ОКЕАН МУДРОСТИ

«Если отпустишь папу, ты сможешь встать» — слова маленькой девочки в зале суда заставили замолчать всех присутствующих В зале суда номер четыре пахло старой бумагой, влажной штукатуркой и дешевым хлором, которым утром мыли полы. За окном выл холодный ветер, швыряя в стекла серую кашу из снега и дождя. Демьян Игнатьевич Воронов, судья с двадцатилетним стажем, поправил тяжелую мантию. Он чувствовал сильное давление в пояснице. С тех пор как семь лет назад произошел тот несчастный случай на дороге, нижняя часть его тела превратилась в неподвижный груз. — Подсудимый Соловьев, вам предоставляется последнее слово, — произнес Демьян Игнатьевич. Его голос был сухим и монотонным. В стеклянной кабине поднялся высокий, осунувшийся мужчина. Павел Соловьев, обычный автомеханик, обвинялся в краже дорогого оборудования из сервиса. Все улики были косвенными, но обвинение настаивало на пяти годах. Павел нервно сжимал край стола, его пальцы были в трещинах и следах въевшегося мазута. — Я не брал этих ключей и сканеров, — тихо сказал Павел. — Мне работать надо. У меня дочь одна, Варя. Если меня закроете, её в приют. Пожалейте ребенка, ваша честь. Я жизнь положу, чтобы доказать, что не вор. Демьян Игнатьевич посмотрел на часы. Он слышал это сотни раз. Его сердце давно стало как холодный мрамор судейского стола. После того как его жена ушла из жизни в той самой разбитой машине, он перестал верить в милосердие. Закон — это цифры и статьи. Остальное — лирика. — Суд удаляется в совещательную комнату, — бросил он, нажимая на джойстик электроколяски. — СТОЙТЕ! Звонкий крик разрезал душную атмосферу зала. Из задних рядов, проскользнув мимо замешкавшегося охранника, выбежала девочка. Лет семь, в поношенном розовом пальто и вязаной шапке с помпоном. Она подскочила прямо к судейской трибуне. — Варя! Назад! — закричал из своей клетки отец. Но девочка не слушала. Она уперлась маленькими ладошками в полированное дерево стола и посмотрела на судью снизу вверх. Её глаза, огромные и серые, как туман над рекой, светились отчаянной верой. — Девочка, здесь не место для игр, — нахмурился Демьян Игнатьевич. — Степаныч, выведи ребенка. Охранник, грузный мужчина, шагнул вперед, но девочка вдруг сделала то, чего никто не ожидал. Она обошла стол и встала вплотную к инвалидному креслу судьи. — Дяденька, я знаю, почему вы такой хмурый, — прошептала она, и в тишине её голос услышали все. — У вас ножки не слушаются, да? Бабушка говорит, это потому, что в сердце колючка застряла. Демьян Игнатьевич почувствовал резкий удар в груди. Не физический, а моральный. Никто и никогда не смел говорить с ним о его недуге так просто и прямо. — Иди к бабушке, — процедил он, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Если отпустишь папу, ты сможешь встать, — вдруг четко произнесла Варя. — Это честный обмен. Мне мама во сне сказала. Она сказала, что если вы сделаете чудо для нас, то Бог сделает чудо для вас. В зале кто-то нервно хохотнул. Прокурор, вальяжный мужчина, демонстративно зевнул. — Какая прелесть, — пробормотал он. — Юридический бартер от первоклассницы. Смех пробежал по рядам. Люди, уставшие от затяжного процесса, с готовностью подхватили это издевательское настроение. — Давай, малая, заставь его еще чечетку сплясать! — донеслось с галерки. Варя вздрогнула. Её личико исказилось, губы задрожали. Она упала на колени прямо перед коляской и обхватила её металлические опоры. — Пожалуйста... — зарыдала она. — Папа не вор. Он ночью плакал, когда думал, что я сплю. Он говорил, что не знает, как нам жить. Демьян Игнатьевич смотрел на её тонкие пальцы, вцепившиеся в холодный металл. И вдруг он почувствовал странное тепло. Оно началось в кончиках его собственных пальцев и медленно, как разогретый воск, потекло вверх по икрам. — Уберите её! — рявкнул прокурор. — Это давление на правосудие! Пристав! Охранник схватил Варю за плечо, пытаясь оттащить. Девочка закричала, цепляясь за колесо коляски. — Нет! Не трогайте её! — Павел в кабине забился о стекло. В этот момент Демьян Игнатьевич ощутил настоящий удар в позвоночнике. Это было похоже на вспышку света. Он вспомнил слова врача: «Ваш случай — это не медицина, Демьян. Это психология. Вы не встаете, потому что не хотите возвращаться в мир, где нет вашей жены». Судья схватился за подлокотники так, что ногти вонзились в кожу. — А ну, пусти её! — гаркнул он на охранника. Степаныч от неожиданности разжал руки. Варя шлепнулась на пол, но тут же вскочила, глядя на судью с надеждой. Демьян Игнатьевич набрал воздуха, чувствуя, как пот катится по лбу. Он перенес вес тела вперед. Это было невыносимо трудно. Мышцы, не работавшие годами, горели, как в огне. Он ощущал пульсацию в каждой клеточке. — Ваша честь, вам плохо? — секретарь подскочила с места, намереваясь вызвать врачей. — Сидеть! — выдохнул Воронов. Он толкнулся. Медленно, дюйм за дюймом, его грузное тело начало подниматься над сиденьем. Кресло жалобно скрипнуло. Зал замер. Смех оборвался, как обрезанная нить. Даже прокурор застыл с открытым ртом. Демьян Игнатьевич выпрямился. Он стоял, покачиваясь, опираясь ладонями о судейский стол. Его лицо было бледным, но в глазах горел такой огонь, какого в этом зале не видели никогда. Пятнадцать лет он смотрел на мир снизу вверх, а теперь он снова был на вершине. — Невероятно... — прошептал кто-то в первом ряду. Судья посмотрел на Варю. Девочка улыбалась сквозь слезы, вытирая нос рукавом. Потом он перевел взгляд на Павла. Тот стоял в своей клетке, не в силах вымолвить ни слова, только его губы беззвучно шевелились. Демьян Игнатьевич тяжело опустился обратно в кресло. Его ноги гудели, но это было приятное удивление. Он снова их чувствовал. — Суд... — он прочистил горло. — Суд постановляет вернуть дело на дополнительное расследование в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Меру пресечения Соловьеву Павлу Андреевичу изменить на подписку о невыезде. Освободить из-под стражи в зале суда. Прокурор попытался что-то возразить, но Воронов посмотрел на него так, что тот мгновенно сел обратно. Когда щелкнул замок кабины, Павел выбежал наружу. Он подхватил дочь на руки и прижал к себе так крепко, что та запищала. Он не смотрел на судью, он не видел ничего, кроме своего ребенка. Демьян Игнатьевич развернул коляску к выходу в совещательную комнату. Он знал, что впереди у него долгие месяцы реабилитации и, возможно, серьезное испытание на дисциплинарной комиссии за такое решение. Но когда он уже скрывался за дверью, он услышал тихое: — Спасибо, дядя судья. Он не обернулся, но на его суровом лице впервые за много лет появилась тень улыбки. В тот вечер он попросил сиделку принести ему не костыли, а старые кроссовки, которые пылились в кладовке. Он знал, что завтра сделает первый настоящий шаг. Сделка была честной.

