Кофейные романы Айгуль Галиакберовой

Кифли. Душа

Петра, стараясь не шуметь, вышла из своей комнаты и на цыпочках пошла в уборную. Очень не хотелось растерять по дороге утренний и самый сладкий сон. Поэтому она шла, практически не открывая глаз, глядя на пол сквозь опущенные ресницы. Прошмыгнула за узкую дверь и уже через несколько минут вышла обратно. Всё так же сонно шла в свою спальню, когда услышала мяуканье Лиски возле входной двери. Девочка знала: скоро от тихого «мяу» Лиска перейдёт на повышенные тона, поэтому решила выпустить хвостатую, пока та не перебудила весь дом.
Наступила босой ногой на палас и почувствовала тепло. Полы в коридоре были деревянные, а потому твёрдые и чуточку шершавые. А ещё на них не попадал солнечный свет, и они всегда были немного прохладными. Этот переход от холодного к тёплому, от твёрдого к мягкому был тактильно приятным. Девочка почувствовала, как мягкий длинный ворс паласа щекочет нежную кожу между пальцев, и непроизвольно улыбнулась.
— Иди, гулёна, — прошептала она, открывая кошке дверь.
Лиска изогнулась и прошмыгнула в узкую щель, махнув напоследок кончиком хвоста. Петра хотела вернуться в спальню и снова погрузиться в сон. Но увидела, как мелькнул бабушкин платок в кухонном проёме. Она с любопытством заглянула в кухню:
— Ба, ты чего не спишь? — спросила шёпотом.
Бабушка медленно повернулась к ней, улыбнулась:
— Кифли хочу испечь, — так же шёпотом ответила бабушка
— В четыре утра?!
— Старикам всегда не спится... Да и порадовать вас хочется, редко приезжаете. И в дорогу с собой возьмёте. А ты иди, милая, ложись. Утренний сон — самый блаженный.
— Ага, сейчас водичку пару глотков выпью, — девочка подошла к столу с графином, наблюдая за действиями бабули.

Проводник

часть 1 из 2

Лиля была неудачницей. Она знала об этом давно. Смотрела на себя в зеркало и видела не человека—две руки—две ноги, а какое-то чучело огородное с висящими верёвками и вечно обгрызенными ногтями. «Неудивительно, что родители отказались от меня, я б тоже ни за что не согласилась, чтоб у меня такой человек жил...» — грустно рассуждала девушка, глядя в зеркало.
Напрасно тётя Тома, ночной воспитатель детского дома, убеждала её, что вовсе не в ней дело. Это родители у неё непутёвые, не справились со своими слабостями, поддались зелёному змию и оттого лишили их родительских прав. И что будут они потом локти кусать, да только поздно будет. «Такую славную девчонку на водку променяли!» — в сердцах восклицала тётя Тома, но Лиля будто её слов вовсе не слышала. В ней всё дело, конечно же, в ней. Может, и запили они, потому что такое страшилище у них родилось.
Если бы не была так зациклена на своих недостатках, то заметила бы, что ничем она от своих сверстниц не отличается. Разве что взгляд виновато-испуганный, да одежда казённая балахонисто-мешковатая. Ей бы приосаниться, расправить плечи, состричь куцую косу и уложить в молодёжную причёску, накрасить реснички да губы поярче и будет самая что ни на есть обычная девчонка.
А ещё Лилю пугало, что совсем скоро ей необходимо будет вернуться в жильё по месту регистрации. И хоть все в детском доме только и мечтали, чтобы быстрее отсюда уйти (она тоже мечтала), но неизвестность пугала так, что девушка спать нормально не могла, а внутри всё сжималось в комок от одной только мысли о «свободе».
С матерью было связано два воспоминания. Одно они идут куда-то, Лиля доверчиво держится за её пальцы, потом они встречают каких-то людей, мама с ними разговаривает так долго, что Лиле становится скучно, но прервать их не смеет: мама будет ругаться. А потом они уже с этими людьми идут куда-то в чужой дом, и Лиля играет во дворе со смешным курносым мальчишкой, и с ним же в обнимку засыпает, потому что мама всё занята разговорами. А второе яркое воспоминание, как та кричала из-за забора детского дома, тянула к ней, к Лиле свои худые руки, и ругалась на «иродов, что забрали мою кровиночку».
И Лиля плакала тоже, а в голове был только один вопрос: кто такие ироды? Уж не те ли это, кто детей ворует и в печь сажает?
И в обеих этих воспоминаниях у мамы было одно и то же платье, девочка хорошо его запомнила. Синее, с белыми цветочками и рукавами, которые надувались пузырём, если в них попадал воздух. Красивые были рукава, и платье красивое. И мама, наверняка тоже, только Лиля её почти не помнит.
А вот отца своего она вообще не помнит. Даже капельку воспоминаний о нём вытащить из памяти не может. Высокий ли он? Худой или толстый? Добрый или злой? Ничего не помнит... А ведь именно к нему ей и предстояло вернуться «по месту регистрации».
О том, что мама пропала и никто о ней уже лет пять ничего не знает, ей говорили. А про отца ничего не сообщали. И встречать он её не пришёл, так и добралась сама на стареньком пыхтящем автобусе до окраины города.

