянуть будет». Только про то, сколько кому жить отмерено, молчала, хотя деревенские шептались, что и это ей ведомо.
Агата была не просто знахаркой. Она родилась ведьмой.
В их роду этот дар передавался по женской линии. Мать Агаты, Дарья, пыталась сломать судьбу. «Не буду я с травами шептаться да косые взгляды ловить!» — крикнула она своей матери в юности и выскочила замуж за первого встречного сплавщика, лишь бы уйти из дома. Жили они тихо, родили дочку.
Но от судьбы не уйдешь. Когда старая бабка впервые взяла на руки новорожденную рыжеволосую внучку, она удовлетворенно усмехнулась. С тех пор бабка стала дневать и ночевать в их доме. Она купала маленькую Агату в отварах полыни и чабреца, что-то бормотала ей на ухо, а девочка тянула к ней ручки и улыбалась.
Агата осталась сиротой в семь лет — родители сгорели в лесном пожаре, пытаясь спасти колхозную технику. Бабка забрала девочку к себе и передала ей всю свою науку. Грамоте Агата так и не выучилась, вместо подписи ставила крестик, зато язык леса понимала лучше человеческого.
Когда Степан посватался, старая бабка, уже почти не встававшая с печи, легко дала согласие. Хозяйство сыпалось, нужен был мужик, чтобы крышу перекрыть да дров наколоть. Степан тогда был работящим, дом быстро привел в порядок. Зажили они мирно.
А через год приехал с Севера двоюродный брат Степана — Игнат, моряк торгового флота. Статный, с обветренным лицом и смешливыми глазами. Как посмотрел он на Агату, так она и выронила чугунок из рук. Игнат погостил неделю, починил им забор, а на восьмую ночь исчез. Вместе с Агатой.
Степан от ярости топором изрубил в щепки ее прялку, а потом запил так, что чертям тошно стало.
Прошло полтора года. В один из промозглых ноябрьских дней калитка скрипнула, и на пороге появилась исхудавшая Агата. На руках она держала замотанного в шаль младенца. Налюбилась. Надышалась своим счастьем.
Вернулась она потому, что Игната больше не было. Их судно попало в жестокий шторм в Баренцевом море и пошло ко дну со всей командой. Это были самые счастливые месяцы в ее жизни, за которые теперь предстояло расплачиваться до конца дней.
Степан принял ее обратно, но с тех пор начал бить смертным боем. Сына Игната он ненавидел, называл не иначе как «морячком», но куском хлеба не попрекал. Агата не защищалась. Ни разу не подняла руку, чтобы отвести удар. Знала, что заслужила. Искупала свой грех кровью.
Деревенские первое время пытались ее судить. Как-то у колодца одна крикливая соседка бросила ей в спину: «Подстилка! Блудница рыжая! Притащила байстрюка, а теперь ходишь тут, глаза бесстыжие пялишь! Ведьма!»
Агата лишь остановилась, молча посмотрела на обидчицу своими прозрачными зелеными глазами и пошла дальше. А на следующее утро у крикливой бабы лицо покрылось такой жуткой зудящей коркой, что она на стену лезла. Через три дня прибежала к Агате в ноги падать. Агата кивнула, дала ей умыться заговоренной водой из ковша, и к вечеру хворь сошла на нет. Больше Агату никто не задевал.... читать полностью