Белгород-Столица галактики!!!

О ЦИВИЛИЗАЦИОННОМ ПОДВИГЕ ТОВАРИЩА СТАЛИНА

Когда речь заходит о значении фигуры Сталина для отечественной и мировой истории, сторонники "вождя народов", нередко приводят фразу: "Он принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой", следом за приснопамятной Ниной Андреевой приписывая эти слова Уинстону Черчиллю. Образ, несомненно, яркий и запоминающийся, но он, по большому счёту, искажает, умаляет и принижает суть совершённого Иосифом Виссарионовичем цивилизационного подвига.
Давайте рассмотрим внутренний смысл этой формулы. "Соха" в ней — пусть достаточно древний, "отсталый", но всё-таки инструмент производства: с помощью которого люди сотни лет пахали землю, чтобы вырастить и собрать урожай. А что такое "атомная бомба"? Это — пусть самое мощное и "передовое", высокотехнологичное, но всё-таки оружие массового уничтожения. Следовательно, "сталинисты", повторяя данную фразу, по сути, ставят "в заслугу" Сталину то, что он отсталую аграрную страну превратил в мощное милитаризованное государство, представляющее угрозу для остального мира, да и для собственного населения — тоже. Это типичная "похвала врага", принимать которую всерьёз — всё равно, что принимать медленно действующий яд.
Стоит заметить, что сам Сталин создание атомной бомбы каким-то особым достижением ни для себя, ни для советского народа и государства — не считал. Все его известные высказывания на эту тему сводились к тому, что создание и наличие этого оружия необходимо для уничтожения американской монополии на него, для укрепления обороноспособности и безопасности СССР, но такими и даже ещё более мощными, термоядерными, бомбами войны не выигрываются, а мир не обеспечивается. Последующая история подтвердила абсолютную справедливость этих сталинских оценок.
У данной красиво сделанной фразы есть ещё более глубокий и ещё более ядовитый смысловой уровень.
Ведь и "соха", и "атомная бомба" суть вещи материальные, физические, и в рамках данного противопоставления мы остаёмся полностью внутри "вещного мира". И если все достижения и заслуги Сталина сводятся к изменениям этого вещного мира, то речь идёт исключительно о приближении к "потребительскому раю" в духе хрущёвского псевдокоммунизма к 1980 году и "конвергенции двух систем".
Впрочем, "первоисточник", польско-британский историк Исаак Дойчер, в своей статье о Сталине 1965 года для Encyclopædia Britannica высказался несколько иначе и намного тоньше:
"Он был создателем плановой экономики; он получил Россию, пашущую деревянными плугами, и оставил её оснащённой ядерными реакторами; и он был "отцом победы".
Как видим, здесь речь идёт не о "бомбе", а об источнике атомной энергии, плюс упоминается Победа 1945 года, которую при всём желании не получится свести к противостоянию материальных средств ведения войны: танков, пушек, подлодок, самолётов и так далее.
Разумеется, без всего этого: без "тридцатьчетвёрок", "катюш", "илов", ППШ и прочей техники разгромить и уничтожить Третий рейх, в союзниках у которого была практически вся континентальная Европа, было невозможно.
Но Победа 1945 года была, прежде всего, победой советского общества и тех советских людей, которые, от рядовых до маршалов, сражались на фронтах, трудились в тылу, противостояли немецко-фашистским агрессорам на оккупированных территориях нашей страны, — советского народа и советского государства…
Только поэтому Советский Союз, вдвое уступая странам-агрессорам по численности населения и почти втрое — по экономическому потенциалу, потеряв на пике отступления осенью 1942 года почти половину своей европейской территории и почти треть населения страны, смог практически в одиночку перемолоть многомиллионные армии вторжения, дойти до Берлина и водрузить Красное знамя над зданием Рейхстага.
Не будем забывать о том, что именно при Сталине, и не раз, а дважды на протяжении срока одной человеческой жизни произошло чудо восстановления страны: сначала — после Первой мировой и гражданской войн, а затем, в ещё более короткие, почти немыслимые с исторических позиций сроки, — после Великой Отечественной.
Стороннему наблюдателю может показаться, что "отец народов" знал какую-то тайну, какой-то секрет возрождения своей страны из пепла войны и разрухи, недоступный ни его предшественникам, ни его преемникам.
Всё это — под руководством Сталина — стало возможным только потому, что его главным достижением было создание НОВОГО ТИПА ОБЩЕСТВА и — в нём, вместе с ним — массовое формирование НОВОГО ТИПА ЧЕЛОВЕКА, с особой системой ценностей, с особым образом мыслей и действий.
Своих Стахановых, Матросовых, Космодемьянских, Талалихиных и Гастелло — даже в одиночном, а не многомиллионном измерении — ни у немцев, ни, тем более, у их союзников не было. Как не было их ни у англичан, ни у американцев, ни у французов. Были асы, были мастера, были маги, были даже фанатики — не было подвижников, готовых "положить живот свой за други своя". А в Советском Союзе они были. Не в виде исключений и не в виде общего правила, но как масса "несущих опор", сломать которую силой внешнего воздействия не удалось.
В 1931 году Сталин произнёс воистину пророческие слова о том, что наша страна отстала от передовых капиталистических стран на 50 или даже 100 лет, и о том, что нужно "пробежать" эту дистанцию за 10 лет — "иначе нас сомнут". И такой рывок был совершён. Не только благодаря коллективизации-индустриализации 30-х годов, но и — в первую очередь, прежде всего! — благодаря тому, что получило название "культурной революции".
Даже тот язык, на котором все мы сегодня говорим и пишем, был создан и внедрён при Сталине. На него было переведено множество шедевров мировой культуры. На нём велось государственное образование всех ступеней, и был создан тот культурный стандарт, которым мы пользуемся и поныне.
