Литературный Клуб Марии Авериной

Любви все возрасты покорны А.С. Пушкин Вот судьи выстроились в ряд, Полгоризонта заслоня. И гневом их глаза горят, А все слова летят в меня: «Юнец, не бривший бороды, Щенок, не помнящий добра, Ответь нам: правда ли, что ты Был с женщиной в лесу вчера?..» Я судьям отвечаю: «Да! Я многое в лесу нашел, Мальчишкою я шел туда, Оттуда я мужчиной шел!..» Вновь судьи выстроились в ряд, Полгоризонта заслоня. И гневом их глаза горят, А все слова летят в меня: «Забыв о седине своей И прежние забыв грехи, Шел с женщиною ты и ей Шептал любовные стихи?..» «Да!— отвечаю судьям я.— Шел с женщиной. Шептал слова. И верил, что судьба моя Светла, пока любовь жива!..» А судьи грозно хмурят взгляд, И снова требуют они: «Нам непонятно,— говорят,— Нам непонятно. Объясни...» Я говорю им: «Есть любовь, И, ощутив ее венец, Взрослеет запросто юнец, А старец молодеет вновь. Становится певцом немой, Становится певец немым. Любовь — всегдашний спутник мой. Я буду вечно молодым!» ________ Эдуард Асадов Вечная молодость Фото: 1984 г. РИА Новости Литературный Клуб Марии Авериной

«Каждому хочется, чтобы на него обернулись, когда он идет по улице; чтобы кто-то беспокоился, когда ему не спится, чтобы кто-то его понял, если он рассмеялся или заплакал. А если он счастлив – чтобы кто-то ему завидовал. Может, именно поэтому каждый разрыв, каждый развод так мучителен. Дело не в том, что человек лишается любимого, своего дополнения или своей противоположности, хозяина или слуги, а в том, что он лишается «другого», свидетеля, этих непрерывно включенных микрофона и камеры. Того или ту, кто с любовью или ненавистью – не важно – смотрел, как вы утром встаете, одеваетесь, курите, выходите из дома, того или ту, кто слышал, как вы насвистываете, зеваете или молчите (даже если он на вас не смотрел и не слушал). И вдруг – никого! И для кого тогда – даже если этого другого вы уже не выносили – для кого гасить сигарету в пепельнице, а не посередине ковра? Для кого – даже если он не будил в вас никаких желаний – тушить свет и раздеваться? Для кого – даже если вам совсем не хотелось увидеть его вновь поутру – закрывать глаза и пытаться уснуть? И в конце концов, – даже если вы взрослый человек – для кого вам засыпать, если Бога нет, и для кого просыпаться?» ________ Француаза Саган «Смятая постель» Литературный Клуб Марии Авериной

Я дарю тебе к светлому празднику множество всяких странных вещей: звон нежданных звонков, запах блюд, не сготовленных вовсе, и мужество ни о чем не жалеть... и охапки цветов, не проросших еще, ароматных и бархатных, удивленье, надежду на добрую весть, вид из окон (еще до сих пор не распахнутых) на дорогу (которая, может быть, есть). ________ Булат Окуджава Из книги: «Март великодушный» Литературный Клуб Марии Авериной

Что жизнь? Музыкальная пьеса, Соната ли, фуга иль месса, Сюита, ноктюрн или скерцо? Тут ритмы диктуются сердцем. Пиликает, тренькает, шпарит, Бренчит иль бывает в ударе. Играется без остановки. Меняются лишь оркестровки. Ребячество наше прелестно, Хрустально, как отзвук челесты. Потом мы становимся старше, Ведут нас военные марши. Пьяняще стучат барабаны, Зовущие в странные страны. Но вот увенчали нас лавры, Грохочут тарелки, литавры. А как зажигательны скрипки От нежной зазывной улыбки. Кончается общее тутти. Не будьте столь строги, не будьте. Мелодию, дивное диво, Дудим мы порою фальшиво. Проносится музыка скоро Под взмахи судьбы дирижёра. Слабеют со временем уши, Напевы доносятся глуше. Оркестры играют всё тише. Жаль, реквием я не услышу. ________ Эльдар Рязанов Музыка жизни Фото с сайта Литературный Клуб Марии Авериной