Она появилась в палате в сопровождении медсестры и внучки. Маленькая, сгорбленная, с палкой в трясущейся руке. Свободных мест не было. Я предложила ей свою кровать, она подошла, примерилась, потом огорченно произнесла: – Не, не подойдёт – высокая, чи не взлезу. – Сейчас кушетку занесут, – успокаивающе произнесла медсестра. Внимательно и неторопливо осмотрев нас, старушка негромко произнесла: – Анютой меня звать.– И вопросительно посмотрела на меня. Я представилась и уточнила: – А по батюшке вас как величать? Новенькая помедлила и негромко сказала: – Тогда Нюркой зови. Соседки по палате улыбнулись и опустили глаза. – Тихоновна она. Ты чё, баб, чудишь, тебя серьёзно спросили, – откликнулась медсестра. – Дак и я серьезно,– лукаво усмехнулась Анюта.– Почитай 80 годков скоро стукнет, а я по больницам шастаю, людей смешу. – Какой уж тут смех,– отозвалась медсестра, протяжно и скорбно вздохнув. Взгромоздившись с помощью внучки на кровать пониже, которую уступила соседка, Анюта решительно объявила: – Настил мне найдите, сама я не взлезу, а мне в уборную бегать надо. – Угомонись, бегунья,– хмыкнула внучка, а медсестра, улыбнувшись, сказала: – Сейчас что-нибудь поищем, Анна Тихоновна, только сама-то не волнуйся, а то вон как затряслась. По отеческой интонации и тёплой улыбке медсестры поняла, что знакомы они давно. Рука и плечо у новенькой и в самом деле заходили ходуном, она прилегла боком- искривленный позвоночник не давал выпрямиться -и затихла. У меня перехватило горло при виде этой маленькой скрюченной фигурки, неловко притулившейся поперёк кровати. Несколько мгновений Анюта привыкала к неудобной лежанке с высоко поднятым изголовьем, потом, помедлив, откликнулась, продолжая начатый разговор: – Чего мне волноваться-то, Мань. У меня уже три операции было, да еще 24 камня вырезали. В каком годе это было, не припомню щас. В палату вошла врач, все замолчали. Тихоновна внимательно наблюдала за ней, прислушивалась, покачивала головой, а днём, когда остались одни, неожиданно выдала мне: – У нас в деревне бабы с ударом дня три полежат – и на кладбище, а по тебе незаметно, вон как шибко носишься, даже доктор приказывала, шоб не спешила. В городе, конечно, и болеют не так. Сама не старая ещё, что это тебя стебануло? Мужик, видать, доконал,– уверенно заключила собеседница. – Да, нет, Анна Тихоновна, сама мужика довела, умер вот недавно. – Молчи… Спился, небось, а баба остаётся кругом виноватая. Не бери в голову и никого не слухай, живи! У меня вон такой же несчастный. В больницу съехал, в район, днём автобус завернул, а его нет. Все глаза проглядела, по окнам скакать заморилась, помер, думаю, больно жалкий был, когда ехал. Глядь, а он по огороду ползёт. Приподымется и опять упадёт, сердешный. На станции бутылку вина взял, выцедил всю, пока ехал, а с остановки ноги уже отказали. Так он не улицей, а огородами полез от сраму перед людями. И что! Всё одно с соседками в дом заволакивали – одной мне этого бугая не поднять. Моложе он от меня на три года и пожрать не дурак. Тоська – дочка моя, не успевает готовить и сумки нам с города возить. -Дак прогнала бы его, что возиться с алкашом,- отозвалась мрачная, немногословная соседка, лежавшая у окна. -Как прогнать, -вскинулась Анюта,- он муж мне. Богом даденый. И меня никогда не бросит. А пьёт… Мало ли потрудился по жизни, а сколько вынести довелось, вот душой и устал. Пошумлю на него, а потом и самой жалко. Мужик до работы всегда жадный был, и не гулял. Ишь-ты брось. Грех это. Пробросались вон дурёхи, потом годуют в одиночестве, да жизнь клянут. Бога забыли, отсюда и беды все. Мы подолгу с ней оставались одни. Процедур у меня было мало, обследования и уколы, а соседке капельницы ставили в палате, так что времени на беседы хватало. Я читала, но Анюта недолго выдерживала молчание, заговаривала, я откладывала газету или книгу. Иногда сама начинала разговор, заметив, что та загрустила, ворочается беспокойней, громче вздыхает. Чаще вступала она: – На руки я слабая стала, делать-то ими уже ничего не могу. Вишь, хворь какая непонятная прискипалась, руки не слухаются, а и то сказать, мало ими потяпала. Свекловичницей я в колхозе была. Да кабы еще ум был, а то хозяйство какое держала. Трое детей в городе, всем по поросёнку откормить надо, да корова, да птица. А на поле не выйдешь или запоздаешь – посадят. – Анна Тихоновна, полвека уж не сажают за опоздания, молодость вспомнили? – Да это я так, к слову. Не посадят, так оштрахуют. Чуть замешкаешься, бывало, бригадир так по окну саданёт, не захочешь, а выбегишь. Здоровая, больная – всё одно иди работай. А потяпайся с раннего утра, поле – конца-краю не видать. Осенью по морозу на буряках сидишь, чистишь их, чистишь, руки закостенеют от холода, поясница зАйдется. Кое-как управишься с этим, глядь – темнеет. В мешки буряков накидала, обвешалась ими спереду и сзаду, да в руке еще полное ведёрко, и бегом домой, то-то и согреешься. За это не ругали, их всё одно под снегом до черта оставалось, буряков тех-то, перепашут – и всех делов. А дома скотину кормить надо. Оно и своего, можа, хватило б, а всё не удержишься, прёшь с дурьей башки. Подружка говорила: если с колхозу не утянешь – голова сильно болеть будет. Бригадир и председатель отворачивались, когда с мешками нас видели, понимали, что за так работаем. Откуда, скажи, здоровье возьмётся. Страсть была, а не жисть, вспомнить жутко. По дому опять же управиться надо, в поле-то на весь день ушьешься, скотине и детям готовишь загодя. Какая спина и руки выдержат? Нонешний бы ум! А тогда кто наперёд думал. – Кто ж вам помогал, Тихоновна? – Ну, у свиней да у коровы прибраться, воды натаскать – это за мужиком моим было. Не отнимешь, тоже упахивался. На тракторе с утра до ночи в поле. Зимой в мастерских. Им-то хоть платили, а нам – всё больше шиш. – Дети помогали: корову в стадо отгонят, курям дадут, за утями да гусями присмотрят, около дома грядки прополют. Мать по хозяйству управлялась, дак и у ней делов поверх головы. Огород – не четыре сотки, как у вас, городских, а глянешь с крылец – краю не видно. – Сколько у тебя соток? Небось, тоже четыре-пять- вскинулась собеседница, приподнявшись на кровати. – Совсем нет, Анна Тихоновна? – А как же ты живешь, без огорода-то! – Да так вот и живу, потихоньку. – Да, – задумалась Анюта. – Я сразу поняла, что ты не из простых. – Из простых я, Тихоновна, куда уж проще! – Не, меня не проведешь. Вот ты не смеёшься надо мной, уважительная, тарелки после меня носишь, не гребуешь, я ж вижу. А вот вчера на уколах одна фря меня обсмеяла. Корчит из себя городскую, а сама – вылитая Ганька с трудоднями, хучь и одетая как на демонстрацию. Что ж я свою, деревенскую, не признаю? Да колпак на её надень – ухи немытые выглядать будут. – Она замолчала, припоминая обидчицу. – Как это обсмеяла, Анна Тихоновна, за что? – За косички. Мне их внучка заплела, я ж причесаться не могу. А еще Азой обозвала: мол, плечами трясу, как цыганка. – А вы б её палкой шуганули, чего терпеть! Анюта хмыкнула, заулыбалась, подхватила шутку: – И не говори, надо бы по спине огреть, да вот силы в руках нет. Она тихо засмеялась, стеснительно прикрывая рукой рот. Я, признаюсь, и не заметила, что из-под платка у неё выглядывают аккуратно заплетенные косички. – Хочешь сказать, что не видала кос? Да ты и виду не подашь, хучь и заметишь. Ну, вот не обсмеяла ж меня, а она с ходу, яловка! – Не обращайте внимания Что взять с глупой женщины? – Какая там женщина! – вскинулась соседка. – Макитра она, а не женщина. Анюта замолчала, отвернулась, о чём-то задумавшись. Я тоже отложила книгу, обдумывая услышанное. Досталось ей в жизни, бедолаге. Родилась в голодные тридцатые в семье раскулаченных, отрочество пришлось на войну, отец на фронте погиб, в колхозе работать рано начала. Потом замужество, трое детей, мать с навалившимися болезнями. Дети выросли, завели свои семьи, а беда, что с рожденья её высмотрела, так по пятам и ходила. Один из двух сыновей, осевший в городе, погиб молодым. Забыл дома ключи, полез через соседский балкон и сорвался. Умер в больнице, оставив