На этот, советский русский язык, были "переведены" с дореволюционной орфографии все "классики" отечественного прошлого. Само понятие "классики" применительно к отечественной культуре, не говоря уже про собственно "классический" канон, — появилось при Сталине. Пушкин стал воистину народным поэтом только в 1937 году, через сто лет после своей гибели.
Сначала избы-читальни, а потом библиотеки появились буквально во всех уголках Советского Союза. С фондами не только на русском, но и на других национальных языках — включая даже те, на которых до революции не было собственной письменности. Стотысячные тиражи книг и периодических изданий стали обычным делом — у них возник массовый, образованный и "тренированный" в рамках средней и высшей школы читатель.
"Сталинскую" систему образования, в рамках которой исповедовался принцип "знать — значит уметь", не случайно называли "элитным образованием для всех". Сама система образования не ограничивалась функциями познания и воспитания (включая идейно-политическое) — она предполагала также активную трудовую деятельность, плюс обязательные занятия физкультурой и спортом.
Внедрение в медицину — на государственном уровне — социально-профилактических принципов, в том числе — применительно к эпидемическим и профессиональным болезням, позволило спасти десятки миллионов жизней, а в годы войны — резко снизить смертность и инвалидность после ранений ("война — травматическая эпидемия"). За годы Великой Отечественной советские военные медики вернули в строй более 17 миллионов солдат, в том числе — 72,3% раненых и 90,6% больных. Показатели вермахта были почти в полтора раза ниже, не говоря уже про войска государств-союзников Третьего рейха. Тем более — не возникло никаких эпидемий ни на фронте, ни в тылу воюющей страны.
Разработанная при Сталине эстетика созидания социального пространства: от эргономики рабочих мест до архитектуры городов и заводов, плотин ГЭС и планов "преобразования природы" — до сих пор завораживает масштабами, красотой форм и изысканной эффективностью решений.
Творческие способности людей всех возрастов активизировались и развивались на всех уровнях государственной власти и общественной жизни: от сельсовета до правительства СССР существовала система различных конкурсов, выставок, олимпиад, по итогам которых присуждались различные премии и другие награды. Количество кружков, секций, студий, клубов "по интересам" исчислялось десятками, если не сотнями тысяч. Радио, кино, театры (телевидение в те годы ещё не имело массового распространения), как и детские сады, школы, учреждения среднего специального образования, вузы и так далее создавали единое для страны коммуникативное и смысловое пространство с максимальным охватом общества. И эти смысловые, ценностные коммуникации "сшивали" всё советское общество не менее прочно, чем железные дороги, единые электрические сети, системы связи и государственные стандарты.
Проблема Российской империи начала ХХ века состояла как раз в том, что внутри неё существовало "две России", и объединить их, да ещё "мирным", "эволюционным" путём в условиях жестокой схватки империалистических держав, для которых наша страна представляла собой "расходный материал", было объективно невозможной задачей.
Точно так же объективно было невозможным реализовать имевшийся у страны потенциал ускоренного системного развития: "западный" капитал не только выкачивал из России баснословные прибыли, опутав её сетью концессий и займов, но и подчинял её своей воле, постепенно лишая политической субъектности и территориальной целостности. Если рассматривать отечественную и мировую историю первой половины ХХ века хотя бы с минимальной степенью объективности, никаких сомнений в этом факте не остаётся.
Сталин, как известно, в молодости своей писал стихи на грузинском языке, которые тогда же были включены в ряд антологий современной грузинской литературы — разумеется, не за высокое социальное положение автора, а за их художественные достоинства. "Поэт" в переводе с греческого языка означает "творец". И творческое начало у Сталина было невероятно сильным. Оно, условно говоря, будучи изначально "огненным", распространялось на все метафизические "стихии" и их взаимодействие между собой.
Поэтому не удивительно, что вопросы культуры и искусства, наряду с другими проблемами государственного и общественного строительства, никогда не выпадали из сталинского фокуса зрения — он не только был в курсе происходящих в этой сфере событий и тенденций, но и во многом направлял их развитие, в том числе — через систему творческих союзов, представлявших собой то, что ныне именуется "государственно-частным партнёрством". Мы чаще всего знаем и помним об этом благодаря весьма многочисленным "сталинским" анекдотам и другим фольклорным жанрам, где "отец народов" предстаёт в них в качестве не "царя", но "судьи", приговор которого может быть суровым, даже жестоким, но справедливым.
Противники Сталина говорят о том, что он создал государство-концлагерь, "Архипелаг ГУЛАГ" размером в одну шестую планеты, где "половина страны сидела, а вторая охраняла". "Сидела", как выясняется, далеко не половина и даже не третья часть — всего за четверть века сталинской власти через места заключения — с учётом повторных сроков — прошло около 20 миллионов человек, или менее 10% текущего населения страны. Да, в правящей верхушке советского общества сталинских времён доля репрессированных была намного выше, но это и понятно. Но цели "всех расстрелять" или "всех посадить" у Сталина при этом явно не было.
Прорывы, подобные тому, который совершила русская цивилизация при Сталине, в истории происходят не каждый год и даже не каждый век. Их энергия всегда является энергией синтеза, а не привычной энергией распада, "термоядерной реакцией", "белой дырой", там действуют принципиально иные законы и силы, а в результате получается некий невероятный артефакт, который затем проходит испытание "здешним" временем, вторым началом термодинамики и так далее. Что, собственно, мы и наблюдаем применительно к нынешней, "послесталинской" и "постсоветской" России.