Говорят, что у меня был Папа. Я его никогда не видела, но Мама и Бабушка часто рассказывали мне про него. Он не был высокого роста, как многие папы моих одноклассников, не посещал спортзал, тягая «железо» в погоне за рельефными мышцами и его фотография вряд ли украсила бы обложку глянцевого журнала. Он не был богат, как папа Наташи или Насти, не ездил на изысканной машине, а даже совсем наоборот: принципиально ходил пешком. Он не был знаменит, как папа Кати или Лены и никогда к этому не стремился. Он не был плотником, сварщиком, строителем, актером, писателем, бизнесменом или рок-звездой. Мой Папа был богомазом. Невысокий, плотный, крепкий, он, заложив руки в карманы и по-птичьи склонив голову набок, мог часами стоять перед пустой белой стеной, которую назавтра начали бы готовить под роспись. Или сидеть, свернувшись «калачиком», где-то в темном уголке церкви на какой-нибудь доске, которую забыли строители, восстанавливавшие храм, отрешенно скользя по неоштукатуренным еще кирпичам мягким, ласкающим взглядом и время от времени улыбаться в свою густую рыжую бороду какой-то потаенной, светлой улыбкой. Спрашивать что-то в такие минуты у него было просто бесполезно: он либо отвечал односложно, коротко и невпопад, либо не отвечал вообще. Таким, видимо, и застала его моя Мама, когда, гуляя с подругой по парку, из чисто-женского любопытства случайно забрела в один из свежевосстановленных усадебных храмов. Забрела и… осталась с Папой. И вы знаете, я, наверное, ее понимаю! А еще Папа любил бродить. Он мог неслышно исчезнуть из дома рано утром, не взяв с собой ни своего потрепанного рюкзака, ни денег, ни документов и появиться, например, через два дня, неся за пазухой изношенной футболки где-то им самим нарванные дикие яблоки и груши, а в руках – огромный букет полевых цветов. Спрашивать его, где он пропадал так же было бесполезно. Он снова замолкал, опускал глаза, улыбался и… шел в комнату, где возле окна стояла подготовленная доска, на которой он начал писать икону. И снова он закладывал руки в карманы и снова часами, стоя, иногда что-то мурлыча себе под нос, смотрел на нее, не отрываясь. Его мало интересовали деньги. Если они у него появлялись, то в доме в первую очередь пополнялся запас кистей, баночек с красками, и еще каких-то таинственных приспособлений, и предметов, предназначения которых Мама не знала, а Папа… Папа часами мог держать их в руках, не расставаясь с ними даже за обеденным столом. Его мало интересовало что он ел, во что был одет. Со временем, когда быт семьи властно стал вмешиваться в его вечное внутреннее одиночество, на все Мамины упреки он молча задумчиво смотрел ей в глаза, крутя в руках кисть, и она понимала: он ее не слышит. Потому что там, на доске у окна уже появился край бездонного голубого неба, и он просто ждет, когда же его отпустят это небо дописать. Однажды он так и ушел рано утром, когда все еще спали. И вместе с ним ушли, загруженные в его старенький вместительный рюкзак баночки, коробочки, кисти, тряпки, палитры – другого имущества у него было не много. Ушел и… больше не вернулся. Возле окна на специальной подставке осталась лишь небольшая подсыхающая доска с только что оконченной иконой «Умягчение злых сердец», где Божья Матерь, скорбно глядя в пустоту перед собой, терпит сумасшедшую боль от зачем-то воткнутых ей в грудь семи страшных мечей. Три справа, три слева и один снизу – когда я выучила цифры, я специально посчитала. Икона так и осталась в нашей семье и почему-то ужасно меня пугала. Я часто украдкой, чтобы не видели взрослые, подходила к ней и долго-долго уговаривала Божью Матерь чуть-чуть потерпеть и поверить так же, как верю в это я, однажды утром вернется мой Папа и я обязательно попрошу, чтобы он замалевал эти страшные железные штуки. И когда он избавит Божью Матерь от ее дурацких, бессмысленных страданий, тогда я поставлю возле иконы Папины полевые цветы в нашу с Мамой любимую вазу, а Божья Матерь перестанет смотреть в пустоту, обернется ко мне, и мы вместе весело рассмеемся над всеми страхами, которые нас с ней терзали столько лет. Но Папа так и не вернулся. Какое-то время от него еще приходили письма – из тех городов, где он расписывал храмы, из тех монастырских церквей, где на стенах под его кистью раскрывали свои прозорливые глаза святые, смотрящие в наше туманное будущее. Может быть Мама ему не отвечала? Не знаю. Только через какое-то время прекратились и письма. …За моей дачей – огромное поле. И когда на рассвете в руках своевольно бьется шланг, осыпающий мой небольшой огородик брильянтовым веером брызг, я часто смотрю вдаль, на восход. И в нем мне мнится невысокая крепкая фигура человека, уверенно шагающая по стерне с закинутым за плечи тяжелым рюкзаком. Первые солнечные лучи играют отчаянно-рыжими вихрами, поднимая над вечно встрепанной, жесткой, как и у меня копной, невысокий золотистый ободок. Куда ты сегодня держишь путь, мой Папа? Но он не оборачивается… __________ Мария Аверина Из романа «Контур человека: мир под столом», ЭКСМО, 2019, 2020 г. Литературный Клуб Марии Авериной