больную жену и троих детей. Жена ненадолго пережила его, а сирот – младших двойняшек – растила старшая дочь. Анюта смахнула слезу и закончила горестно: – Думаешь, помнят, сколько на них тянулись, пока росли. Всё лето у нас с дедом, а уедут, мы давай копеечки складывать, помогать-то надо. А вырос младшенький и запил. Носа в деревню не кажет, знает, что ругать буду. А чтоб помочь старикам, и в мыслях такого не держит, одна забота – бутылку добыть. Сын мой тоже пьющий, но он хучь ума не теряет, уважительный: приедет, поможет. Щас вот воду нам с дедом взялся в дом проводить. Тоська в город на зиму зовёт. Но я сказала, шо, пока живая, с места не стронусь. Всё ж разворуют! Колхоз накрылся, работы нет, молодежь стариковские пенсии пропивает да буянит. Оставь дом – до последнего всё выметут, по дощечкам растащат. Совесть совсем потеряли. Свои ж, соседские, а глаза зальют и тянут, шо под руку попадётся. Да и в клетках ваших городских сидеть не хочу, шо мне, как обезьяне, по окнам скакать. Дочь-то хорошая, всё нам возит. И холодец, и котлеты, и колбасу, и хлеба вдоволь. Мы с дедом только разогреваем. Устала она мотаться к нам. Прискочит, воды натаскает, выкупает нас в корыте, и на автобус. Ехать-то неблизко, так день и уходит. У самой-то работа тяжелая. По молодости на булгахтера выучилась, да от цифер голова у ей пухнуть стала, пошла крановщицей на завод. Зарабатывает неплохо, дитё одно, да ты её видала, она меня сюда привела, Тоська на смене была – А деньги дочери даёте?– вступила я, чтоб поддержать разговор. – Тю! А куда нам их девать? Зятю на бензин даём, Тоське – на продукты, да на ремонты всякие. То обои не те, то ванну обделать надо, шоб как у людей, это ж город, одна перед другой выкобениваются, вот и тянёмся с дедом. Квартиру внучке помогли купить. Мы денег не держим. Зачем они нам? На всём готовом живём. 18 тысяч вдвоём получаем – мы сроду таких денег не видали. От лекарств бесплатных отказались. Поначалу ездили за ними в район каждый месяц. Двести рублей на маршрутке проездим, а на 16 рублей капель да таблеток привезём. Потом приехала Тоська, обозвала нас придурками, отвезла на машине в район отказываться от пакетов каких-то. Кто их видал те пакеты? Можа, в городе их выдают, а в деревне никто не получал. Теперь деньгами отдают, как отказались. А что с тех лекарств? Какие брать да что пить – кто знает? Фершалку не дозовешься, за ней на машине ехать надо, пешком теперь ходить никто не хочет. Это к лежачим, а кто дойти может – ползут, как могут. Я уж не дойду, а на машине зять только в выходной приехать может. Старый фершал был, ночь-полночь за ним бегут, никогда не отказывал. А молодежь теперь к больному не затянешь. К нам из района раз в месяц врач приезжает, да разве достоишься к ему? Всё село сходится лечиться. Вот дожили! В соседней деревне на фершалку нажаловались, так после того медпункт совсем закрыли. Вызывайте, мол, скорую помощь из района, а сельсоветский начальник нехай тот вызов подтвердит. Пока родня помыкается, больной концы отдаст. Вот и вымираем теперь, не успевают на кладбище возить. Думаешь, легко в больницу попасть? Мне вот операцию в железнодорожной делали, там сын в охране работал. Если б камни из меня не повынали, давно б подохла. Закрыли её, больницу ту, жалость какая, лечили долго, хорошо. Как дети мои голосили, когда слегла! И сюда вот попала, спасибо Маньке, медсестре тутошней. Она наша, сельская, договорилась с врачами или еще с кем, с весны на очередь поставили, и вот взяли в такую-то красоту. Можа, еще подлечат, можа, еще поживу. Долго тут держат, небось, пока не вылечат? – Огорчу вас, Анна Тихоновна, – недолго. Обследования закончат, лекарства попробуют, как переносите, а лечиться дома придётся. За десять дней такое не лечится, может, двенадцать подержат, на большее у врача прав нет. – Значит, и здеся брехня одна. Толку-то, шо у меня болячки найдут, а лечить как? На центральной усадьбе больницу закрыли, куда теперь нам подаваться, если и в городе не помогают? Замолчали обе. Не по себе мне от этих слов стало. Как объяснить ей, что на медпункты в богом забытых селах и деревнях, где доживают такие вот старики, денег не нашлось, что в реформу здравоохранения, сочиненную наверху, они не вписались, будто их вообще нет. Не сегодня это началось, не вчера. Если раньше в колхозах паспорта отбирали, чтоб не бежали в город от земли, то теперь последней помощи лишают, наверное, чтоб недолго задерживались на ней. Перевела разговор на другое: – Скажите, Анна Тихоновна, а когда лучше жилось, прежде или теперь? Собеседница от удивления даже привстала на кровати. – Да, рази ж можно сравнивать? Нам, старикам, если дети хорошие, только и жить теперь. Что я видела по молодости? В четыре вставала, скотину покормлю, поесть абы что сварганю и в поле, оттуда прискачу, дома работы невпроворот. Малых не видала, как зря поели, в чем зря в школу пошли. Прибежишь вечером, накормишь всех, а самой и есть уже не хочется. То, что на поле перехватила из рукава, и вся еда. А теперь. Дети нас не бросают, чуть прихворнём, уж так голосят… Столько гордости было в её протяжном «голОсят». Закрылась я газетой, чтоб глаза заблестевшие не заметила. – В тепле живём, красивую жизнь по телевизору глядим. Соседи приходят погреться, а нам с дедом веселей, словом с людями перекинемся, новости разные узнаем, зимой-то не выходим почти. Я без помощи и не оденусь уже, руки не слухаются. Дети приедут, воды натаскают, уборная в сенцах. Зять в стулке дырку вырезал, да под им ведро ставим, удобно. А другого нам и не надо, лучше других живём, абы хуже не было. Она перекрестилась, задумалась и замолчала. А мне горько стало при мысли, что за всю свою многотрудную жизнь люди так и не обрели простых житейских удобств. Вода в колодце, до которого в непогоду не добраться. Купанье в корыте, когда из близких кто наведается. Хлеб раз в неделю автолавка привозит. Из всех благ цивилизации – газ, а без него вообще пропали бы. Да и с газом большинство односельчан, по рассказам собеседницы, в холоде зимуют. Больно недёшево обходится старикам голубое топливо. Это Анюте с Фёдором дочь запретила экономить, пригрозив, что в город увезет, если застанет в холоде. Хотелось плакать, глядя на эту сгорбившуюся, едва переставляющую ноги женщину. Какую нужно было прожить жизнь, чтобы свою беспомощную старость, с заработанными тяжким трудом болезнями считать благополучной и счастливой? Эх, Русь-матушка, доползла ты с клюкой в дрожащей руке до счастливого будущего. Огляделась с изумлением. Вот они – райские кущи. Кизяки лепить да хворост собирать – нужды нет: газ в избе, спичку поднеси и отогревай застывшую душу. В горнице телевизор с двумя программами зазывно подмигивает, а в нём чужая, но до того красивая жизнь плавно перетекает из одной серии в другую, смотри – не хочу. Хорошо-то как, Господи! Автор: Татьяна Алейникова