Полгода без алкоголя. Как оно там?

В Телеграм я уже много раз говорила, что приняла решение год не употреблять алкоголь. Здесь упомянула вскользь, но всё же расскажу что и как.
В целом, можно обозначить одним словом — нормально.
Началось всё с того, что я решила месяц не пить. Этот месяц пришёлся на мой день рождения, некоторые говорили: «может после ДР?», я пожимала плечами: «А какая разница?»
Месяц протестировала, мне понравилось и в голове засела мысль повторить эксперимент, но на более длительный срок. Вот со сроком я и не могла определиться. Ещё месяц — мало. Два — ну как-то тоже ни о чём. Полгода — хм, уже вспоминаются события, которые неминуемо произойдут: Новый год, дни рождения и .т.д.
А потом решила — пусть будет год!
Первым испытанием был корпоратив на природе, с шашлычком и коньячком. Было небольшое сожаление, что коньячка у меня не будет. Но это прям очень мимолётное сожаление. Коллега несколько раз за вечер сказал: «Ребята, мы не то пьём! У нас Айгуль с нулёвки торкает сильнее». Потому что для веселья мне алкоголь не нужен. Я и трезвая хохочу, танцую, прикалываюсь. А ещё в тот день я от души накаталась на сапборде.
А дальше всё было просто. Просто не пью и всё. В самом начале я пила безалкогольное пиво. Первые два-три глотка, прям ВАУ, классно! А потом всё равно. Это срабатывают паттерны, привычки и т.д.