МЕНТАЛИТЕТ. ВРЕДНАЯ КОНЦЕПЦИЯ

Миф о менталитете как врождённой и неизменной характеристике народа представляет собой одно из наиболее живучих идеалистических заблуждений современной буржуазной науки. Эта концепция, активно эксплуатируемая идеалистами и националистами всех мастей, служит классовым интересам буржуазии, затемняя подлинные материальные основы человеческого поведения и дробя единый фронт трудящихся по искусственным признакам.
Под маской научного термина скрывается старый идеалистический предрассудок о «народном духе», лишь переодетый в новые одежды. Буржуазные теоретики пытаются представить исторически сложившиеся особенности сознания как нечто извечное и биологически укоренённое, тогда как в действительности мы имеем дело с продуктом длительного социально-экономического развития. Различия в обычаях, традициях и нормах поведения между народами обусловлены не мифическими метафизическими сущностями, а вполне материальными факторами — способом производства, климатическими условиями, исторической практикой выживания в конкретной среде.
Возьмём для примера пресловутую «трудолюбивость» японского народа, которую буржуазные социологи любят объяснять особым восточным менталитетом. Конкретный анализ конкретной ситуации показывает, что эта черта сформировалась в послевоенный период, когда японский капитализм, перестроенный американскими властями, превратил страну в «мастерскую Азии». Бешеная конкуренция, сверхэксплуатация, система пожизненного найма — вот те реальные производственные отношения, что породили феномен кароси, смерти от переработки и трагическую моду - уход в лес Аокигахара.
Диалектический материализм учит нас, что сознание есть отражение бытия. Переселите японского ребёнка в раннем возрасте в Россию, и его поведение, ценности, психологические особенности сформируются под влиянием российских социальных условий. Африканец, выросший во Франции, усвоит французские культурные коды не потому, что изменится его кровь или гены, а потому, что изменится его социальная практика, его повседневный материальный опыт. Человек действительно представляет собой биосоциальное единство, но именно социальное начало, определяемое конкретными производственными отношениями, играет решающую роль.
Исторический материализм даёт нам ключ к пониманию того, как складываются национальные особенности. Возьмём пример со скандинавскими народами, у которых в эпоху викингов сложились обычаи морских походов и сурового воспитания. Эти практики были не проявлением какого-то «северного духа», а закономерным приспособлением к условиям, где земледелие было затруднено, а морской промысел, торговля и грабёж — единственным способом выживания. Противоречие между скудными природными ресурсами и потребностями развития производительных сил разрешалось через специфическую социальную организацию.
Современные правящие классы умело используют миф о менталитете для решения своих политических задач. Натравливание народов друг на друга, создание образа «исторического врага», разжигание национальной розни — всё это служит одной цели: отвлечь пролетариат от понимания его подлинных интересов. Буржуазная идеология в этом смысле прошла полный путь диалектического развёртывания — от платформы объединения на национальной почве супротив феодальных пережитков, что мешали развиваться, до разъединения по этому принципу в мировом масштабе.
Геополитика как лженаука стала главным поставщиком этих идеологических фантомов. Подменяя классовый анализ националистическими спекуляциями, геополитики создают картину мира, где народы вечно борются за «жизненное пространство», а их характеры предопределены географией. Эта концепция, уходящая корнями в расистские теории XIX века, абсолютно несостоятельна с научной точки зрения, но крайне выгодна буржуазии мира, ибо оправдывает экспансию и милитаризм.
Подлинно научный, марксистский подход требует изучать особенности народов через призму их конкретной истории, сложившейся системы производственных отношений, уровня развития производительных сил. Так называемый менталитет — это не причина, а следствие, не объяснение, а то, что требует объяснения. Различия в культуре и психологии имеют материальную основу и меняются вместе с изменением социально-экономических условий.
Диалектический метод позволяет понять, почему в одних обществах сложился культ индивидуализма, а в других — коллективизма, почему в одних странах преобладают традиционные ценности, а в других — либеральные. Ответ нужно искать не в мифических «ментальных программах», а в конкретных путях исторического развития, особенностях классовой борьбы, специфике взаимодействия с природной средой.
Прогрессивное развитие человечества требует преодоления националистических предрассудков и признания единства интересов трудящихся всех стран. Не существует «хороших» или «плохих» народов — существуют лишь различные исторические условия, сформировавшие специфические черты их развития.
Исторический опыт показывает, что единственной альтернативой националистическому обману является пролетарский интернационализм, основанный на научном понимании законов общественного развития.

РАБОЧИЕ КОРМЯТ ВСЕХ

Те, кто действительно создаёт материальные блага и приносит пользу обществу, зачастую не могут удовлетворить даже элементарные свои потребности. При этом обладатель пакета акций какого-нибудь предприятия — рантье — может ни дня не работать и снимать сливки с чужого труда, получая дивиденды. Но рыночная пропаганда из века в век транслирует мысль о том, что «социализм плодит паразитов», а человечество облагодетельствовал трудолюбивый коллективный предприниматель-капиталист.
Читаем у Владимира Ильича Ленина в брошюре «К деревенской бедноте», изданной более 120 лет назад:

КУЛЬТ ПОТРЕБЛЕНИЯ

Магические свойства предметов завлекают нас, мы покупаем больше, мистицизм товаров подчиняет волю человека так же, как религия подчиняет волю верующего. Человек не мыслит рационально, он ведом желанием потреблять.
Культ потребления, консьюмеризм — это явление в общественном сознании, которое характеризуется тем, что люди удовлетворяют все потребности и самореализуются исключительно через приобретение, потребление и накопление товаров. Определение широкое и обобщённое: трудно установить точные границы, за которыми потребление становится сверхпотреблением.
Откуда растут корни консьюмеризма? Скорее всего, большинство устроит такой ответ: бездумное потребление и его культ порождены жадностью и эгоизмом, присущими человеку от природы. Ответ понятный и универсальный, но поверхностный и на деле мало коррелирует с действительностью.