Привели меня к дому сперва, Где жил Пушкин. Сказали: «Постой-ка...» Я спросил: «Эта речка — Нева?» Мне сказали: «Ты что, это Мойка!» А потом вроде узкого рва Видел речку свинцового цвета. Я спросил: «Неужели Нева?» — Нет, канал Грибоедова это. А потом шелестела листва. Сколько статуй! Какая прохлада! Я спросил: «Эта речка — Нева?» — Нет, Фонтанка, у Летнего сада. А потом синева, синева, Шпиль и солнце, и волны, и ветер. Я не спрашивал: «Это Нева?» Я и сам бы любому ответил! ________ Александр Кушнер Привели меня к дому сперва Литературный Клуб Марии Авериной

В нашей жизни, прекрасной, и странной, и короткой, как росчерк пера, над дымящейся свежею раной призадуматься, право, пора. Призадуматься и присмотреться, поразмыслить, покуда живой, что там кроется в сумерках сердца, в самой черной его кладовой. Пусть твердят, что дела твои плохи, но пора научиться, пора не вымаливать жалкие крохи милосердия, правды, добра. Но пред ликом суровой эпохи, что по-своему тоже права, не выжуливать жалкие крохи, а творить, засучив рукава. ________ Булат Окуджава В нашей жизни, прекрасной, и странной Фото с сайта Литературный Клуб Марии Авериной

– Ты моей никогда не будешь, Ты моей никогда не станешь, Наяву меня не полюбишь И во сне меня не обманешь... На юру загорятся листья, За горой загорится море. По дороге промчатся рысью Черноперых всадников двое. Кони их пробегут меж холмами По лесам в осеннем уборе, И исчезнут они в тумане, А за ними погаснет море. Будут терпкие листья зыбки На дубах старинного бора. И останутся лишь обрывки Их неясного разговора: – Ты моим никогда не будешь, Ты моим никогда не станешь. Наяву меня не погубишь И во сне меня не приманишь. ________ Давид Самойлов Баллада (Ты моей никогда не будешь...) Фото с сайта: На прогулке. Пярну, 80-е годы Литературный Клуб Марии Авериной

Никогда не думал, что такая Может быть тоска на белом свете. К. Симонов Солнце бьёт из всех расщелин, Прерывая грустный рассказ О том, что в середине недели Вдруг приходит тоска. Распускаешь невольно нюни, Настроение нечем крыть, Очень понятны строчки Бунина, Что в этом случае нужно пить. Но насчёт водки, поймите, Я совершеннейший нелюбитель. Ещё, как на горе, весенние месяцы, В крови обязательное брожение. А что если взять и... повеситься, Так, под настроение. Или, вспомнив девчонку в столице, Весёлые искры глаз Согласно весне и апрелю влюбиться В неё второй раз? Плохо одному в зимнюю стужу, До омерзения скучно в расплавленный зной, Но, оказалось, гораздо хуже Бывает тоска весной. _________ Геннадий Шпаликов Солнце бьёт из всех расщелин Литературный Клуб Марии Авериной

Свет вечерний шафранного края, Тихо розы бегут по полям. Спой мне песню, моя дорогая, Ту, которую пел Хаям. Тихо розы бегут по полям. Лунным светом Шираз осиянен, Кружит звезд мотыльковый рой. Мне не нравится, что персияне Держат женщин и дев под чадрой. Лунным светом Шираз осиянен. Иль они от тепла застыли, Закрывая телесную медь? Или, чтобы их больше любили, Не желают лицом загореть, Закрывая телесную медь? Дорогая, с чадрой не дружись, Заучи эту заповедь вкратце, Ведь и так коротка наша жизнь, Мало счастьем дано любоваться. Заучи эту заповедь вкратце. Даже все некрасивое в роке Осеняет своя благодать. Потому и прекрасные щеки Перед миром грешно закрывать, Коль дала их природа–мать. Тихо розы бегут по полям. Сердцу снится страна другая. Я спою тебе сам, дорогая, То, что сроду не пел Хаям... Тихо розы бегут по полям. ________ Сергей Есенин Свет вечерний шафранного края Литературный Клуб Марии Авериной