Иван Алексеевич Бунин

ДАЛЁКОЕ (ОТРЫВОК)

...Ах, весна, весна! Всё дело было, верно, в том, что происходил весь этот вздор весною...
Каждая весна есть как бы конец чего-то изжитого и начало чего-то нового. Той далёкой московской весной этот обман был особенно сладок и силён - для меня по моей молодости и потому, что кончались мои студенческие годы, а для многих прочих просто по причине весны, на редкость чудесной. Каждая весна праздник, а та весна была особенно празднична.
Москва прожила свою сложную и утомительную зиму. А потом прожила Великий пост, Пасху и опять почувствовала, будто она что-то кончила, что-то свалила с плеч, дождалась чего-то настоящего. И было множество москвичей, которые уже меняли или готовились изменить свою жизнь, начать её как бы сначала и уже по-иному, чем прежде, зажить разумнее, правильнее, моложе и спешили убирать квартиры, заказывать летние костюмы, делать покупки, - а ведь покупать (даже нафталин) весело! - готовились, одним словом, к отъезду из Москвы, к отдыху на дачах, на Кавказе, в Крыму, за границей, вообще к лету, которое, как всегда кажется, непременно должно быть счастливым и долгим, долгим.
Сколько прекрасных, радующих душу чемоданов и новеньких, скрипящих корзин было куплено тогда в Леонтьевском переулке и у Мюра-Мерилиза! Сколько народу стриглось, брилось у Базиля и Теодора! И один за другим шли солнечные, возбуждающие дни, дни с новыми запахами, с новой чистотой улиц, с новым блеском церковных маковок на ярком небе, с новым Страстным, с новой Петровкой, с новыми светлыми нарядами на щеголихах и красавицах, пролетавших на лёгких лихачах по Кузнецкому, с новой светло-серой шляпой знаменитого актёра, тоже быстро пролетавшего куда-то на "дутых". Все кончали какую-то полосу своей прежней, не той, какой нужно было, жизни, и чуть не для всей Москвы был канун жизни новой, непременно счастливой, - был он и у меня, у меня даже особенно, гораздо больше других, как казалось мне тогда. И всё близился и близился срок моей разлуки с "Северным Полюсом", со всем тем, чем жил я в нём по-студенчески, и с утра до вечера был я в хлопотах, в разъездах по Москве, во всяческих радостных заботах. А что же делал мой сосед по номерам, скромнейший современник наш? Да приблизительно то же, что и мы. С ним случилось в конце концов то же самое, что и со всеми нами.
Шли апрельские и майские дни, неслись, звенели конки, непрерывно спешили люди, трещали извозчичьи пролётки, нежно и грустно (хотя дело шло лишь о спарже) кричали разносчики с лотками на головах, сладко и тепло пахло из кондитерской Скачкова, стояли кадки с лаврами у подъезда "Праги", где хорошие господа уже кушали молодой картофель в сметане, день незаметно клонился к вечеру, и вот уже сияло золотисто-светлое предзакатное небо на западе и музыкально разливался над счастливой, людной улицей басистый звон с шатровой колокольни… День за днём жил весенний город своей огромной, разнообразной жизнью, и я был одним из самых счастливых участников её, жил всеми её запахами, звуками, всей её суетой, встречами, делами, покупками, брал извозчиков, входил с приятелями в кафе Трамбле, заказывал в "Праге" ботвинью, закусывал рюмку холодной водки свежим огурчиком… А Иван Иваныч? А Иван Иваныч тоже куда-то ходил, тоже где-то бывал, делал что-то своё, маленькое, чрезвычайно маленькое, приобретая за это право на дальнейшее существование среди нас, то есть на обед за тридцать копеек в кухмистерской напротив "Северного Полюса" и на номер в "Северном Полюсе". Он только это скромное право зарабатывал себе где-то и чем-то и, казалось, был совершенно чужд всем нашим надеждам на какую-то новую жизнь, на новый костюм, новую шляпу, новую стрижку, на то, чтобы с кем-то в чем-то сравняться, завести знакомство, дружбу… Но вот приехал князь.