Суть этого явления кроется не в природе человека, а в природе товара как такового. Здесь не обойтись без прояснения основ политической экономии.
В первую очередь товар — это предмет, который подлежит купле-продаже, обмену.
Всё продаётся и всё покупается — таков девиз капитализма. Но как мёртвая вещь, лишённая воли и разума, способна подчинить себе человека? Для ответа на этот вопрос нужно определить, каким образом товары обмениваются друг на друга, важно поймать рынок за руку.
Чтобы обменять одни предметы на другие, их требуется сравнить, найти что-то общее, что уравнивает их друг перед другом. Если бы ничего общего у товаров не было, обмен происходил бы вслепую: один не знает, что отдаёт, а другой не знает, что приобретает. Нам возразят:
«Я отдаю, скажем, “велосипед”, а получаю “набор для рисования”, я знаю, что отдаю ненужную мне вещь, а вместо неё получаю полезную мне. Но что у них может быть общего?»
Справедливо. Но знание физических свойств продукта говорит лишь о том, что данный предмет труда может быть кому-то полезен, а кому-то нет, то есть может стать товаром. Но этого недостаточно, чтобы объяснить, в какой пропорции вы готовы обменяться разными товарами.
Продукт, не обладающий «полезностью», товаром, как правило, стать не может. Эта «полезность» называется потребительной стоимостью.
Допустим, у вас есть ненужная яхта, от которой вы хотели бы избавиться. У вашего знакомого есть лишний велосипед, который вам очень пригодится. Давайте обменяем их по «полезности» — ненужное поменяем на нужное. Но вы же не идиот! За яхту надо просить десять тысяч велосипедов как минимум! А откуда вы взяли такую пропорцию? Яхта разве полезнее? Почему плавать по морю на яхте ровно в десять тысяч раз полезнее, чем с удобством передвигаться по городу на велосипеде?
И яхта, и велосипед — транспортные средства, но и они удовлетворяют слишком разнородные потребности, чтобы их возможно было сравнить и измерить. Значит, есть в товарах что-то общее, позволяющее выстроить пропорции обмена. Такая пропорция называется меновой стоимостью.
Чтобы произвести любой товар, необходим труд людей.
Затраченный человеческий труд — то, что объединяет все существующие товары, какие бы у них ни были свойства. Именно он формирует стоимость товара. Этот абстрактный труд измеряется временем, которое необходимо для производства того или иного товара. Но не конкретным временем, которое заложено в конкретном товаре, а временем общественно-необходимым, т.е. средним временем производства этого товара в данном обществе при средней квалификации работника. Это — закон стоимости, который регулирует обмен товаров.
«Практически лиц, обменивающихся продуктами, интересует прежде вопрос: сколько чужих продуктов можно получить за свой, т.е. в каких пропорциях обмениваются между собой продукты? Когда эти пропорции достигают известной прочности и становятся привычными, тогда кажется, будто они обусловлены самой природой продуктов труда». Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений. — М., 1959. — Т. 13. — С. 498.
Деньги же, в свою очередь, при обмене являются всеобщим эквивалентом стоимости, выступая как универсальный инструмент обмена, как универсальный и уникальный товар. В деньгах измеряется цена любого товара.
Отметим, что цена товара и его стоимость — разные понятия, но между ними есть неразрывная связь.
Цена зависит и от условий производства, и от условий обмена. Она может колебаться вокруг стоимости товара в зависимости от спроса и предложения. Совпадение цены товара со стоимостью — редкое явление. Но стихийность рынка в конечном счёте выравнивает колебание цен, и разброс уменьшается. При развитом капитализме и устоявшемся рынке колебание цен обусловлено в первую очередь изменением условий производства.
Суть капитализма. Отношения не товаров, а людей
Товары не падают с неба, хотя некоторые экономисты «стаканов в пустыне» пытаются исходить из обратного. Товары создаются человеческим трудом.
Живительная сила товара, которая заставляет его выходить на рынок и вставать в один ряд с другими товарами, есть его стоимость, рождённая трудом рабочих. Получается, что вещественный обмен отражает обмен результатов одного труда на результаты труда другого. Продукт, вступающий в обмен, то есть товар, становится таковым потому, что в нём «…завязывается отношение между двумя лицами… отношение между производителем и потребителем». Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений. — М., 1959. — Т. 13. — С. 498.
Каждые, отдельные виды труда формируют общественный труд. Так выстраиваются общественные отношения.
В общественном сознании возникает субъективная оценка ценности товара: люди видят в простом столе не только его полезность, но и его выражение в других товарах или деньгах как естественное соотношение. Человек наделяет товар стоимостью как априорным свойством, присущим ему от природы, вложенный труд размывается в общественном сознании.
Стоимость товаров нам кажется естественной, будто бы данной самими их физическими свойствами. Но мы уже знаем, что она обусловлена именно вложенным в неё трудом.
Отметим ещё раз, что стоимость не стоит путать с полезностью товара, то есть потребительной стоимостью, которая для каждого лица или группы лиц субъективна и не отражает положение товара при обмене. Субъективное восприятие стоимости Карл Маркс назвал «товарным фетишизмом».
Отношения товаров, которые управляют нами, на деле — отражение общественных отношений, в которые вступает каждый отдельный индивид.
Именно товарный фетишизм предваряет будущее явление культа потребления.
«Товарный фетишизм — историческое общественное явление, возникающее на почве частного товарного производства. Его существенной чертой является господство продуктов труда, экономических законов производственных отношений как над отдельным индивидом, так и над товарно-капиталистическим обществом в целом». Шеховцов А. В. Теория товарного фетишизма Карла Маркса. — В., 1965. — С. 10.
