Дотянуться до звезды

— Региночка, ты же умеешь лепить пельмени? — голос Нины Борисовны звучал так, будто это был комплимент, а не приговор. Регина стояла в дверях кухни, придерживая рукой ремешок сумочки. На ней было новое платье цвета морской волны, купленное две недели назад специально к шестидесятипятилетию Виктора Николаевича. Волосы уложены. Серёжки с гранатами — мамин подарок. — Нина Борисовна, я вообще-то не предупреждена была, что мы готовим. — Ну так сюрприз! — свекровь всплеснула руками. — Я думала, ты обрадуешься, что всё по-домашнему, по-настоящему. Садись, вот тесто, вот фарш, вот доска. Регина посмотрела на кухонный стол. На нём царил тот особый вид хаоса, который бывает только тогда, когда человек начал готовить сразу всё и сразу для всех. Два килограмма теста, горка лука, кастрюля с бульоном на плите и мясорубка советской выделки с явными следами предыдущей жизни. Муж Дима маячил в коридоре с выражением человека, который знал, что так будет, но промолчал. Регина поймала его взгляд. Дима сле

Наташа купила участок с маленьким домиком сама — не в ипотеку, а честно накопив за пять лет работы бухгалтером в небольшой фирме. Шесть соток в Подмосковье, покосившийся забор, яблоня с незнакомым сортом и запах старых досок — всё это было её. Именно её, не мужа Вадима, не его семьи, а её, Натальи Сергеевны Кравцовой, тридцати восьми лет. Когда она вышла замуж и переехала в квартиру Вадима в Балашихе, дачу закрыла на замок до следующего лета. Там хранились инструменты, старое пианино тёти Зины и несколько коробок с фотоальбомами — вещи, которые не нужны каждый день, но выбросить невозможно. Свекровь, Людмила Ивановна, женщина энергичная и убеждённая, что «добро не должно пустовать», наведывалась к Вадиму каждое воскресенье. За чаем она неизменно заводила одну и ту же пластинку. — Наташ, ну сдала бы дачку-то. Летом люди с детьми едут, платят хорошо. Что она там гниёт? Ты же туда раз в год ездишь. — Людмила Ивановна, я езжу два раза, — терпеливо поправляла Наташа. — В мае сажаю, в август

Сорок пять лет — это возраст, когда женщина уже не ждёт сюрпризов. Знает, что получит в подарок что-нибудь практичное, съест торт с коллегами, выслушает тост мужа про «лучшую жену» и пойдёт мыть посуду. Так я и думала. До того момента, пока не открыла коробку. — Светочка, — Виктор положил передо мной нечто прямоугольное в глянцевой упаковке. — Лучший в своём классе. Три режима пара, функция самоочистки. Я специально выбирал. Утюг. Профессиональный. С инструкцией на восьми языках. — Спасибо, Витя, — сказала я так ровно, что сама себе удивилась. — Очень... функциональный подарок. — Я знал, что оценишь, — он чмокнул меня в висок и ушёл в зал смотреть футбол. Наш сын Артём, четырнадцать лет, осторожно поднял взгляд от тарелки. — Мам, а ты правда рада? — Ешь, — коротко ответила я. Случайная находка Через три дня после дня рождения я поехала на мойку на Витиной машине — он попросил ополоснуть ее. Пока мойщики работали, я сидела внутри и машинально открыла бардачок в поисках влажных салфеток.

Нотариус произнёс имя тихо, почти скучно — как будто зачитывал список продуктов, а не завещание. — Квартира по адресу Ленинградская, тридцать семь, квартира восемнадцать, переходит в собственность Галины Сергеевны Мороз. В кабинете было очень тихо. Слышно было, как за окном проехал трамвай. Галина сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Рядом с ней — муж Виктор. Его лицо она не видела, но боковым зрением чувствовала, как он медленно поворачивается к ней. — Повторите, — сказал Виктор. Нотариус повторил. С той же интонацией. С тем же результатом. Двадцать лет Нину Аркадьевну Галина знала ровно столько, сколько была замужем за Виктором. Двадцать два года. Свекровь была женщиной крепкой, с характером, который в советское время назвали бы «стойким», а сейчас назвали бы просто сложным. Она никогда не кричала, не хлопала дверями — просто умела сказать так, что потом весь день ходишь с этим внутри и не знаешь, куда деть. Нина Аркадьевна жила в соседнем районе — двадцать минут