Пока день не разлучит нас

– К этим никого не подселяй, – я зашёл в наше с напарником купе.
Вениамин удивлённо поднял на меня глаза.
– Просто не надо, – коротко пояснил я. – Размещай в других.
– Родион Викторович, ну ведь тогда и уборки больше будет.
– Ничего страшного, приберёмся. Пассажиров не так уж и много, скорее всего, и на других станциях сядет мало. Поверь моему опыту.
Напарник только вздохнул. Спорить со мной не станет – молод ещё. Это я работаю на железной дороге вот уже почти три десятка, а он без году неделя.
Ночью, когда последние пассажиры нашего вагона угомонились, завершили ритуалы, я ещё раз прошёлся по вагону, проверил всё ли в порядке. Проходя мимо четвёртого купе, невольно улыбнулся, вспоминая, как они засветились, когда я сказал им, что никого к ним не подселю.
«Эта ночь ваша, пока день не разлучит вас» – сказал я им, закрывая дверь. Они обрадовались, но уже в следующую секунду я для них не существовал. Они видели только друг друга.
«Совсем как мы тогда» – думал я, лёжа ночью на своём месте. И под мерный стук колёс переместился в прошлое.
Мне было двадцать пять, когда я из Просницы, что в Кировской области поехал в Кисловодск. Как сейчас помню, что на улицах бушевал лютый февраль, про который мой дед говорил: со времён царя Гороха такого не было.
Красная нить термометра замерла на отметке −28 и не желала подниматься хотя бы на два-три градуса выше. Ветер нещадно дул неделю к ряду. Пригоршнями швырял людям в лицо снег. И не мягкий, пушистый, а колючий, словно и не снег вовсе, а десяток канцелярских кнопок. Люди закутывались в шарфы и шали по самые глаза, поднимали воротники и становились похожими на кокон. По возможности старались не выходить на улицу, кто мог, оставлял детей дома. А если отсидеться не получалось, то оттягивали момент выхода до последнего, словно это могло спасти. Нет, в тот февраль ничего не спасало от свирепого холода.
Позже я думал, не был ли февраль моим сообщником? Ведь как ещё объяснить, что всегда полные вагоны поездов вдруг оказались практически пустыми. Пустой была и сама железнодорожная станция. И как позже сказал проводник: в самом Кирове почти нет людей на вокзале.
В Кисловодске жила моя тётя. Была она незамужней, и ей срочно потребовалась помощь с ремонтом. На семейном совете было решено отправить меня. Тем более, на тот момент я находился в отпуске. Мама тут же собрала посылку для сестры: две огромных сумки, поднять которые даже мне, двадцатипятилетнему мужчине, было сложно. Спасали толстые варежки, благодаря которым ручки сумки не впивались в пальцы. Я был уверен, что от тётки вернусь с не менее тяжёлой поклажей.
В купе я был один, чему обрадовался – если и будут попутчики, то уж лучше завтра, когда рассветёт. А сейчас на улице темно – самое время спать под мерный стук колёс. Я расстелил постель на нижней полке, переоделся в трико и вытянулся на постели. Достал книгу, решив почитать, пока не сморит сон.
На следующей станции – в Зуевке – двери моего купе открылись и вошла она. За её спиной стоял щуплый мальчишка, держа в руках чемодан и дорожную сумку.
– Коля, положи вон туда, – она показала на нижнюю полку напротив меня. – И беги. Поезд стоит всего две минуты.
Она быстро поцеловала мальчишку в щёку, встала у окна напротив купе и стала махать кому-то в окно. Я смотрел на её спину в тёмном пальто и не знал, радоваться ли мне такой попутчице.
Поезд тронулся, и она вошла в купе, наполнив его не только своим присутствием и ещё слегка морозным воздухом, но и тонким ароматом духов.
– Здравствуйте, – сказала она нараспев.
Даже сейчас я помню её голос, спокойный, уверенный и отчего-то показавшимся мне прохладным. Нет, я никогда не был мастером описывать чужую внешность, типаж. Я и цвет волос-то не всегда замечал. Возможно, всё, что я помню – только плод моего воображения, умноженный на воспоминания. Поди разбери сейчас, по прошествии трёх десятков лет.
Я ответил на её приветствие и вновь уткнулся в книгу, хотя сам краем глаза рассматривал попутчицу.
Молодая. Лет двадцать от силы. Вот она повесила пальто на крючок (я отметил, что пальто на ней было дорогое), на верхнюю полку положила меховую шапку. Рядом с ней небольшую дамскую сумочку. На ней было тёплое платье. Моя практичная мама ни за что не надела бы такое платье в дорогу. Белое, в крупную клетку. Волосы заплетены в косу, обёрнутые вокруг головы в мудрёный жгут. Мне, как мужчине, сложно объяснить словами, как всё это называется.
Я видел, что девушка явно из обеспеченной семьи. Прямая осанка и то, как она уверенно держалась тоже говорили об этом.
– Вы не выйдете, я переоденусь? – спросила она тем же ровным с едва заметной холодцой, голосом.
– Да, конечно! – я тут же вскочил и вышел из купе, щёлкнув замком.
Спустя несколько минут она выглянула из дверей, показав, что можно входить. Теперь на ней было зелёное платье до колен. От самого ворота до низа поблёскивали белые пуговицы. Я никогда не обращал внимания на одежду и запомнил только потому, что внешний вид моей попутчицы отличался от людей из моего круга общения. Жгут на голове она распустила и теперь на спине лежала чёрная коса.
Я сел на своё место. Хотелось перекусить, но при этой обеспеченной девушке было как-то неловко доставать яйца и хлеб с маслом, которыми снабдила меня мама. Но она спросила:
– Вы не знаете есть ли у проводника чай?
– Конечно! – тут же ответил я.
– Тогда я схожу за чаем, – и она вышла. Подол её платья так приятно зашелестел.
Через несколько минут она вернулась, и тогда уже я вышел за чаем.
– Вы не были в вагоне-ресторане? – спросила девушка.
Я помотал головой:
– Меня мама снабдила едой, до самого Кисловодска, – пошутил я.
– Поделитесь? – вот так запросто спросила она и моего стеснения будто и не бывало.
Я достал всё, что у меня было: яйца, хлеб с маслом, пирожки с повидлом и шаньгу с картошкой, домашнее печенье и даже варёную курицу. Мама настаивала, чтобы я съел её в первую очередь, иначе может испортиться.
– Угощайтесь!
Девушка улыбнулась и принялась есть. Неспешно, аккуратно. Но не было в её движениях жеманства и кокетства. Они были естественны и очень красивы. Я любовался.
– Как вас зовут? – спросил я.
– Инга. А вас?
– Родион, но мне привычнее Родя.
– Ты далеко едешь? – спросила Инга, переходя на ты.
– До Кисловодска. А ты где сходишь? – я тоже решил, что «выкать» дальше нет смысла.
– В Казани. Так что нам с тобой до обеда вместе ехать.
– Я рад, – искренне ответил я.
Отчего-то мне было легко в компании Инги, хотя мы знакомы всего пять минут, а увидел я её немногим раньше – двадцать минут назад. Позже я много раз убеждался – с теми, с кем легко с первой минуты и дальше будет хорошо. Ей было двадцать и эта юность, свежесть, непорочность сквозили во всём. Движениях, словах, заливистом смехе.
Мы легко расправились с курицей, я пошёл к проводнику за новой порцией чая. За окном была непроглядная темень, в купе полумрак. Поезд пролетал полустанки, деревни. Где-то в домах спали люди, в трубах выл ветер. А я стоял перед дверью купе и чувствовал, как что-то важное происходит в это самое мгновение.
Она повернула голову к двери, когда я заходил, и сколько бы лет не прошло, я буду помнить так, как она выглядела в эту секунду. Тело едва заметно покачивалось синхронно с движением поезда. Глаза искрятся смехом и отблесками тусклой лампы. Одновременно с этим в них читается вековая мудрость и тоска. Белая кожа словно светится изнутри, хочется узнать какая она на ощупь, провести пальцем по шее, спустить платье на плечо (дальше моя фантазия идти не рисковала). Губы чуть приоткрыты и видны ровные жемчужные зубки.