Вся современная культура и общественное бытие так или иначе связаны с современными производственными отношениями. Капитализм покоится на частном присвоении результатов общественного труда.
Как это происходит? При производстве товаров работник на предприятии создаёт новую стоимость. При производстве в эту стоимость включается стоимость сырья, частично — стоимость оборудования, стоимость рабочей силы и прибавочная стоимость, которую и создаёт работник.
Капиталист присваивает прибавочную стоимость в виде произведённых товаров, реализуя их на рынке.
Прибавочная стоимость и составляет прибыль капиталиста, которая выражена в деньгах. Рабочий же получает часть дохода в виде зарплаты для воспроизводства своей рабочей силы. Стоимость рабочей силы формируется исторически из средств к существованию, в которые входят продукты потребления, расходы на семью, определённые культурные потребности. В этом суть современной эксплуатации человека человеком. Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений. — М., 1959. — Т. 13. — С. 498.
Стоимость рабочей силы различается не только в разных отраслях, но и в разных странах. Тем не менее общего принципа производства и присвоения стоимости это не меняет. Эксплуатация тем сильнее, чем большую часть стоимости капиталист присваивает себе.
Рабочая сила и потребление
Мы выяснили, что работник получает в виде зарплаты не стоимость собственного труда, а только стоимость своей рабочей силы — то, что необходимо ему, чтобы поддерживать свою работоспособность.
Человек вынужден подчинять жизнь тому, что необходимо для его самовоспроизводства как рабочей силы.
Всякое занятие, которое нарушает этот цикл, делает жизнь человека более затруднительной. Образование или хобби, которое служит саморазвитию, но не даёт заработка, — пустая трата времени. К тому же в тех же США многие товары и услуги, необходимые для всестороннего развития личности, вроде обучения в колледже или учебников со временем только дорожают в сравнении с телевизорами или компьютерным софтом.
Да, высококвалифицированный работник может развитие личности монетизировать — ему как раз за это и платят. Но таких работников в мировой экономике меньшинство. А остальным приходится подчиняться рыночной логике — что не приносит денег и быстрого удовольствия, то должно быть отменено. Формируется апатия к собственному развитию. Реализоваться в труде ты не можешь — ты ведь ничего не решаешь и ничем не владеешь. Свободное время дано тебе не для всестороннего развития, а для воспроизводства своей рабочей силы или для лёгкого и быстрого потребления, которое не отнимает много сил.
Так, при товарном производстве, возникает отчуждение человека от результатов его труда.
Отчуждение превращает деятельность и её результаты во что-то внешнее, самостоятельное и господствующее над человеком, что на индивидуальном уровне демотивирует его.
Человек, который каждый день выполняет монотонную, изнурительную работу, ещё и не видящий и не чувствующий результатов своего труда из-за их частного присвоения другими, становится придатком производства. Он отторгает рабочий процесс от себя и тем самым отстраняется от него. В итоге это приводит к неудовлетворенности человека своим трудом, а отсюда и жизнью.
Поиск места в жизни, её цели и смысла человек находит в другой стороне капиталистического общества — в потреблении.
Как это возможно — «реализоваться через потребление?» Было бы неверно думать, будто человек ограничен чисто физиологическими потребностями. Даже в докапиталистическую эпоху еда, транспорт или предметы быта выстраивались в знаковую систему. Так, до пола длинные рукава на Руси стали знаком боярства — знаком класса, которому не требуется работать руками. Так и сегодня многие товары становятся знаками того или иного социального положения: их нужно потреблять, чтобы это положение закреплять.
По автомобилю, одежде или смартфону мы отделяем простого работягу от предпринимателя, гопника от интеллигента. Даже монах в монастыре, когда он отказывается от одних форм потребления в пользу других, подчеркивает тем самым свою идеологию и положение в обществе.
Зажиточным людям доступны все блага, в том числе образование и медицина, — широкое поле для самореализации, которым они действительно пользуются. Но и они подчиняются законам капитализма. Тот или иной класс формирует свои эстетические идеалы так, чтобы они отражали то состояние, которое этот класс считает наиболее благополучным.
Зажиточные слои общества стремятся прежде всего оставаться зажиточными.
Поскольку товары олицетворяют стоимость, для правящего класса и его приближённых накопление товаров становится способом закрепления своего социального статуса. Это политика потребления.
Товары закрепляются за определёнными слоями общества и отождествляются с ними и их общественным бытием. В сфере производства формируются целевые группы для определённых товаров. Впоследствии эти группы воспроизводят собственную культуру и социальное положение через потребление.
Само закрепление товаров за определённой группой связано в первую очередь с их покупательной способностью.
Благодаря развитым средствам информации жизнь богатых людей у всех на виду. Товары, которые они потребляют, становятся знаками богатства и воспринимаются в культуре как залог богатства.
Люди через шопоголизм подражают господам, пытаясь приблизиться к их положению: покупают одежду, гаджеты, автомобили, как у тех, на кого они равняются, и даже часто прибегают для этого к потребительским кредитам. Они мимикрируют под богачей, и иногда это даже делается с целью попасть в «высшее общество». Такая тенденция подражания рождает, например, следование высокой моде.
Сперва одежда создаётся известнейшими кутюрье для определённого богатого круга лиц. Потом, когда имеющие её люди выходят в свет, она овладевает умами как простых людей, так и модельеров «масс-маркета», которые пускают прошлогодние тренды элит в массы и тем самым создают и удовлетворяют возникший спрос.
Так массовая мода в одежде находится в бесконечной погоне за элитарной модой.
Это касается не только одежды, но и товаров другого назначения, которые прямо или косвенно подчёркивают социальный статус человека: класс автомобиля, марка часов, место употребления пищи.