Ненужная мама - Никита, садись! Нужно срочно поговорить! – супруга села за стол, её лицо выражало решительность. Муж сел рядом. Оксана вытерла платочком мокрые глаза: - Я не знаю, что делать с мамой. Она уже кое-как ходит. Этой зимой просто не выживет в своём домике, он и так скоро развалится. - И что ты предлагаешь? - Говорю же: не знаю. - Оксана, ты, как всегда, надеешься на меня, но это твоя мама и решать тебе. - Никита, к себе мы её взять не можем. У нас двухкомнатная квартира и двое пацанов, уже больших. Где мы у нас маму разместим? - чувствовалось, что дочь уже приняла какое-то решение по своей матери и теперь пытается, попроще донести это решение до супруга. – У нас в городе есть платный дом для престарелых. - Оксана, ты хочешь оправить свою мать в дом престарелых? - У нас нет выхода. Говорят, там неплохо. - Но, как ты сказала, он платный, - супруг скептически улыбнулся. - И сколько? - Две тысячи в день. Если платишь сразу за месяц, то сорок в месяц. Там за ней и уход будет, и медицинское обслуживание. Для нас сорок сумма немалая, но, как-нибудь выкрутимся. - Оксана, как-то это всё подло. Мать нам всегда варенье, соленья приносила, внукам – гостинцы. И всё делала от души, а мы её в дом престарелых. - Никита, думаешь у меня сердце кровью не обливается? У нас нет выхода. - Ох! – тяжело вздохнул муж. – Других вариантов нет? - Думала, дом её продать. Мама ведь его на меня переписала. Да, кто его купит – зима на носу. Да и сколько заплатят за эту развалюху? - Ты с матерью-то разговаривала? - Нет ещё. В субботу поедем, уберём у неё всё в огороде, заодно, с ней и поговорим. - В огороде я с сыновьями всё уберу, - супруг помотал головой. – Но о доме престарелых разговаривай без меня. - Никита, до весны она там поживёт, а весной что-нибудь придумаем, если ей там не понравится. - Нет, Оксана, чувствую, если мы отправим мать в этот дом, то это навсегда. Подло как-то всё это. *** Неделю уже Лидия Михайловна в доме престарелых. Понимает, что у дочери не было выхода. Действительно, и ходить уже трудно, а не то, что одной жить в своём доме, восьмой десяток уже пошёл. Но ведь не о такой старости мечтала. Хотелось последние свои годы среди родных прожить, но кому она теперь больная нужна. Зашла медсестра: - Лидия Михайловна. К тебе внуки пришли. Улыбка озарила лицо бабушки, когда те зашли. Уже и младший, Стас, был выше её, а уж Матвей выше на целую голову. - Привет, бабушка! Как ты здесь? - Нормально, кормят здесь хорошо. Медсёстры и нянечки за нами ухаживают, - и как обычно засуетилась. – Вы садитесь, садитесь вон за стол! - Мы не на долго. Вот тебе продуктов принесли и вещи тёплые. - Спасибо! – и тут же спросила. - Как дела в школе! - Нормально, - ответили чуть ли не хором. - Давайте учитесь! Матвей, тебе последний год. Надумал, куда пойдёшь? - В наш институт. - А родители-то где? Вас послали, а сами не приехали. - Отец к тебе в дом поехал. - Ой, надо бы ему сказать, чтобы морковь всю выкопал, а то на улице уже холодать начинает, - заохала бабушка. - И капусту бы срезал, вилки уже большие. - Сейчас позвоню! Стас достал телефон и набрал номер: - Папа, бабушка говорит, чтобы ты морковь выкопал и капусту собрал. - Ладно, - раздался голос отца. - Дай! – бабушка взяла из рук внука телефон и стала давать указания зятю. – Никита, морковь выкопаешь, сразу в погреб не опускай, пусть дня три посохнет. Потом приедешь, опустишь. Капусту срезай с кочерыжками. Сразу опусти в погреб. Там в двух отделах песок насыпан капусту воткни кочерыжками вниз, а в другой морковь сложишь, только крупную. Помельче себе возьми! - Понял, понял. Ты, мам, не расстраивайся! - Никита, ты там мою Мурку найди и накорми! Она, бедная одна осталась. - Найду. - На! – отдала телефон внуку. - Бабушка, мы пойдём. Ладно? – встал из-за стола старший внук. - Подождите! – бабушка достала кошелёк. – Вот вам по тысяче. Купите себе что-нибудь. - А тебе… - Берите, берите! Мне здесь деньги не нужны. - Спасибо, бабушка! Они вышли, а Лидия подошла к окну и долго смотрела вслед внукам. *** Никита оставил свою «ладу» напротив окон своей квартиры. Рядом припарковал свой «форд» сосед из крайнего подъезда. Увидев в руках Никиты пакеты с морковью и капустой, спросил: - С дачи? - Вроде этого, от тёщи. - Мы с супругой тоже собираемся дачу купить или домик небольшой, где-нибудь недалеко. Дети взрослые, разъехались. - Слушай, Анатолий! - задумчиво произнёс Никита. – У тебя ведь четырёхкомнатная квартира. - Да, на втором этаже. - Может, сменяешь её на мою двухкомнатную, тоже на втором этаже. В придачу, домик с огородом отдам. Тёша старая, сил у неё нет за домом ухаживать. - Ух ты! – сосед задумчиво почесал затылок. – Идея интересная. Надо посмотреть. - Так поговори с супругой, и заходите вечером в гости. - Поговорю. *** Никита помылся, поел и завалился спать. Оксана отправилась на кухню, готовить ужин, скоро сыновья придут, младший со своей секции, а старший… старший влюбился. «Пора уже, семнадцать лет. Главное, чтобы дел не наделали. Младшего тоже домой не загонишь. Целыми днями на улице…» Раздался стук во входную дверь. Вытерев руки, хозяйка бросилась туда. Открыла дверь. Соседи с крайнего подъезда: - Оксана, мы к вам в гости! - Заходите! Вика, а что случилось? - А разве твой ничего не сказал? - Нет, - Оксана была удивлена. - Мужья надумали квартирами меняться. - Вика, что ты говоришь? – опомнившись, засуетилась. – Да вы проходите, проходите! Бросилась в комнату, толкнула спящего на диване супруга: - Никита, вставай! Гости пришли. Муж встал и бросился в ванную комнату: - Я сейчас! А гостья стала тщательно осматривать квартиру. - Мне кто-нибудь объяснит: что всё это значит? - Оксана, наши мужики хотят вашу квартиру и домик твоей матери сменять на нашу четырёх комнатную, - ещё раз огляделась. – У вас красивая квартирка. В комнату вернулся хозяин квартиры и супруга сразу бросилась к нему: - Что ты надумал? - Если договоримся, переедем в их четырёхкомнатную и возьмём к себе твою маму. Оксана задумалась, на её лице заблуждалась загадочная улыбка: - Ну, что? Давайте чай попьём и пойдём вашу квартиру смотреть. - Лида, какой чай? – усмехнулся муж. – По этому поводу, что-нибудь посерьёзней поставь на стол. *** Уснуть этой ночью Никита и Оксана долго не могли, всё разговаривали, мысленно представляя, что и как будет располагаться в их новой большой квартире. Говорила в основном супруга, пока её муж не стал засыпать. - Уже спишь что ли? – она толкнул его в бок. - Оксана, ты матери пока ничего не говори, а то она совсем покой потеряет. Как устроимся, тогда и перевезём её. *** В это дождливое осеннее утро Лидия Михайловна тоскливо смотрела в окно из своей комнаты дома престарелых. Настроение было под стать погоде и думы такие же: «Три неделя я здесь. Похоже, дети обо мне забыли. Ненужная я мама. Внуки раз приехали, и тоже забыли. Дочь пару два раза звонила. Первый раз сообщила, что мой дом, то ли продала, то ли обменяла на что-то, а голос такой счастливый. Ладно! Хоть будут за меня платить, сорок тысяч в месяц – деньги немалые. Возвращаться ведь теперь некуда. Второй раз сказала, что дел много, как освободятся, приедут. Конечно, у молодых всегда дел много. Сегодня суббота, может приедут. Что же я так и не приобрела телефон. Да и пользоваться им не умею». Так и сидела она час, другой, думая горькие думы. И вдруг, возле ворот остановилась машина зятя: «Приехали, не забыли! – но тут же радость немного уменьшилось. – А что Никита один? И без сумок. Может, что случилось?» Лидия не отрываясь смотрела на дверь комнаты. Вот она открылась. Зашёл зять, улыбнулся: - Здравствуй, мама! - Здравствуй, Никита? Что случилось? - Собирайся! – и вновь улыбка на лице. - Домой поедем. - Куда домой? В гости? - Нет, навсегда. Собирай все свои вещи! - Ну, что ты загадками говоришь? - Внуки твои не велели говорить. Сказали: бабушке сюрприз будет. Засуетилась бабушка, почувствовала новый поворот в своей судьбе. Тут соседка по палате, которая уже подругой стала, с процедур вернулась: - Лида, ты куда собираешься? - Валя, меня зять забирает, - произнесла счастливым голосом. – Говорит: навсегда! - Ой, счастливая ты! Мои, похоже, до конца дней меня сюда определили. - Валентина, заберут и тебя. Детям трудно с нами стариками. *** Смотрела Лида в окно и видела, что везёт её зять к себе домой и мысли нелёгкие лезли в голову: «Зачем он меня забрал. У них две комнаты, им самим тесно. Куда они меня положат? Буду у них под ногами мешаться и ночью спать не давать. Всё равно ведь обратно в дом престарелых отправят». Доехали до дома зятя. Оставил он свою машину, где обычно её оставлял. Помог тёще выйти, взял её вещи и направились… к другом подъезду. Посмотрела она удивлённо на зятя. - Заходи, заходи! Поднялись на второй этаж и направились к двери одной из квартир. Та открылась и выбежали её внуки: - Бабушка, заходи! Теперь это наша квартира, - закричал младший. Зашла она в квартиру. Навстречу бросилась дочь, обняла её: - Мама, теперь ты с нами жить будешь. Пошли я твою комнату покажу. Комната, хоть и небольшая, но такая уютная и шкаф есть и кровать новая. Просто не верилось, что будет жить рядом дочерью, зятем и внуками. И тут, об её ногу потёрлась и замурлыкала: - Мурка! – радостно вскрикнула Лидия Михайловна и заплакала, от счастья.