Чем мог он очаровать, поразить Ивана Иваныча? Но ведь не важен предмет очарования, важна жажда быть очарованным. Был, кроме того, князь человеком с остатками широких замашек, человеком глубоко прожившимся, но, значит, и пожившим в своё время как следует. Ну вот и возмечтал бедный Иван Иваныч зажить и себе по-новому, по-весеннему, с некоторыми замашками и даже развлечениями. Что ж, разве это плохо - не заваливаться спать в десять часов, вывешивать для чистки штаны, ходить за нуждой до умывания? Разве это не молодит - зайти постричься, подровнять, укоротить бороду, купить молодящую серенькую шляпу и воротиться домой с какой-нибудь покупочкой, хоть с четвертью фунта каких-нибудь пустяков, красиво перевязанных руками хорошенькой приказчицы? И Иван Иваныч, постепенно и всё больше входя в искушение, всё это по-своему и проделал, то есть исполнил в меру своих сил и возможностей почти всё, что исполняли и прочие: и знакомство завёл, и обезьянничать стал, - право, не больше других! - и весенних надежд набрался, и некоторую долю весеннего беспутства внёс в свою жизнь, и к замашкам приобщился, и бороду подстриг, и с какими-то свёрточками в руках стал возвращаться в "Северный Полюс" в предвечерний час, и даже больше того: купил и себе серенькую шляпу и нечто дорожное, - чемоданчик за рубль семьдесят пять, весь в блестящих жестяных гвоздях, - возмечтав непременно съездить летом к Троице или в Новый Иерусалим…
Сбылась ли эта мечта и чем вообще кончился порыв Ивана Иваныча к новой жизни, право, не знаю. Думаю, что кончился он, как и большинство наших порывов, неважно, но, повторяю, ничего определённого сказать не могу. А не могу потому, что вскоре мы все, то есть князь, Иван Иваныч и я, в один прекрасный день расстались, и расстались не на лето, не на год, не на два, а навеки. Да, не больше не меньше, как навеки, то есть чтобы уж никогда, ни в какие времена до скончания мира не встретиться, каковая мысль мне сейчас, невзирая на всю её видимую странность, просто ужасна: подумать только, - никогда! В сущности, все мы, в известный срок живущие на земле вместе и вместе испытывающие все земные радости и горести, видящие одно и то же небо, любящие и ненавидящие в конце концов одинаковое и все поголовно обречённые одной и той же казни, одному и тому же исчезновению с лица земли, должны были бы питать друг к другу величайшую нежность, чувство до слёз умиляющей близости и просто кричать должны были бы от страхи и боли, когда судьба разлучает нас, всякий paз имея полную возможность превратить всякую нашу разлуку, даже десятиминутную, в вечную.
Но, как известно, мы, в общем, весьма далеки от подобных чувств и часто разлучаемся даже с самыми близкими как нельзя более легкомысленно. Так, конечно, расстались и мы, - князь, Иван Иваныч и я. Привели однажды перед вечером князю извозчика на Смоленский вокзал, - плохонького, за шесть гривен, - а мне, на Курский, за полтора целковых, на серой резвой кобыле, - и мы расстались, даже и не попрощавшись друг с другом. И остался Иван Иваныч в своём мрачном коридоре, в своей клетке с тусклым стеклом над дверью, и разъехались мы с князем в совершенно разные стороны, рассовав во все руки чаевые и севши каждый на свою пролётку, - князь, кажется, довольно равнодушный, а я бодрый, во всём новеньком, смутно ждущий какой-то чудесной встречи в вагоне, в пути… И помню, как сейчас: ехал я к Кремлю, а Кремль был озарён вечерним солнцем, ехал через Кремль, мимо соборов, - ах, как хороши они были, боже мой! - потом по пахучей от всякой москатели Ильинке, где уже была вечерняя тень, потом по Покровке, уже осеняемой звоном и гулом колоколов, благословляющих счастливо кончившийся суетный день, - ехал и не просто радовался и самому себе, и всему миру, а истинно тонул в радости существования, как-то мгновенно, ещё на Арбатской площади, позабыв и "Северный Полюс", и князя, и Иван Иваныча, и был бы, вероятно, очень удивлён, если бы мне сказали тогда, что навсегда сохранятся и они в том сладком и горьком сне прошлого, которым до могилы будет жить моя душа, и что будет некий день, когда буду я тщетно взывать и к ним:
- Милый князь, милый Иван Иваныч, где-то гниют теперь ваши кости? И где наши общие глупые надежды и радости, наша далёкая московская весна?