Искусство, культура, мораль не стоят над обществом, а порождаются им. Они не только отражают общественные явления, но и служат инструментом их обоснования и воспроизводства. Они могут как служить правящему классу, так и действовать в интересах класса угнетаемого. Не только воля, но ещё и морально-культурные ориентиры правящего класса навязываются всему обществу. Кроме тех слоёв, которые эту культуру принимают, есть и те, кто хочет противопоставить себя существующим порядкам. Так в противоречие с массовой культурой вступает контркультура.
Напрямую классовость искусства увидеть бывает трудно, но не существует независимых художников, писателей, режиссёров: они всегда подчиняются тем или иным классовым тенденциям в обществе, даже если не осознают этого.
Абсурдно пытаться жить в обществе и творить независимо от него.
В каждом произведении мы найдём воспевание или порицание определённых ценностей, поведения или установок, то есть тех явлений, которые реально существуют или существовали в обществе. По этим причинам «Искусство ради искусства» и «Наука ради науки» — оторванные от реальности фантазии.
Искусство выполняет задачи тех или иных классов, обосновывает полезные и критикует чуждые ему общественные отношения. Нынешнее искусство — продукт товарного общества. Неудивительно, что в наши дни оно почти полностью слилось с рекламой. Последняя же, пытаясь усилить спрос на определённый продукт, говорит с покупателем на понятном ему языке визуальных и звуковых образов, позаимствованных у искусства.
Уже некогда закреплённые за конкретными слоями общества товары подхватываются рекламой. А она, в свою очередь, расширяет потребительские группы, наслаивает их одна на другую и одновременно укореняет новые тренды в обществе.
Обилие рекламы приводит к увеличению сбыта, а это влияет на современное искусство и массовую культуру, которая ширится и развивается с прогрессом товарного производства. Интернет и многие информационные площадки на нём, фильмы, картины, музыка становятся пристанищем рекламы товаров. Тут идёт речь не только о рекламных роликах, а об информационном поле в целом: на экранах телевизоров и смартфоном мы видим людей, окружённых или взаимодействующих с товарами.
Особенность массовой культуры в том, что она не стремится удовлетворить потребности каждого отдельного лица или группы лиц, — она выступает с целью удовлетворить наиболее общие, или базовые, потребности всех людей, то есть с точки зрения рынка — среднего потребителя.
Массовая культура ориентируется на безликого потребителя, и в этом залог её прибыльности.
Вместе с тем теряется и уникальность произведений, размывается обращение к определённым слоям общества, а зритель, находясь в этом среднем информационном поле, усредняется и как потребитель, что способствует дальнейшему воспроизводству массовой культуры. Тем не менее она вовсе не лишается смысловой нагрузки и продолжает распространять те или иные ценности, в том числе идеологию товарного изобилия и эстетику потребления.
Что насчёт современной контркультуры? Она, в свою очередь, противопоставляет себя доминирующей культуре. Контркультура также отражает не только социальный статус её представителей, но и идеи, которые они провозглашают.
Можно было бы сказать, что, по сравнению с массовой культурой, контркультура более «чиста и непорочна», несколько груба и прямолинейна. Она не маскирует и не прячет в яркую обёртку те положения, которые отражает. Её идейный расцвет частично можно связать с результатом неудавшихся политических протестов начала XX века, в том числе пролетарских.
В среде преследований общество нашло способы мирной формы протеста: от простых хиппи-концертов и забастовок до маршей в поддержку движения «нетрадиционных» людей.
В попытке индивидуализировать, выделить свою личность из общей массы потребителей люди цепляются за любую возможность идентифицировать себя как гея, трансгендера, боевого вертолёта, радикальной феминистки, панка, сатаниста и любого не-такого-как-все-человека. Это делает их, как им кажется, особенными среди остальных, но для товара и капитала нет ни пола, ни социального статуса, ни отношения к субкультуре — все «потребители» равны перед ним.
Контркультура такой же товар, как и массовая культура.
Поскольку человеческое сознание формируется общественным бытием, то мы приходим к выводу, что это современное бытие по большей части моделирует и навязывает новые прихоти и потребности человека в интересах капитала.
Объективные потребительские свойства товара меркнут в сфере потребления. Для индивида сам акт приобретения и потребления товаров как социального феномена становится целью — этим он доставляет человеку удовольствие. В индивидуальном сознании товар формирует идею о принадлежности к той или иной социальной группе, возникает демонстративное потребление. Контркультура не избежала этой же логики, ведь потребление контркультурного товара так же является целью, как воспроизводство присущих ей черт.
Часто для потребителя критерием при выборе товара становится не его потребительские свойства, а знак его стоимости, создающий для покупателя статусность.
При этом стоит понимать, что многие явления в обществе воспроизводят сами себя или порождают другие. Нельзя каждое культурное явление сводить сугубо к экономике или стоимости. Последнюю человек в её объективном виде часто просто не замечает; отношение товаров друг к другу и человека к человеку — их природу он воспринимает как нечто данное само собой.
В этой статье мы хотели отразить лишь то, что стоимость и капиталистическое производство являются пластом, на котором держится культ потребления.
«Так, может, культ потребления и товарный фетишизм — одно и то же?»
Товарный фетишизм как субъективное восприятие стоимости и всё порождаемое им в общественном сознании являются основой культа потребления; они также свойственны всем слоям общества. Но в названии культа уже даётся подсказка, что недостаточно просто давать субъективную оценку стоимости товара, необходимо его потреблять в каком-то количестве. Каково это количество? Для ответа на этот вопрос сперва разберём историю и производственные отношения современных стран.
Существовал ли культ потребления до капитализма и всегда ли он ему сопутствовал?