и так все есть. Да, мы с супругом хорошо живем, но эти квартиры, дачи и три машины мы сами себе купили. Мы много работали! Бабушкина квартира наша по праву, по закону. Пусть работают и зарабатывают. Им видите ли ипотеку не одобрили, а мы виноваты! Не на улице живут, снимают. Жить есть где, со временем заработают. Внуком начали шантажировать, обиделись, не привозят больше. Мы по внуку скучаем. Сын сказал что мы внука не любим, якобы нам так поиграться с ним, а как он живет не интересно. Уверена что эти слове ему невестка в голову вбила. Вот такие бессовестные дети оказались! Видимо где то мы ошибку совершили в воспитании. Очень обидно, ведь сын сам должен сейчас нам все покупать, помогать, а он только перед женой лебезит. Ее капризы главное, захотела новый фен- пожалуйста. Старый к слову не сломан. Это благодарность за то, что его родили, кормили, выучили. Если Вас тронула история, нажмите: "Класс" или оставьте свое мнение в комментариях. Спасибо за внимание 🧡

.....Будешь рожать каждый год!..... Она стала женой арабского шейха, но не знала что её ждёт. А через 25 лет… Когда 19‑летняя Лена впервые увидела шейха Рашида, она не могла поверить своему счастью. Он был воплощением восточной сказки: статный, с благородной осанкой, в роскошных одеждах. Их встреча произошла на благотворительном вечере в Лондоне — Рашид прилетел по делам и решил поддержать фонд помощи детям. Он заметил её сразу — скромную русскую девушку с огромными голубыми глазами и застенчивой улыбкой. Ухаживал красиво: цветы каждый день, билеты на балет, ужин в лучшем ресторане. Через три месяца он сделал предложение. «Будешь рожать мне наследников каждый год, — сказал он ей перед свадьбой. — Я дам тебе всё: дворцы, драгоценности, слуг. Ты будешь счастлива». Лена согласилась. Что могла знать провинциальная девушка о традициях восточных стран? О многожёнстве, о строгих правилах, о том, что слово мужа — закон? Свадьба была пышной. Лену привезли в огромный дворец на побережье Персидского залива. Ей выделили отдельный корпус с садом, дюжину служанок и личный автомобиль с водителем. Первые годы казались сказкой. Первый ребёнок родился через год — мальчик, которого назвали Али. Рашид был счастлив, подарил Лене колье с изумрудами. Второй ребёнок появился ещё через год — девочка Лейла. Потом третий, четвёртый… Но с каждым рождением Лена всё острее ощущала себя птицей в золотой клетке. Она не могла выйти из дворца без сопровождения, не имела права голоса в воспитании детей, не могла даже выбрать одежду по своему вкусу. Её жизнь подчинялась строгому распорядку, диктуемому традициями. Конфликт назревал постепенно. Когда Лена попросила разрешения отправить детей в международную школу, Рашид отказал: — Они будут учиться тому, что положено, — резко сказал он. — Твоё дело — рожать и воспитывать в духе наших традиций. Однажды, когда младшему сыну было три месяца, Лена решилась на отчаянный шаг. Она связалась с посольством и попросила помощи. Скандал вышел грандиозный. Рашид был в ярости, но, к удивлению Лены, не стал её наказывать. — Ты разочаровала меня, — холодно произнёс он. — Но я не стану позорить семью. Ты можешь уехать. Дети останутся со мной. Сердце Лены разрывалось. Оставить малышей? Но как дать им будущее в этой клетке? Она уехала. Сначала в Европу, потом в Россию. Работала переводчиком, снимала крошечную квартиру. Каждый день думала о детях, плакала по ночам. Но твёрдо решила: когда придёт время, она вернётся за ними. Через 25 лет Лена стояла у ворот дворца, не решаясь войти. За это время она многого добилась: создала агентство переводов, открыла школу языков, стала уважаемым человеком. Но главная цель оставалась неизменной — увидеть детей. Ворота открылись. Перед ней стоял высокий мужчина с её глазами — старший сын Али. — Мама? — прошептал он. Она кивнула, не в силах говорить. — Мы ждали тебя, — он обнял её. — Все эти годы ждали. Оказалось, дети выросли, получили образование за границей. Они помнили мать, хранили её письма, которые она тайком передавала через знакомых. — Отец изменился в последние годы, — сказала Лейла, обнимая мать. — Он разрешил нам общаться с тобой, но ты сама исчезла. Лена улыбнулась сквозь слёзы: — Я была глупа, дети. Думала, что должна сначала стать сильной, чтобы помочь вам. Но вы уже выросли сильными. Вечером вся семья собралась за одним столом — впервые за четверть века. Рашид, постаревший, но всё ещё величественный, поднял бокал: — За возвращение блудной матери, — произнёс он. — За то, что теперь мы будем вместе. Не так, как раньше, а по‑новому. Лена посмотрела на своих детей — на их лица, в которых смешались восточные и европейские черты. Она поняла: время расставило всё по своим местам. Золотая клетка больше не существовала. Теперь это был просто дом — их общий дом, где традиции уважали, но не подчинялись им слепо. И впервые за долгие годы Лена почувствовала себя по‑настоящему свободной. После семейного ужина Лена долго не могла уснуть. Она лежала в отведённой ей комнате — той самой, где когда‑то провела лучшие и худшие годы своей жизни. За окном шумел прибой, а в голове крутились воспоминания и вопросы: что будет дальше? Как выстроить отношения с детьми, которых она пропустила в самом важном возрасте? И что на самом деле изменилось в сердце Рашида? На следующее утро её разбудил лёгкий стук в дверь. На пороге стояла Лейла с подносом: чашка ароматного кофе, свежие финики, лепёшки с мёдом. — Мама, — дочь улыбнулась, — я так долго представляла, как буду кормить тебя завтраком. И вот он — этот момент. Лена обняла её, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Ты такая взрослая… и такая красивая. Вся в отца. — Нет, — возразила Лейла. — Я — в тебя. И братья тоже. Мы все — твои дети. За завтраком они разговорились по‑настоящему. Лейла рассказала, что давно мечтала выучить русский язык, чтобы читать книги, которые мама присылала из России. Али признался, что всегда гордился её решимостью — тем, что она не побоялась уйти ради их будущего. — Мы знали, что ты не бросила нас, — сказал он. — Ты боролась. И теперь мы будем бороться вместе. Новые правила Через неделю семья собралась на совет. Рашид, впервые за долгие годы, предложил обсудить будущее открыто. — Традиции важны, — начал он, — но они не должны ломать судьбы. Мои дети получили образование за границей, видели мир. Я вижу, как они изменились. И понимаю, что пора меняться и нам. Он посмотрел на Лену: — Ты была права, когда хотела дать им свободу выбора. Прости, что не услышал тебя раньше. Было решено: Дети сами выберут путь — вернутся ли они во дворец или останутся жить в Европе. Девочки получат право на образование и карьеру наравне с мальчиками. В семье больше не будет принудительных браков — только союзы по любви. Лена станет не просто матерью наследников, а полноправной советницей Рашида в вопросах воспитания и образования. Годы перемен Следующие несколько лет стали для Лены временем искупления и радости. Она помогала детям адаптироваться к новой реальности: Организовала в дворце библиотеку с книгами на разных языках. Пригласила учителей музыки и искусства — вопреки прежним запретам. Вместе с Лейлой открыла центр поддержки для женщин, желающих получить образование. Помогла Али запустить проект по развитию экотуризма на побережье — это дало работу сотням местных жителей. Однажды, разбирая старые вещи, она нашла шкатулку с письмами, которые писала детям все эти годы. Некоторые были не отправлены — она боялась, что Рашид узнает и накажет её. Теперь она отдала их Али и Лейле. — Здесь всё, что я не могла сказать вам вслух, — прошептала она. — Вся моя любовь, все мои надежды. Лейла, читая строки, написанные дрожащей рукой, заплакала: — Мама… ты всегда была с нами. Даже когда нас разделяли тысячи километров. Через 30 лет Дворец преобразился. На террасах цвели розы, привезённые из России, в залах звучала музыка, а в школе при дворце учились не только сыновья знати, но и дети рыбаков, строителей, учителей. Лена, уже седая, но по‑прежнему с живым взглядом, сидела в саду с внуками. Старшая внучка, названная в её честь Еленой, спрашивала: — Бабушка, а правда, что ты когда‑то сбежала из дворца? — Правда, — улыбнулась Лена. — Но не из дворца, а ради вас. Чтобы у вас была жизнь, где можно выбирать, кем стать, кого любить и как жить. К ним подошёл Али, теперь — уважаемый бизнесмен и отец троих детей: — Мама, самолёт готов. Мы летим в Санкт‑Петербург — открывать филиал фонда. Ты с нами? Лена посмотрела на море, на дворец, на своих детей и внуков. — Конечно, — сказала она. — Теперь я могу путешествовать без страха. И хочу показать вам все места, где училась быть сильной. Вечером, когда внуки уснули, она вышла на террасу. Рядом встал Рашид. — Я был слеп, — тихо произнёс он. — Думал, что даю им всё, а на самом деле лишал главного — свободы. Спасибо, что научила меня видеть иначе. Лена взяла его за руку — впервые за долгие годы не как покорная жена, а как равная. — Мы оба учились, — ответила она. — И, кажется, наконец научились. Внизу, в саду, Лейла играла на фортепиано мелодию, которую когда‑то слышала в записи с русским фольклором. Дети танцевали, смеялись, а ветер разносил звуки музыки над морем — как символ новой жизни, где традиции уважают, но не подчиняются им слепо.....

