ВОЗРОДИМ СССР

В жаркий день баба Таня шла пешком одна по проселочной дороге. Вдруг остановилась девушка и подвезла бабушку. И эта встреча изменила судьбу... Лето в тот год выдалось жарким, даже душным. С самого утра солнце пекло нещадно, воздух над полем дрожал, а пыль на просёлочной дороге поднималась облаками при каждом шаге. Баба Таня шла медленно, опираясь на палку. Шла уже второй час, а до райцентра оставалось ещё километров пять. Ноги гудели, спина болела, но она не останавливалась. Ей нужно было успеть на автобус до областного города. Зачем она туда едет? Да кто ж его знает. Сына там похоронила, мужа. Родных никого не осталось. А ездит каждый год, в один и тот же день. На могилки. Потому что больше не к кому. Баба Таня шла и думала о своём. О том, как хорошо было раньше — муж живой, сын маленький бегал, смеялся. А теперь никого. Друзья поу..мрали, знакомые разъехались. Живёт одна в своей избе, заросшей по окна сиренью, и никому до неё нет дела. Слёзы сами наворачивались на глаза, но она их смахивала — не время, не место. Идти надо. Вдруг сзади послышался шум мотора. Баба Таня обернулась — по дороге ехала небольшая легковушка, серебристая, чистая. Машина поравнялась с ней и остановилась. Опустилось стекло, и молодая девушка, красивая, светловолосая, с добрыми глазами, спросила: — Бабушка, вам далеко? Может, подвезти? Баба Таня замялась. Не привыкла она к такому — кто ж сейчас останавливается? Все спешат, всем некогда. — Да мне недалеко, — ответила она. — До трассы дойду, там автобус. — До трассы ещё километра три, — улыбнулась девушка. — Садитесь, я как раз в ту сторону. Баба Таня ещё помялась, но ноги гудели так, что она решилась. Открыла дверцу, уселась на чистое сиденье, боясь испачкать. Девушка только улыбнулась: — Ничего страшного, бабушка. Вы пристегнитесь, поехали. Машина тронулась. В салоне было прохладно, пахло хвоей и ещё чем-то сладким, уютным. Баба Таня примостилась, положила палку между колен. Девушка ехала не быстро, аккуратно, поглядывала на дорогу. — Вам в райцентр? — спросила она. — В райцентр, а оттуда на автобусе в область. — В область? А зачем, если не секрет? Баба Таня помолчала. Не хотелось говорить чужому человеку о своём горе. Но девушка смотрела так участливо, так тепло, что язык сам развязался. — Сына навещаю, — сказала она. — И мужа. Они там похоронены. Каждый год езжу, в этот день. — В этот день? — переспросила девушка. — А что за день?... показать полностью 

"Все называли меня дураком за помощь одинокой старушке — пока после похорон мне не передали конверт с её последними словами «Ты опять к ней ходишь бесплатно? Ну тогда ты не добрый, а просто дурак». Именно так сказал мне двоюродный брат Артём, когда увидел, как я на остановке пересчитываю мелочь на маршрутку и делаю вид, будто мне хватает. Я тогда только усмехнулся. Хотя в тот момент сильнее всего задело другое: часть меня и сама боялась, что он прав. Меня зовут Кирилл. Мне двадцать один. Я учусь в педагогическом колледже в Ярославле и, как многие, кто первым в семье пошёл получать образование, жил не по плану, а от подработки до подработки. Утром — пары. Вечером — разгрузка товара. Иногда репетиторство. Иногда смена в кофейне возле вокзала. Иногда доставка. Денег всё равно не хватало. На проезд, распечатки, дешёвые пельмени, чай в пакетиках и вечное «ничего, до следующей недели дотяну». Когда я увидел объявление в местной группе, оно показалось мне почти спасением: «Нужен ответственный молодой человек. Помощь пожилой женщине по дому. Оплата за каждый визит». Ничего особенного. Но для меня даже эти несколько тысяч в месяц