Из истории античности и средневековья мы знаем, что наибольшее потребление процветало среди наиболее богатых членов общества, то есть в среде правящего класса, — эксплуататоров, живших трудом других людей — рабов и крепостных. Однако ни одна эпоха прошлых столетий не могла и не может сравниться с тем обилием продуктов, которые производятся и потребляются сейчас. Потребление всех предшествующих эпох — ничто, по сравнению с потреблением в развитых странах сегодня.
Можно ли сказать, что культ потребления существовал при других производственных отношениях? Нет. Почему век потребления наступил при капитализме, но не при рабовладельческом или феодальном строе? Первое необходимое условие существования культа потребления — появление капитализма, что невозможно без свободы. Свобода людей от рабства и крепостничества, свобода от обладания средствами производства. Михалевский Ф. И. Политическая экономия. 1926 г. С. 82.
Последняя свобода является на самом деле свободой обладания средствами производства для узкой группы лиц — класса капиталистов — и «свободой» от них для работников.
Капитализм принёс нам счастье в виде тех богатств, которые не снились ни одному патрицию Древнего Рима и ни одному сюзерену Франции, но ни в коем случае он не снял ярма эксплуатации — изменилась лишь её форма.
Выше мы рассмотрели механизм присвоения прибавочной стоимости в капиталистических отношениях. Именно такой капитализм описал Маркс. Таким он его наблюдал. Но что же изменилось? Как, даже несмотря на имеющиеся ныне проблемы, уровень жизни работников развитых стран стал выше и в современных реалиях они оказались в среде сверхпотребления?
Второе необходимое условие культа потребления — переход капитализма в фазу империализма в конце XIX, в начале и середине XX века. Тогда за счёт работников других стран капиталисты получили возможность платить часть сверхприбыли «родным» работникам за спокойствие собственной жизни.
Всемирное движение рабочих, воодушевлённое идеями социального равенства и рождением СССР как государства трудящихся, привело к реальному страху класса капиталистов распрощаться не только со своим капиталом, но и с жизнью.
Только что отгремела Первая Мировая война (1914–1918 годов), причиной которой стала борьба за передел рынков.
Сразу же капитализм столкнулся с потрясением, которое описал Маркс, — кризисом перепроизводства.
«Великая депрессия» является ярчайшим примером этого явления: товаров много, но купить их никто не может — предложение есть, а платёжеспособного спроса нет. Это связано с массовой безработицей, вызванной диспропорциями между производством и потреблением.
США позволили преодолеть кризис такие меры: авансирование части прибыли рабочим, регулирование рынка государством, обеспечение занятости населения для увеличения совокупного спроса — это сгладило острые проблемы капитализма в развитых странах.
Повышение уровня жизни рабочих привело к повышению стоимости рабочей силы за счёт улучшения условий существования, труда, доступных товаров, медицины и образования. Политика в США тех лет называется «кейнсианством» по фамилии экономиста Джона Кейнса.
Однако постепенно прибавочная стоимость капиталистов уменьшалась относительно авансированного капитала — произошло падение нормы прибыли. Больше это продолжаться не могло, и за дело взялись эффективные управленцы, но капиталисты не способны были отнять то, что дали рабочим.
Возникла необходимость найти новые способы получения прибыли.
Вторая мировая война и её преддверие расширили рынки сбыта продукции для США и ряда стран Европы. В результате последующего разгрома гитлеровской Германии США смогли окончательно установить и укрепить свои рынки в Западной Европе. Вскоре капитал США и ряда стран Европы устремился в Латинскую Америку и Африку. В 1950–70-е годы развитые капиталистические страны перешли к неоколониальной политике. При классическом колониализме контроль осуществлялся непосредственно страной-центром, при неоколониализме прямого управления из страны-центра нет, но ей экономически подчинены все производства и местные правящие классы, поддерживающие сложившийся уклад.
Исторически сложившееся положение европейского и американского капитала в совокупности с новой политикой неоколониализма позволили не только сохранить, но и повысить покупательную способность работников стран центра, которые стали реализовывать свою «американскую мечту», покупая необходимые им товары: дома, машины, телевизоры и тому подобное — и которые стали невольными соучастниками мировой эксплуатации.
Подтверждением возросшего потребления служат данные, приведённые в книге Жана Бодрийяра «Общество потребления», где чётко показано, как возрастал уровень потребления в США и странах Западной Европы во второй половине XX века.
Политэконом-марксист Джон Смит в своей статье «Империализм в XXI веке» доказывает, что эпоха империализма не исчезла.
В 60–70-ых годах США и ряд стран Евросоюза начали массово перевозить производственные мощности в страны третьего мира. Зачем? Потому, что в США и странах Европы за счёт улучшения жизни рабочих и увеличения производительности труда существовала тенденция падения нормы прибыли. Чтобы избежать этого, необходимо было обеспечить меньшую стоимость оборудования, сырья и рабочей силы при прежнем уровне производительности.
Так были решены сразу несколько задач: перенос производства к местам добычи сырья — снижение издержек на транспортировку — и применение местной дешёвой рабочей силы. Современные транснациональные корпорации «Севера» отнимают большую часть прибавочной стоимости у компаний «Юга», то есть присваивают себе результаты труда целых стран.
Различные специалисты показывают наличие двух способов присвоения прибавочной стоимости:
1. Неэквивалентный обмен.
Товары периферийных стран формируют конкурентные рынки, продаются ниже стоимости из-за избытка предложения, а товары стран центра формируют монополистические рынки, продаются по ценам выше стоимости;
2. Перенос прибыли из стран периферии в страны центра путём репатриации, а также выплаты процентов по кредитам
«Север» эксплуатирует «Юг», обеспечивая тем самым свои национальные богатства.