К женщине приехала родня. В двухкомнатную квартиру. Не виделись лет тридцать. В одной комнате хозяйка дома с мужем и сыном-подростком, в другой – родня – три человека. Двоих разместили на диване, для третьего попросили у соседей раскладушку. И потекла жизнь. Хозяева утром уходили на работу. Гости спали долго: им нужно отдохнуть. Затем кушали и уезжали бродить по центральным улицам. Гуляли долго, возвращались под вечер. Рассаживались у телевизора, вели веселые разговоры. Мальчик делал уроки в другой комнате. Чтобы не мешать, родители, конечно, уходили и наглухо закрывали дверь. Муж развлекал приехавших беседой, жена пахала у плиты. Затем накрывался стол, и до ночи. В субботу всей компанией отправились на природу – жарить шашлыки. В воскресенье сняли на несколько часов сауну в центре города. Гостеприимство – великое чувство. Родня все-таки. Все из одного рода, с историей и традициями. Ну, и что – тридцать лет не виделись? Это неважно. Главное – родня! Правда, сын не выдержал и сказал: если они «отсюда не свалят, то он выгонит». А еще он на них смотреть не может. Понятно, конечно, из комнаты же выселили. Можно ему посочувствовать. Прошло больше недели. И хозяева поняли, что говорить не о чем. Стали появляться тягостные паузы, которые ничем не заполнишь. Начали потихоньку возвращаться к темам, что уже обсудили. И невольно думалось: когда же они уедут? А спрашивать неудобно, неприлично. И вот радостный день. Гости вынесли большие сумки на лестничную площадку, расцеловались с хозяевами и закрыли за собой дверь: внизу - такси. Вся семья тяжело опустилась на диван. Языки отказывались повиноваться. В душе опустошенность. А еще усталость. Жена хотела что-то сказать, не выдержала и заплакала: «Я так устала, так устала. Мне бы лечь и неделю лежать». Муж свое высказал: «Знаешь, я твою родню возненавидел всеми фибрами души. Иногда хотелось спустить их с лестницы. А приходилось улыбаться». Тут же сидел сын-подросток. Посмотрел на уставшую мать и спросил: «Мама, а зачем родня нужна»? Безмолвно посмотрела. А что ответишь? Что скажешь? Не будешь же рассуждать о круговой родственной поруке, о взаимопомощи, о какой-то родственной энергетике. Мальчик не унимался: «Я понимаю – бабушка и дедушка. Или родные братья-сестры. Да и то жить вместе с ними нельзя». Родня – тайна. А еще традиция. Были общие предки давным-давно. Раскололось родственное древо, разрослись ветки в разные стороны. Корень – один. Кто спорит? Мне потом эта женщина говорила, что родню можно принять, но на день или на два. Не больше. И добавила, что все-таки любит родных людей, однако никогда не поедет к ним - напрягать. Можно по телефону поговорить, или списаться. Когда гости уехали, она попросила у начальства свободный день. И лежала на диване, подавляя головную боль. Я такую тяжесть не чувствовал после общения с родней. Не буду говорить громкие слова про любовь. Но родственные чувства все равно есть. Нужно быть объективным: сейчас перестали в гости ездить. Время такое. А у вас как?! Автор: Георгий Жаркой

Шумит деревня, беснуется, никак успокоиться не может, из дома в дом сплетня носится, обрастает подробностями. Это всегда так, сначала поговорят, поохают, а потом успокоятся, забудут и на другое переключатся. - Машки Вдовиной девка, родила - Да ты чёёёё, хоть - Ага -А от кого же? - Дак знамо, от мужика, ну... - Оёёёй, чё делается. - Да она такая, гуляшшая, сказывают. - Да ну, а и с кем хоть? - Ну мало ли с кем, ежели родила, то такая и есть... Шумят, шипят, шепчутся. В магазине собрались, чуть ли не митинг устроили, гадают от кого же родила, девка-то Машкина. Саму Марию увидели, примолкли. Маша резкая на язык, за словом в карман не полезет. - Здравствуй, Маша, что поздравить можно?- говорят заискивающе деревенские сплетницы - Можно, — улыбается Мария -И кто у вас родился? - Мальчик, Андрейка... - От как, ну растите здоровенькими - Спасибо. И Мария пошла, нагрузив сумки. - Ты надо же, идёт, идёт голову подняла -А что ей её опускать? - Ну как что? Позорище такое, а та-то, девка, ещё ходила, такая вся, гордячка. Не смотрит ни на кого, тьфу. И вот тебе, в подоле принесла, тьфу. - Да ты Ольга из зависти поди, — смеются другие бабы - все знают, что твой Володька слюни по Машкиной девке пускал - Кто? Мой Володька? Да что вы такое говорите? Да больно надо, ой, тоже скажете... У моего, ежели хотите знать, невеста в городе. - Да ты что? И какая же? - Да вот такая... - Ой, бабоньки, а правда ли говорят, будто с Сивовским зятем, Машкина девка-то, вроде как от его, родила-то? -А я слыхала что от Митряшина, от парня... -А откуда вы бабоньки всё берёте? Девка у Машки ни с кем не встречалась, все об этом знают. Откуда вы всё знаете? Она, ить, в городе училась вроде? - Оттого и не встречалась, потому как порченая, парни-то знают... Ходила гордячка такая,- опять говорит та баба, про которую говорили что её парень по Машиной дочке сохнет, — думала не узнает никто, вот и вылезла правда-то. Училась она, видимо так училась, вон, где-то прислонилась, тьфу... - Да успокойся уже Ольга, — смеются женщины, — что напала на девку, ну не досталась твоему, так что же теперь... -Да ну вас... Через неделю, к дому Вдовиных подкатила машина, вышел счастливый дед встречать первого внука, бабы сказывают даже прослезился, принял бережно голубой кулёк, и пошёл в хату... Опять есть о чём поговорить бабонькам. И коляска-то какая красивая, новая, и вся девка-то разодетая, ходит по селу, голову задрала, коляску катает. Тьфу, бесстыдница. А то сам-то, сам, дееед, коляску возьмёт и вышааагивает. Виданное ли дело, мужик с коляской гуляет, отработает, переоденется и катает суразёнка, туды - сюды Однажды вечером, когда дочь уложив малыша спать, помогала матери лепить пельмени, младшие дети смотрели кино по телевизору, а сам хозяин читал газету поглядывая на спящего внука, в дверь постучали. -Кто там, заходите, открыто, — тягуче пропела хозяйка - Здравствуйте, вам, — в дом вошла женщина, в цветастом ярком платке, накинутом поверх шубы. Так уже давно не ходит никто, следом протиснулись еще женщина с мужчиной, впуская клубы холода. Дочка Машина, та самая молодая мамочка, кинулась закрыть дверь в большую комнату, где сидели её младший брат и сестра, и лежал в коляске сынок. -Здравствуйте, хозяева дорогие, — опять протянула женщина с цветастым платком на плечах. Двое за её спиной мялись, переступая с ноги на ногу. -Вот милые хозяева, хи-хи пришли торговать -Дак нам не надо ничего -Ну, а мы не продавать, а покупать Мы и не продаём вроде. Поросёнка к Новому году будем резать и то наверное по своим мясо раздадим... -А мы и не за поросёнком - глупо улыбаясь, подвизгивает та, что в платке, и подмигивает смотрящей на них во все глаза дочке Марииной - мы прознали что у вас товар залежался кое-какой, а у нас купец... -Купец -то тоже залежался? -Чего? -Я говорю купец-то, тоже залежался? -Неет, купец -то у нас, парень бравый -Ага, то есть наш товар залежалый, для чего-то понадобился вашему бравому купцу, так? А не пойти ли вам гости дорогие, по известному вам адресу, и дверь бы за собой поплотнее прикрыть. Не ты ли Ольга, хаяла мою девчонку у магазина, и такая-то она у нас, и сякая-то? Вы для чего пришли? -Дак мы вот, сватать -Кого сватать? Корову нашу? Да она к быкам не просится, идите по добру, да поздорову. А если, Ольга, что болтать плохое вздумаешь, гляди мне, глаза выцарапаю, на берёзу повешу и скажу так и было... Всё равно как-то прознали деревенские, уже Ольге косточки моют, как Мария направила их, сватов-то... Ещё несколько человек вдруг решили посвататься к гордой красавице, каждый думал что осчастливит девчонку, предлагая свою кандидатуру в мужья. Кто-то смущённо