В ПОЗДНИЙ ЧАС МЫ БЫЛИ С НЕЮ В ПОЛЕ...

В поздний час мы были с нею в поле.
Я дрожа касался нежных губ...
"Я хочу объятия до боли,
Будь со мной безжалостен и груб!"
Утомясь, она просила нежно:
"Убаюкай, дай мне отдохнуть,
Не целуй так крепко и мятежно,
Положи мне голову на грудь".
Звёзды тихо искрились над нами,
Тонко пахло свежестью росы.
Ласково касался я устами
До горячих щёк и до косы.
И она забылась. Раз проснулась,
Как дитя, вздохнула в полусне,
Но, взглянувши, слабо улыбнулась
И опить прижалася ко мне.
Ночь царила долго в томном поле,
Долю милой сон я охранял...
А потом на золотом престоле,
На востоке тихо засиял
Новый день, - в полях прохладно стало...
Н её тихонько разбудил
И в степи, сверкающей и алой,
По росе до дому проводил.
1901

ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ

В блеске огней, за зеркальными стёклами,
Пышно цветут дорогие цветы,
Нежны и сладки их тонкие запахи,
Листья и стебли полны красоты.
Их возрастили в теплицах заботливо,
Их привезли из-за синих морей;
Их не пугают метели холодные,
Бурные грозы и свежесть ночей...
Есть на полях моей родины скромные
Сёстры и братья заморских цветов:
Их возрастила весна благовонная
В зелени майской лесов и лугов.
Видят они не теплицы зеркальные,
А небосклона простор голубой,
Видят они не огни, а таинственный
Вечных созвездий узор золотой.
Веет от них красотою стыдливою,
Сердцу и взору родные они
И говорят про давно позабытые
Светлые дни.
1887

В ТАКУЮ ЖАРУ...

СТИХОТВОРЕНИЯ ИВАНА БУНИНА О ЗНОЙНОМ ЛЕТЕ
ЗНОЙ
Горячо сухой песок сверкает.
Сушит зной на камнях невода.
В море - штиль, и ласково плескает
На песок хрустальная вода.
Чайка в светлом воздухе блеснула...
Тень её спустилась надо мной –
И в сиянье солнца потонула...
Клонит в сон и ослепляет зной...
И лежу я, упоённый зноем.
Снится сад мне и прохладный грот,
Кипарисы неподвижным строем
Стерегут там звонкий водомёт.
Старый мрамор под ветвями тисов
Молодыми розами увит,
И горит залив меж кипарисов,
Точно синим пламенем палит...
1900
***
ПОМОРЬЕ
Белый полдень, жар несносный,
Мох, песок, шелю́г да сосны...
Но от сосен тени нет,
Облака легки́, высо́ки,
Солнце в бледной поволоке -
Всюду знойный белый свет.
Там, за хижиной помора,
За песками косогора,
Голой мачты виден шест...
Но и море гладью млечной,
Серебристой, бесконечной,
Простирается окрест.
А на отмели песчаной
Спит помор, от солнца пьяный,
Тонко плачется комар,
И на икрах обнажённых,
Летним зноем обожжённых,
Блещет бронзовый загар.
Не позднее 1906
***
РУЧЕЙ
Ручей среди сухих песков...
Куда спешит и убегает?
Зачем меж скудных берегов
Так стойко путь свой пролагает?
От зноя бледен небосклон,
Ни облачка в лазури жаркой;
Весь мир как будто заключён
В песчаный круг в пустыне яркой.
А он, прозрачен, говорлив,
Он словно знает, что с востока
Придёт он к морю, где залив
Пред ним раскроет даль широко -
И примет светлую струю,
Под вольной ширью небосклона,
В безбрежность синюю свою,
В своё торжественное лоно.
1901
***
И ЦВЕТЫ, И ШМЕЛИ, И ТРАВА, И КОЛОСЬЯ...
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет - Господь сына блудного спросит:
"Был ли счастлив ты в жизни земной?"
И забуду я все - вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав -
И от сладостных слез не успею ответить,
К Милосердным коленям припав.
1918
***
ДЕТСТВО
Чем жарче день, тем сладостней в бору
Дышать сухим смолистым ароматом,
И весело мне было поутру
Бродить по этим солнечным палатам!
Повсюду блеск, повсюду яркий свет,
Песок - как шёлк… Прильну к сосне корявой
И чувствую: мне только десять лет,
А ствол - гигант, тяжёлый, величавый.
Кора груба, морщиниста, красна,
Но так тепла, так солнцем вся прогрета!
И кажется, что пахнет не сосна,
А зной и сухость солнечного света.
1906
***
СКАЗКА
...И снилось мне, что мы, как в сказке,
Шли вдоль пустынных берегов
Над диким синим лукоморьем,
В глухом бору, среди песков.
Был летний светозарный полдень,
Был жаркий день, и озарён
Весь лес был солнцем, и от солнца
Весёлым блеском напоён.
Узорами ложились тени
На тёплый розовый песок,
И синий небосклон над бором
Был чист и радостно-высок.
Играл зеркальный отблеск моря
В вершинах сосен, и текла
Вдоль по коре, сухой и жёсткой,
Смола, прозрачнее стекла...
Мне снилось северное море,
Лесов пустынные края...
Мне снилась даль, мне снилась сказка -
Мне снилась молодость моя.
Не позднее 1904
***
НА ОСТРОВЕ
Люблю я наш обрыв, где дикою грядою
Белеют стены скал, смотря на дальний юг.
Где моря синего раскинут полукруг,
Где кажется, что мир кончается водою,
И дышится легко среди безбрежных вод.
В весёлый летний день, когда на солнце блещет
Скалистый известняк и в каждый звонкий грот
Зелёная вода хрустальной влагой плещет,
Люблю я зной и ширь, и вольный небосвод,
И острова пустынные высоты.
Ласкают их ветры, и волны лижут их,
А чайки зоркие заглядывают в гроты, -
Косятся в чуткий мрак пещер береговых
И вдруг, над белыми утёсами взмывая,
Сверкают крыльями в просторах голубых,
Кого-то жалобно и звонко призывая.
1901
***
УКОРЫ
Море с голой степью говорило:
"Это ты меня солончаками
И полынью горькой отравила,
Жарко дуя жёсткими песками!
Я ли не господняя криница?
Да не пьёт ни дикий зверь, ни птица
Из волны моей солёно-жгучей,
Где остался твой песок летучий!"
Отвечает степь морской пустыне:
"Не по мне ли, море, ты ходило,
Не по мне ли, в кипени и сини,
За волной волну свою катило?
Я ли виновата, что осталась,
В час, когда со мной ты расставалось,
Белой солью кипень снеговая,
Голубой полынью синь живая?"
1917
***
СВЕТЛЯК
Леса, пески, сухой и тёплый воздух,
Напев сверчков, таинственно простой.
Над головою - небо в бледных звёздах,
Под хвоей - сумрак, мягкий и густой.
Вот и она, забытая, глухая,
Часовенка в бору: издалека
Мерцает в ней, всю ночь не потухая,
Зелёная лампадка светляка.
Когда-то озаряла нам дорогу
Другая в этой сумрачной глуши...
Но чья святей? Равно́ угоден Богу
Свет и во тьме немеркнущей души.
1912