были не мелочью. Это были нормальные обеды. Тёплая куртка не с чужого плеча. Возможность не занимать у друзей до стипендии. Женщину звали Валентина Сергеевна. Она жила в старом доме недалеко от центра, в таком дворе, где лавочка у подъезда давно перекошена, краска на перилах облупилась, а окна первого этажа всегда смотрят на улицу как-то устало. Когда я пришёл к ней впервые, дверь открылась не сразу. Я уже решил, что ошибся адресом. Потом щёлкнул замок. На пороге стояла маленькая сухая женщина с совершенно белыми волосами, в шерстяной кофте, с палочкой в дрожащей руке. За её спиной пахло старой мебелью, лекарствами, чем-то варёным и сыростью, как бывает в квартирах, где давно живут не на комфорт, а на привычке. В коридоре висело пальто старого кроя. На кухне — выцветшая клеёнка. У окна — фикус, который уже почти не рос. На стене — семейные фотографии, немного криво повешенные. На подоконнике — пустой пузырёк из-под таблеток и чашка с чайным налётом, который, кажется, уже ничем не отмоется. Она сказала, что у неё больные суставы и высокое давление. Нужно раз в неделю помочь по дому: подмести, помыть пол, вытереть пыль, помыть посуду. Я согласился сразу. Сначала всё так и было. Я приходил по четвергам, быстро делал своё, иногда прикручивал разболтавшуюся ручку у шкафчика или менял лампочку, и уходил. Но очень скоро я начал замечать вещи, которые невозможно было не замечать. Холодильник у неё почти всегда был пустой. Не «скромно заполнен». Не «мало продуктов». Пустой. Два яйца. Половина луковицы. Банка каши. Иногда кусок чёрствого хлеба, завёрнутый в пакет. Иногда старый кефир, на который уже страшно было смотреть. Я однажды осторожно спросил, помогают ли ей дети. Она улыбнулась так, как улыбаются люди, которые до последнего прикрывают тех, кто их давно бросил. «Они заняты, Кирюша. У всех своя жизнь. Не хочу никого тревожить». Потом я слышал эту фразу много раз. Слишком много. После одного такого визита я зашёл в «Пятёрочку» у остановки и купил на свои деньги самое простое: картошку, морковь, куриные спинки, крупу, чай и батон. Я сварил ей суп. Обычный, без изысков. Когда поставил тарелку на стол, она посмотрела на меня так, будто я принёс ей не суп, а какой-то праздник, который она уже не ждала. И вот тогда мне стало по-настоящему неловко не за свои потраченные деньги, а за то, насколько мало человеку нужно, чтобы снова почувствовать себя не лишним. После этого всё изменилось. Я стал оставаться дольше. Если у неё не было еды — готовил. Если заканчивались лекарства — ехал с ней в поликлинику или в аптеку. Иногда мы по три часа сидели в душном коридоре под тусклыми лампами, и она молчала, прижимая к груди пакет с анализами. Иногда тихо рассказывала что-то о прошлом. Не подряд. Кусками. Как будто вытаскивала из памяти не истории, а занозы. О детях она говорила редко, но каждый раз после этих слов в квартире будто становилось холоднее. Однажды, когда мы возвращались из больницы, она вдруг сильно сжала мою руку своими тонкими пальцами и почти шёпотом сказала: «Ты очень напоминаешь мне моего младшего сына. Таким он был... когда у него ещё было сердце». Я тогда не нашёлся, что ответить. Шли недели. Потом месяцы. И Валентина Сергеевна не заплатила мне ни рубля. Каждый раз находилась причина. «Кирюша, на следующей неделе». «Пенсию задержали». «Вот чуть-чуть разберусь и всё отдам». Я кивал. Но бывало, что после её квартиры ехал к себе в общежитие на пустой желудок и буквально без денег в кармане. Бывали дни, когда я сам не знал, чем ужинать. Друзья говорили, что меня используют. Артём смеялся в открытую. Даже мама по телефону