топтался в дверях, того спокойно Мария отправляла восвояси, поговорив спокойно и что-то объяснив. А кто и нахрапом лез, вот мол, я такой красивый, да умный, да щедрый, вашу дочку с приплодом заберу, сделаю милость. С такими разговор короткий, там уже сам муж Мариин выходил, без разговоров за шиворот брал и лбом благодетельным двери открывал, придав пинка для ускорения. Разговоры всё никак не утихали, вроде только замолкнут, как опять какой-нибудь незадачливый жених, окажется с шишкой на лбу, опять начнётся шепоток, и такая, и сякая, и кочевряжится, шла бы за Витьку, Кольку, Петьку. С дитём берёт, позор бы хоть прикрыла. Как бельмо в глазу всем девчонка. То никто в девках будто до этого не рожал или с пузом замуж не шёл нет же, прицепились к дочке Вдовинской. Парни тоже, как с ума посходили, мимо ходят, в окна заглядывают каждый старается понравиться. Даже мужики молодые и то, крюк сделают, мимо проедут, чтобы девчонку увидеть значит. На что тоже надеются. Девки незамужние, да бабы молодые уже воют, да волком на девку-то смотрят. Одно сдерживает, Марию побаиваются. Девки уже просят небеса, чтобы поскорее вдовинская замуж вышла, чтобы парни по ней не бредили, матеря их, бабы постарше, тоже об этм судачат. Ну и сплетни несут, а как же, не без этого. Нечего сказать? Дак выдумать можно кто там будет проверять, чем бредовее расскажешь, тем больше ажиотаж вызовешь, вот и стараются местные кумушки, трандычат, одна лучше другой выдумывают. Одна видела, как косой Илюха, бобыль, ходит к Вдовиным по вечерам, мол сговорились с Вдовиными зятем будет. Он богатый дом на пять комнат, скотины полный двор, да трактор. А то что в деды девчонке годится так то к ним перетнзия чего они девку за старика толкают. кто -то видел как девка на трасе стояла, попутки ловили мол села и поехала, а потом её другая машина привезла. Мария терпела всё, но пришла в магазин и пообещала накостылять и на трассу отправить через Илюхину хату. -Чтобы у вас бабоньки, языки бы изо рта повываливались, да типуны с мой кулак повыскакивали, - сказала так, плюнула и пошла. Бабы пригорюнились немного поговаривали, что глаз у Марии какой-то, лучше не злить... Успокоились, да не все... Одна особенно распаляется, чего мол, девка выделывается, принца никак заморского ждёт. Она, эта бабочка, интеллигенцией себя считала, в сельсовете каким-то секретарём работала, на голове вавилоны накрутит, глаза синими тенями намажет, губёшки подожмёт и шкандыбает в туфлях на шпильках, старается в грязь не наступить. Местные смеялись, что это Ефимовна расстаралась, чтобы на центральной улице асфальт положили, потом и на остальных. Виданое ли дело, всю деревню заасфальтировали. -Никак чтобы Ефимовне в туфлях бегать, — смеялись деревенские. Муж у неё трактористом работал, так говорят, что она его заставляла на улице всю одежду снимать, чтобы дома соляркой и силосом не вонять, он на ферме работал, корма развозил для животных. Не интеллигент в общем. Сын у них был, единственный, только на городской женить его грозилась Ефимовна, и то, ещё посмотреть надо... Вот она уж чехвостила девчонку Вдовину. Говорят по молодости в самого Вдовина влюблена была, сохла вроде по нему да он внимания не обратил Марию, выбрал. Деревня всё помнит, вроде забудут, а когда надо всколыхнётся, кто-нибудь да, напомнит. А ведь по молодости-то, Ефимовна как за Вдовиным гонялась-то, вот сейчас девку и поносит почём зря... Сын Ефимовны, интеллигентки в первом поколении и мужа её тракториста, в городе учился, да что-то там у него задалось или что, в армию попал. Про чужих-то Ефимовна всё знает, всё расскажет всему белому свету растрезвонит, а про своё молчит, как рыба. Просто знают деревенские, что парень Ефимовны в армию пошёл. Девки -то дерервенские ох и поплакали по тому красавчику, а он вроде для всех и ничей. Со всеми шутит, балагурит, а всерьёз ни с кем, даже председателева дочка, что ни красотой, так папиными возможностями рассчитывала парня взять, и то крах потерпела. И правильно, красоты -то не было, похожа была на скаковую лошадь, породистую, а норовом в быка колхозного, такая же буйная и без разбору на всех кидающаяся. Всех чуть ли не своими холопами считавшая. Уж ножками топала- топала, чтобы значит сына Ефимовны, себе заполучить, а тот ни в какую, видно мамкин наказ, что жениться надо только на городской, исполнял. Прошла зима, подзабыли немного про девку Вдовиных. А тут опять новость, Ромка, Ефимовны и тракториста ейного, из армии пришёл. Да красавец какой, ни описать. Мать к тому времени из города невесту привезла. Сын на порог, а мама ему сюрприз под нос -Вот, сыночек, Ромашенька, невеста тебе, жена твоя будущая, прошу любить и жаловать -Мама, откуда невеста? -Из города, вестимо -Отвезите бедную девушку туда, откуда взяли и не мучьте -Как это? -А так это! У меня не просто невеста, у меня жена есть и сыночек, Андрюшенька! -Кака така жена, ик, - сказала не по - интеллигентски Ефимовна -А вот такая мама. Мы не расписаны ещё, но это дело поправимое, — кладёт шинельку свою и топает во двор ко Вдовиным, в пояс кланяется -Здравствуйте, тесть с тёщею, здравствуй моя ненаглядная, где же мой сыночек Андрюшенька... -Ефимовна в обмороке, тракторист в чём был, так и побежал не переодеваясь к сватовьям, внучка Андрюшеньку посмотреть... Ефимовна потом письмоноску, Галку Егоршину, хотела за космы оттаскать, отчего та подлая не сказала, что Ромашенька сыночек, этой девке письма шлёт. Письмоноска защищаясь, так хлобыстнула интеллигентной женщине между глаз, что та потом две недели неинтеллигентные синяки носила, как медали какие, прям на оба глаза. Опять гудит деревня, как это эти двое всё обтяпали? И ловко так всё получилось... Свадьбу конечно сделали, не большую, так, человек на сто, свои только собрались. Через пару месяцев, ходила Ефимовна, как гусыня, водила за ручку внучонка Андрюшеньку, что топотать уже начал. -Уж выучу, так выучу, в доску разобьюсь, а Андрюшенька, кровиночка - росиночка, слезинка малая, в люди выйдет, на городской женится, будет в городе жить, в костюмчике ходить, с папочкой... Вот сынок Ромашенька, сюрприз, так сюрприз сделал. Ой, бабоньки, а сноха-то умнея, и красавица, и умница , и рукодельница. И не шалопутная никакая, верно Ромочку два года из армии ждала, себя блюла. А интелегентная какая, - закатывает глаза Ефимовна... Автор: Мавридика де Монбазон

Каждое утро к подъезду одного из домов, опираясь на палочку приходит пожилая женщина. Мария Федоровна. Она садится на стульчик, и начинается ее работа. Работа, за которую она не получает ни копейки денег. Первой вышла из подъезда краснощекая Елена Михайловна. Она — повар в детском саду, ей надо рано. Волосы у Елены Михайловны гладко зачесаны, платье в крупных цветах, добродушие — через край. — Кашеварка моя, птичка ранняя, — расплылась в улыбке Мария Федоровна , — зyб — то твой как – вce тeрзaeт? — Федоровна, да ведь я его вчера вырвaла! Отпросилась пораньше у заведующей. Веришь, как на свет народилась! Первую ночь спала как yбитaя. Если бы не ты… — Уж и потрепал он тебя. Ты даже с лица спала. А сейчас смотрю — моя Лена как мaкoв цвет. А платье… Новое или из сундуков? — Из сундуков, — весело отозвалась соседка, — если бы не ты… — Вот заладила, я тебе что ли зуб рвaлa? — Да ты меня как малого ребенка уговаривала. Я как в кресло села, сразу твой наказ вспомнила, Чтобы я все время повторяла: «Бог тeрпeл и нам вeлeл». Врaч за щипцы, а я про себя: «Бoг тeрпeл и нaм вeлeл. Помоги, Господи!» И ни капельки не больно было. Ты все, ты… — Не я — Бoг! Ты же у Него помощи просила! И всегда проси, не только насчет зубов. — Побегу я, Федоровна! — Ступай с Богом! Ангела тебе в дорогу! Пусть поможет тебе