Отчим

— Дениска, — позвала мать, не отрываясь от своего занятия.
Она помешивала большой деревянной ложкой что-то невероятно аппетитное, шкварчащее, пахнущее чесноком и приправами.
— М-м-м? — вопросительно ответил сын, проглотив слюну.
— У Алексея Иваныча опухоль нашли.
— Да? — только и ответил мужчина. — Скоро там у тебя? Я уже слюной истекаю.
— Выключила, пусть постоит под крышкой пять минут.
Женщина отошла от плиты и принялась накрывать на стол. Достала хлеб из старой деревянной хлебницы. Положила на такую же старую разделочную доску, и отрезая щедрые куски, уложила их в плетëную корзиночку. Потом настала очередь огурцов, помидор и перца, которые она тоже нарезала на этой доске, предварительно стряхнув с неё крошки.
Мужчина наблюдал за тем, как она ополоснула разделочную доску и повесила на крючок возле раковины. «Как же они прирастают к этому старью! — подумал он. — Ведь на Новый год дарили ей набор хороших разделочных досок и какой-то другой кухонной утвари, а она всё этим барахлом пользуется...» Но вслух он ничего не сказал — бесполезно. Ответ один: послужит ещё.
Раньше Дениса это злило. Ну зачем, зачем, скажите на милость, пользоваться старым, если есть новое, красивое, современное? Но, перешагнув сорокалетний рубеж, успокоился. Принял тот факт, что мать другая. Другое поколение, выросшее в дефиците. Это сейчас, если у жены порвались колготки, она моментально их выкидывает. А раньше заклеивали стрелку, чтобы дальше не пошла. Штопали и искали другие способы вдохнуть в вещь вторую жизнь. Если уж совсем вариантов не было, то складывали в них лук или придумывали что-то другое.
Они поколение бережливых. И не потому, что жадные, а потому что жизнь к этому приучила. А его, Дениса, современники, поколение потребителей. Правда, и у них проскальзывает эта бережливость, порой фанатичная.
А вот уже у их детей — нет. Они не цепляются за материальное, потому что всего вдосталь. Если, конечно, речь не идёт о чём-то дорогущем, как Айфон. Да и их многие не ценят... Знают, что игрушка дорогая, но каким трудом досталась, не задумываются.
Наконец, мать поставила перед ним дымящуюся тарелку овощного рагу с хрустящей картошечкой и румяными кусочками курицы. Денис тут же взял вилку и принялся есть.
Мать ещё посуетилась у плиты, закрывая крышку, протирая со столешницы капельки соуса, и тоже села за стол.
— У Алексея Иваныча опухоль нашли... — повторила она, зная особенность сына не реагировать сразу.
Знала, что он всё слышит, но не сразу скажет, что думает. А может, вовсе не скажет, так молча и переварит.
— Видела его на днях в поликлинике. По нему и не скажешь вроде такой же... Но, говорит, химиотерапию ещё не проходил. Пока решают, нужна ли.
Денис молча жевал, стараясь не торопиться. Приходились прилагать усилия — очень уж вкусным было мамино рагу. Как хорошо бы Люда ни готовила, но есть блюда, которые он любит только в исполнении матери. Бабушка называла это «жаркуя», видимо, переиначив слово «жаркое».
— Вот ведь как... Никого не щадит эта проклятущая опухоль. Хоть бы уж прошло всё у него. Говорит, ещё не запущено. Вовремя обнаружили...
— Ага...
Денис обтëр тарелку хлебным мякишем и с удовольствием съел.
— Это ведь он хлебницу делал? — спросил он вдруг, указав подбородком.
— Он... Руки золотые у него были... Да тьфу ты! Почему же были? И сейчас есть! Чего это я? Видал бы ты, как он в доме всё обустроил...
— Понятно...
Денис пробыл у матери ещё полчаса и засобирался домой, взяв с неё обещание тяжёлые вёдра, не таскать — он приедет завтра, и сам польёт огород. Мать вышла провожать его. Выйдя за ворота, мужчина бросил взгляд на скамейку справа от ворот. Уж который десяток лет стоит, а только сейчас Денис подумал, что и её ведь смастерил Алексей Иваныч.