однажды устало сказала: «Сынок, жалость — это хорошо, но ты себя не теряй». И, если честно, я не раз собирался уйти. Несколько четвергов подряд шёл к ней с готовой фразой в голове. Что больше не могу. Что мне самому тяжело. Что мне нужна работа, а не ещё одна чужая беда на плечах. Но дверь открывалась. И на пороге стояла она — маленькая, с красными от недосыпа глазами, в тёплых носках и старом платке, в квартире, где чайник шумел громче человеческого голоса. И я снова не мог это сказать. Потому что в какой-то момент я уже не просто убирался у пожилой женщины. Я был тем человеком, который приходил в самую тихую и самую пустую часть её жизни, чтобы там хоть ненадолго стало по-человечески. В октябре, в один особенно холодный четверг, я купил по дороге творог, яблоки и пачку гречки. Думал, сварю ей кашу, заварю крепкий чай, посижу чуть дольше — у неё накануне сильно болели руки. Подошёл к подъезду и сразу почувствовал, что что-то не так. Дверь в квартиру была приоткрыта. У порога стояли две соседки, тихие, странно собранные, как это бывает, когда все слова уже поздно. На кухне горел свет. В комнате было слишком тихо. А потом я увидел белую простыню. Валентина Сергеевна умерла. На похоронах её дети появились внезапно. Без опоздания. Без стыда. Без паузы . В дорогой чёрной одежде. С правильными лицами. С громкими вздохами. С объятиями для соседей. Они плакали так убедительно, будто каждую неделю сидели у её кровати, покупали лекарства, варили ей суп и знали, как скрипит половица у окна. Я стоял в стороне с дешёвыми гвоздиками в руках и чувствовал себя не просто лишним. Я чувствовал себя человеком, который знает правду, но не имеет права на голос. Они принимали соболезнования. Называли её «наша мамочка». Говорили, что «последние месяцы были рядом настолько, насколько могли». И почему-то именно в тот момент мне стало по-настоящему стыдно не за свою бедность, не за пустой кошелёк, не за то, что я столько месяцев работал бесплатно. А за них. За то, как легко некоторые люди надевают скорбь, если вокруг есть свидетели. Я думал, что на этом всё закончится. Что все мои четверги, все поездки в поликлинику, все пакеты с продуктами, все несказанные слова и невыплаченные деньги просто уйдут вместе с ней в землю. Но уже после кладбища ко мне подошла её соседка — та самая, что жила этажом ниже и всегда выносила мусор в клетчатом платке. Она ничего не объяснила. Только крепко взяла меня за рукав и быстро, почти тайком, вложила в ладонь конверт. На нём дрожащей синей ручкой было написано моё имя. Не «Кирилл Иванович». Не «молодому человеку». Просто: «Кириллу». Я узнал её почерк сразу. И в ту секунду старший сын Валентины Сергеевны, который до этого стоял у машины и разговаривал по телефону, резко повернул голову в нашу сторону. Он увидел конверт у меня в руках. И выражение его лица изменилось так быстро, что я понял одно: что бы ни лежало внутри, они боялись этого больше, чем самой смерти собственной матери." Продолжение 

Отец прожил с нами 15 лет, а с новой семьёй — 30. Когда он состарился, приёмная дочь отправила его к нам. Все три дочери ему отказали... Мама с отцом прожили пятнадцать лет. Я — старшая, потом Люда, потом Танька. Мне было двенадцать, когда он ушёл к другой женщине. Ирина, коллега с работы, с дочкой от первого брака. Собрал чемодан в субботу утром. Мама стояла в коридоре, держась за стену. Мы трое сидели на диване и слушали: «Прости, Лена. Так будет лучше для всех.» Для всех. Для кого — для всех? Мама сползла по стене на пол, руки были как плети. Мне было двенадцать, и я не знала, как поднять маму с пола. Подняла. Отвела