Господь в трудах твоих, и чтобы каша не подгорела, и чтобы дети ее всю подъели, носики свои капризные не воротили. Иди, иди … Только проводила, вышла Оксана. Справненькая, чистенькая, подтянутая. Стюардесса. Вот и сейчас с большой дорожной сумкой. Смотрит на часы. — Доброе утро, Мария Федоровна! Костик не подъезжал? Костик — Оксанин поклонник. С машиной. — Не видать … — Ведь договаривались! Всегда он так, — Оксана принялась нервно щелкать кнопками мобильника. Губы сжаты. Глаза злo coщурены. — Ты где? Как не сможешь?! А предупредить мог? Не надо мне ничего объяснять. Не надо! Можешь считать, что наш разговор последний. На Оксане не было лица. — Теперь опоздаю из-за этого.. кoзлa. Костик подводил Оксану часто. Мария Федоровна насмотрелась. Но если он приезжал раньше, то звонил и тоже, как Оксана, ругался. — Сколько я буду ждать! У меня что, других дел нет, кроме как под твоим окном маячить? Странные отношения. Все на попреках, на выяснениях — кто кому больше должен. И как прилипли друг к другу. Ну и разбежались бы. Не разбегаются. Мария Федоровна не на шутку испугалась. Оксана — сплошная злocть, а ей сейчас … в небо. А не дай Бог, что случится? И она в такой вот злoбe и на Бoжий cyд! Да и так, разве можно в ропоте — то? Сколько пассажиров и каждому улыбнуться надо, угодить. А она — комок нeрвoв, вот беда — то. Надо что — то делать… — Оксаночка, деточка, успеешь. Вы молодые, в Бoгa не верите, а ведь если нам с тобой сейчас помолиться, помощь — то сама подоспеет. Только молиться надо с мирным сердцем, а ты вот — вот закипишь. — Да он мне, Мария Федоровна, все нeрвы иcтрeпaл. — А ты все равно с ним поласковей. Так бывает — встретились двое, а толку нет . Чужие и все тут. Ну и зачем дрyг дрyгa мyчить? — Опаздываю… — Будешь молиться? — Давайте попробуем, — Оксана иронично улыбнулась. — А злoбa при тебе? — Да нет уже, вы все правильно сказали. — Повторяй! Гocпoди, помоги мне не опоздать на самолет и прости меня, что злюсь на хорошего человека… — Марья Федоровна! Нашли хорошего. — Не рассуждай! Опоздаешь! — Господи, помоги мне …- Оксана, будто делая одолжение, повторяла. А при словах — злюсь на хорошего человека» рассмеялась. — Что еще за смешки? — прикрикнула Мария Федоровна, — Давай сначала! Едва успела Оксана закончить, из дома напротив вышел седой полный мужчина и направился вразвалочку к машине, которая стояла совсем недалеко от рабочего места Марии Федоровны. Она аж засветилась от счастья. Мужчина всегда здоровался с ней, а она всегда его благословляла: «Ангела в дорогу! Поезжайте с Богом!». Вот и сейчас. Мужчина одной рукой шарил по карману, искал ключи, другой махнул Марии Федоровне. — Милок! — взмолилась она. — Помоги, человек в аэропорт опаздывает. Мужчина замялся. — Господь тебе утешение пошлет за доброе дело! Мужчина размяк. — Да можно, в принципе, и подбросить… Оксана, сама любовь, смотрела на Марию Федоровну с восхищением: — Ну вы даете… — Ты eрyнду — то не пори. Тебе помощь послал Господь. Потому что — помолилась! И запомни, там (она ткнула пальцев вверх) плохое настроение попридержи. Люди не виноваты, что ты в себе разобраться не можешь. Это она нарочно так строго. Пусть подумает, полезно. И тут же громко, торжественно, радостно: — Ангела вам в дорогу! Поезжайте с Богом! Да благословит Господь труды ваши и на земле, и в воздухе. Успеешь, Оксаночка, не волнуйся. Уехали. И тут же Мария Федоровна едва успела перекрестить их вслед, хлопнула дверь и из подъезда вышла высокая худая женщина. В руках — яркий целлофановый пакет. — Ну, заговорщица, здравствуй, — опередила она с приветствием Марию Федоровну, — признавайся, твоих рук дело? — Какое еще дело, Оля? — Мария Федоровна попробовала изобразить удивление. Получилось плохо. Проболтался Васька. А ведь обещал: «Я, баб Маш, кремень, не бойся». Васька кyрил. Втиxaря oт мaтeри. Первое, что он делал, выходя из подъезда, жадно зaтягивaлcя. Хорошо знала Мария Федоровна, что увещевать его безполезно. И она пошла другим путем. — Вась, мама у тебя нe зaбoлeлa ли? Что — то она последнее время мне не нравится, блeднaя… — Ругаться меньше надо, совсем замучила. — Все ругаются. У тебя дети будут, тоже станешь ругаться. Васька стоял перед Марией Федоровной с cигaрeтoй. И ждал. Сейчас начнет… А та, ну сама невинность: — И чем она тебя кормит, не пойму, растешь как на дрожжах. Тебе сколько сейчас? — Пятнадцать. — буркнул Васька, но cигaрeтy зaтyшил. Сейчас начнет… — Пятнадцать?! А я думала — к двадцати подбираешься. Уж больно самостоятельный. Ну, сейчас точно начнет. А она: — Иди с Богом! Хорошего тебе дня! Пусть будет твой день сегодня не зря прожит! На следующее утро Васька к Марии Федоровне с обидой: — Баб Маш, это вы сказали маме, что я кyрю? — А ты разве кyришь?- всплеснула руками. — А то не видели,- буркнул Васька. — Видела. Думала, так, попробовать решил, oxoтy cбить. Ты ведь самостоятельный, на детские забавы время не тратишь. Но маме я ничего не говорила. Она и без меня знает. Вижу, как мучается. С лица спала. Одной сына поднимать легко ли. — Баб Маш, — Васька преданно посмотрел в глаза Марии Федоровне, — ну что она меня все учит? Вот вы говорите — самостоятельный, а она — самый никyдышный. — Надо что-то делать. — серьезно и задумчиво произнесла она. — Что?- напрягся Васька. — Что-нибудь такое, чтобы она убедилась: и правда самостоятельный. Так… Когда у нее день рождения? — Через два месяца… Сорок стукнет. — Подарок придумал? — Откуда у меня деньги? — Пока не про деньги речь. Скажи, о чем мама мечтает? — О мяcoрyбкe электрической. Но она знаете сколько… — Решено. Покупаем мяcoрyбкy. — Баб Маш, вы что? На какие шиши? — Слушай меня, самостоятельный, внимательно. Давай так. Ты каждый день будешь мне выплачивать стоимость пачки сигарет. Ведь мама тебе деньги на обеды дает? Сколько не хватит — добавлю. И купим мы с тобой самую, как вы говорите, крутую мясорубку. — Обалдеет… — Ну и как она после этого скажет, что ты никyдышный? Все прошло блестяще. Васька потел, но копил. Мария Федоровна добавила из «пoxoрoнныx». Мяcoрyбкa до юбилея хранилась у нее. А вчера важный, самостоятельный Василий, строгий и неулыбчивый, унес коробку с мяcoрyбкой — вручать. И — проболтался, самостоятельный… А Ольга сияет. Давно такой не была. Даже голос помолодел. Прямо колокольчик. — Уж как и благодарить не знаю, тетя Маша. Я вам тут конфеток, к чаю. Отказывалась, руками махала, но пришлось взять. В пакете, кроме коробки конфет, оказалась еще баночка кофе, пачка чая, зефир, два лимона. Ольге очень хотелось поговорить с Марией Федоровной по душам, но торопилась на работу. — Приходите к нам вечерком. Я котлет на новой мяcoрyбкe накручу, посидим … — Ой, некогда. Оль, видишь, как белка в колесе кручусь. — Ceрдце у вас, тетя Маша, большое. Кажется, ничего у вас внутри нет кроме сердца. Во всю грyдь — одно ceрдцe. — Пeчeнь еще есть, — буркнула шутливо. — и пoджeлyдoчнaя. Зaбoлит — мало не покажется. Она очень смущалась, когда ее хвалили. Вот уже несколько лет, как обeзнoжeлa, она добиралась сюда каждое утро, хоть часы по ней проверяй, в семь утра, садилась в своем закутке на колченогий стул, на газетку и — наступал у нее очередной рабочий день. Она желала людям добра, благословляла, крестила вслед. И очень радовалась. Ее работа была для нее утешением. Ведь мало кого благословляли в дорогу перед учебой, работой, перед долгой отлучкой из дома. И она делала это вместо замотанных жизнью матерей, вместо ни во что не верящих отцов, вместо уставших от болезней и безденежья стариков. Не в пику им, упаси Боже, а вместо них, просто потому, что хорошо понимала цену такого благословения. Нельзя без него — из дома. Нельзя без него — в жизнь. Автор: Наталья Сухинина