Антонина выбрала воскресенье. Потом она сама не могла объяснить — почему именно воскресенье. Может, потому что в воскресенье Павел был дома, никуда не торопился, сидел с газетой и кружкой чая. Может, потому что она больше двадцати лет репетировала этот разговор и больше не могла держать его внутри — он занял уже всё место, вытеснил всё остальное. Ей было шестьдесят два. Ему — шестьдесят пять. Они прожили вместе сорок один год, вырастили двух сыновей, дождались трёх внуков. Павел незадолго до этого вышел на пенсию, стал ездить на рыбалку по субботам, начал что-то мастерить в гараже. Жизнь, казалось, устоялась. Антонина налила себе чаю, поставила кружку на стол и сказала: — Паш, мне нужно тебе кое-что сказать. Он поднял голову от газеты. Больше двадцати лет назад Это случилось в начале двухтысячных. Павел тогда мотался на вахты — строили объект в Сибири, деньги были нужны, оба сына ещё школьниками. Дома он появлялся раз в два месяца, усталый, молчаливый, с руками, въевшимися в кожу машин

Николай работал в кузне с шестнадцати лет. Не потому что не было выбора — был. Отец предлагал помочь с техникумом, мать хотела видеть его бухгалтером. Но Колька с детства любил металл. Из его рук выходили подковы, петли для ворот, кованые решётки и перила, которые заказывали дачники и местные предприниматели. В двадцать пять он уже держал собственную мастерскую на краю посёлка — обрастал клиентами через сарафанное радио. Соседи говорили: «Золотые руки у Николая». Матери сватали ему дочерей. Он вежливо уходил от разговора. Маша жила через три дома. Дочь местного фельдшера, спокойная, русоволосая, с привычкой щурить глаза, когда смеётся. Они дружили с детства — вместе гоняли на велосипедах, вместе сдавали ЕГЭ, вместе встречали Новый год на площади перед администрацией. Маша уехала учиться на агронома. Вернулась — молчаливая, повзрослевшая, с дипломом и планами. Устроилась в местное хозяйство, взяла в аренду небольшой участок, начала выращивать узколистную лаванду и лекарственные травы —

— Вы вообще знаете, что такое предохраняться? Этот вопрос я слышу примерно с рождения третьего ребёнка. Иногда его задают напрямую, иногда оборачивают в заботливую упаковку: «Ну как вы справляетесь?» или «Бедная, у тебя же совсем нет времени на себя». Иногда просто молча считают детей и смотрят так, будто я только что призналась в чём-то постыдном. Меня зовут Оля. Моему мужу Андрею тридцать восемь, мне тридцать пять. У нас четверо детей: Даша — двенадцать лет, Митя — девять, Соня — шесть, и Ваня, которому в мае исполнится три. А ещё я сейчас беременна. Пятым. И мы планируем шестого. Прежде чем вы спросите — да, мы умеем считать. Как это выглядит изнутри Наша квартира — три комнаты, ипотека ещё на двенадцать лет. Машина — большой подержанный минивэн, специально взяли такой, чтобы помещались все. На красную рыбу и несезонные фрукты денег нет. Едим курицу, крупы, супы, макароны, летом — то, что даёт огород у бабушки в деревне. Пицца и роллы — только по праздникам, и дети их ждут как событ

Галина Петровна позвонила в среду вечером. Голос у неё был мягкий, почти виноватый — верный признак того, что разговор закончится чем-то, о чём я пожалею. — Раечка, деточка, — пропела она. — Я тут подумала. У меня же в субботу день рождения. Семьдесят лет — это дата. Мы бы собрались на твоей даче. Тихонько, по-семейному. Шашлычок, чай, природа. Я, Раиса, стояла у окна и смотрела на вечерние крыши. Мне сорок восемь. За двадцать два года брака с Олегом я выработала особый навык — переводить свекровино «тихонько» на нормальный язык. — Сколько человек? — спросила я. — Ну... наши, и немножко родни. Двоюродная сестра из Пензы с детьми. Племянник Костик — ты его помнишь, он такой рослый. И Зиночка приедет, это наша дальняя родственница, очень приятная женщина. — Итого? — Ну... человек пятнадцать, не больше. Я помолчала секунду. — Хорошо, Галина Петровна. Это была моя ошибка. В пятницу я поехала на дачу готовиться. Затопила баню, замочила мясо, прополола грядки, расставила раскладные столы. Да