на кухню, налила чай. Танька сидела тихо, прижав к себе зайца (ей было . После этого дня она два года не плакала. Вообще. Психолог в школе говорил: эмоциональная блокада. Отец платил алименты. Ровно столько, сколько присудили, — ни копейкой больше. Чётко до последнего месяца, пока Таньке не исполнилось восемнадцать. Последний перевод — и всё. Как кредит закрыл. Закрыл и забыл. Ни звонков, ни открыток, ни подарков. Ни разу не приехал. Не пришёл ни на один выпускной, не видел ни одного аттестата. Я звонила ему первые два года — каждую неделю. Трубку брала Ирина: «Папа занят.» «Папа перезвонит.» Не перезванивал. Потом я перестала. Мама никогда про него плохо не говорила. «У папы другая жизнь, доченьки.» Без злости. Просто факт. Со второй женой он прожил тридцать лет. Ровно вдвое больше, чем с мамой. Своих общих детей у них не было. Но он вырастил Иринину дочку Олесю как родную — удочерил, дал фамилию, оплатил институт. Репетиторы, кружки, свадьба, помощь с квартирой. Потом Олесины дети — внуки. Дача, велосипеды, зоопарк. Настоящий, присутствующий дедушка. Для чужого ребёнка. Тянул и дочь и внуков, не жалея ни денег, ни времени. А для трёх родных дочерей — алименты по суду и тишина. Мне на свадьбу не подарил ничего. Даже не пришёл. Когда мы с сёстрами собирали деньги маме на лечение — он покупал Олесе машину. Когда мама умирала от рака — Танька уволилась и полгода ухаживала за ней. Мы с Людой прилетали из разных городов. На мамины похороны он не приехал. Узнал, сказал: «Жаль. Лена была хорошая женщина.» И не приехал. В марте позвонила Люда: — Вер, отец объявился... Олеся отказалась ухаживать за двумя стариками. Ирина — лежачая, её Олеся забрала к себе. Мать — забрала. А отца — нет. Сказала: «У тебя три родные дочери. Вот пусть они и ухаживают.» Приёмная дочь. Которую он удочерил, вырастил, выучил, которой квартиру помог купить, внуков нянчил. Тридцать лет была дочерью. А когда состарился — «ты мне не родной, у тебя есть родные». Он позвонил мне сам. Голос — старый, чужой: — Вера, это папа. Я уже совсем старый. Давление, диабет, больные ноги. Мне нужно, чтобы кто-то... Я готов приехать куда угодно. Хоть к тебе в Хабаровск. Хоть к тебе... в Хабаровск. К дочери, которую не видел тридцать лет. — А Олеся? Ты её вырастил. Удочерил. Тридцать лет она была твоей дочерью. — Олеся сказала — двоих не потянет. Мать забрала, а меня... — А тебя — к нам. К тем, про кого тридцать лет не вспоминал. — Вера, ты — моя дочь. Родная. Родная! Вспомнил слово. Тридцать лет Олеся была дочерью — без уточнений. А теперь, когда она отказала, — вдруг понадобилось слово «родная». — Я была твоей дочерью тридцать лет назад. Когда звонила каждую неделю, а Ирина отвечала: «Папа занят.» Когда мама работала на двух работах, чтобы прокормить нас. Когда ты покупал Олесе машину, а мы на автобусе ездили. Ты выбрал другую семью. А теперь, когда они отказались — вспомнил нас. — Вера, пожалуйста... — Нет. Люда сказала: «Нет.» Танька сказала: «Нет.» Три дочери. Три отказа. Он звонил ещё — Люда не брала трубку. Танька заблокировала номер. Тётя Нина, мамина подруга, позвонила:………. читать полностью 

Я родила сына в 16 лет. Отец ребёнка исчез. Я отдала сына в детдом, потому что не могла растить. Через 20 лет я нашла его. Он вырос хорошим парнем. Я хотела познакомиться, но он отказался: «Ты бросила меня, ты мне не мать». Я пыталась наладить контакт, но безуспешно. Через год он сам позвонил мне и сказал: «Я хочу встретиться. У меня есть к тебе вопрос». Мы встретились. Он сказал: «Я нашёл своего биологического отца. Это твой брат. Ты знала?» Я… Читать полностью тут