МЕСЯЦ ЗАДУМЧИВЫЙ, ПОЛНОЧЬ ГЛУБОКАЯ...

Месяц задумчивый, полночь глубокая…
Хутор в степи одинок...
Дремлет в молчанье равнина широкая,
Тёпел ночной ветерок.
Жёлтые ржи, далеко озарённые,
Морем безбрежным стоят...
Ветер повеет - они, полусонные,
Колосом спелым шуршат.
Ветер повеет - и в тучку скрывается
Полного месяца круг;
Медленно в мягкую тень погружается
Ближнее поле и луг.
Зыблется пепельный сумрак над нивами,
А над далёкой межой
Свет из-за тучек бежит переливами -
Яркою жёлтой волной.
И сновиденьем, волшебною сказкою
Кажется ночь, - и смущён
Ночи июльской тревожною ласкою
Сладкий предутренний сон...
Не позднее 1890

ВЕТЕР ОСЕННИЙ В ЛЕСАХ ПОДЫМАЕТСЯ...

Ветер осенний в лесах подымается,
Шумно по чащам идёт,
Мёртвые листья срывает и весело
В бешеной пляске несёт.
Только замрёт, припадёт и послушает, -
Снова взмахнёт, а за ним
Лес загудит, затрепещет, - и сыплются
Листья дождём золотым.
Веет зимою, морозными вьюгами,
Тучи плывут в небесах...
Пусть же погибнет всё мертвое, слабое
И возвратится во прах!
Зимние вьюги - предтечи весенние,
Зимние вьюги должны
Похоронить под снегами холодными
Мёртвых к приходу весны.
В тёмную осень земля укрывается
Жёлтой листвой, а под ней
Дремлет побегов и трав прозябание,
Сок животворных корней.
Жизнь зарождается в мраке таинственном.
Радость и гибель ея
Служат нетленному и неизменному -
Вечной красе Бытия!
1888