Всё подчинено монополиям, транснациональным корпорациям, которые посредством как физической, так и экономической силы диктуют условия на «Юге».
При капитализме, который описал Маркс, в целом существовала следующая тенденция: основные производители товаров (пролетариат) являлись и основными её потребителями, то есть имелось некоторое отношение созданной стоимости в виде товаров к «потребляемой» стоимости в виде продуктов труда. Поскольку «…человек может произвести больше, чем он сам потребляет» (Ф. Энгельс.«Наброски к критике политической экономии»), это отношение, говоря языком математики, больше единицы для отдельной капиталистической страны.
При переносе производства в страны «Юга», основная доля создаваемой стоимости переместилась туда, в то время как в странах «Севера» основной вклад в создание стоимости товаров снизился. Вместе с тем в развитых странах «потребляемая» стоимость не только не уменьшилась, но и увеличилась.
Можно предположить на том же языке математики, что указанное выше отношение в странах «Севера» ниже единицы. Местное население потребляет больше, чем само производит. Из этого предположения следует, зная о переходе количества в новое качество, что как только это отношение становится меньше единицы, потребление переходит в сверхпотребление.
США и Европа превратились в подобие Римской Империи, а весь Третий Мир является их покорными рабами.
Даже при всём товарном изобилии развитым странам не удаётся сгладить реальные противоречия современного человеческого бытия, которые аккумулируют недовольства и болезни самого общества. Растёт уровень преступности, безграмотности, увеличивается число самоубийств.
США так и не могут полностью победить безработицу, которая с началом эпидемии коронавируса резко повысилась, избавиться от трущоб и гетто.
Ситуацию осложняют нарастающие расистские настроения, связанные с мощным наплывом эмигрантов из арабских стран и Мексики. Жизнь мексиканцев на родине сопряжена с повальной безработицей, высоким уровнем преступности, войнами наркокартелей. Они готовы работать за гроши в Штатах, наводняя рынок дешёвой рабочей силой. Дискриминация мексиканцев и обвинения их в отъёме рабочих мест со стороны американских граждан — закономерность при таких условиях.
Следовательно, изобилие товаров ещё не является залогом благополучия и счастья населения. Всё это усиливает противоречия капитализма — и не только в США и в странах Европы…
А что же в России?
Существует ли культ потребления в России? Да, существует, но не в такой яркой форме и не так повсеместно, как в странах развитого капитализма. Больше всего культ потребления развит в крупных городах — Москве и Санкт-Петербурге. Это связано с тем, что жители крупных городов живут лучше за счёт эксплуатации остальных регионов.
Все проявления культа потребления точно так же свойственны России, как и США.
Россияне берут кредиты на машины, ремонты, смартфоны и прочее для удовлетворения своих потребностей. Одной из лидирующих сфер кредитования является жилплощадь и потребительские кредиты, при этом велика по ним задолженность жителей нашей страны.
Статья расходов на образование и медицину является самой маленькой, что обусловлено в случае России, скорее всего, более-менее широкой доступностью этих сфер услуг.
Желание россиян приобретать жилплощадь и развлекаться не стоит формализовывать строго до желаний накапливать: общая тенденция к эстетическому, культурному и моральному удовлетворению через товары является следствием и необходимостью для человека в экономическом положении современного общества, в том числе и российского.
Россия в мировой системе глобальной капиталистической экономики занимает полупериферийное положение. Страны центра — США, Германия, Франция и другие им подобные, а к периферии относится «третий мир». По сравнению со странами периферии, уровень жизни российских граждан относительно высокий, да и производство пополняется дешёвой рабочей силой в виде эмигрантов из Средней Азии, для которых работы у себя дома нет, что, конечно же, не является обвинением в их адрес.
В то же время Россия является сырьевым придатком для стран центра.
Система международного разделения труда приводит к уничтожению всех производств, которые не вписались в рынок, а выжившие заводы подчинила своей логике и продолжает выкачивать из России сырьё и дешёвую рабочую силу.
На рынке России правит иностранный капитал — в этом она схожа с Российской империей, которая, например, поставляла зерно за рубеж, а своих людей накормить не могла.
Помимо прочего, в существовании того образа жизни, который мы имеем сейчас, наши граждане обязаны Советскому Союзу. Развитая бесплатная медицина и образование, которые до сих пор не может разрушить окончательно своей политикой правящий класс России, снимают значительную нагрузку на кошельки граждан.
При этом постепенно уменьшается количество бесплатных услуг, предоставляемых в медицинских учреждениях, и повсеместно создаются частные клиники, куда сбегают врачи ради получения достойной зарплаты и, следовательно, достойного уровня жизни. Коммерциализация постепенно порабощает образование, социальную сферу и многие другие отрасли.
Малоимущие граждане пока ещё могут получать консультации врачей и бесплатное среднее, среднее специальное и высшее образование. Благодаря этому свободная часть их денежных средств направляется на потребление товаров и развлекательных услуг.
Что же по итогу?
Культ потребления есть естественный итог развития современного капитализма, но он не является предвестником благосостояния всего мира в системе капиталистического производства. Наоборот, он свидетельствует об усилившейся эксплуатации в мировой системе капитализма.
Мы выделили основные пласты, на которых стоит современный культ потребления:
1) Капиталистическое товарное производство является первым пластом этой структуры, оно формирует явление товарного фетишизма, когда стоимость воспринимается человеком субъективно, мистически;
2) Отчуждение труда — в результате отчуждения результатов человеческого труда, — отчуждение человека от человека, вся структура капиталистических отношений;
3) Сам культ потребления в рамках целого государства невозможен без хищнического присвоения результатов труда населения других государств — разделения мира на «Центр», «Полупериферию» и «Периферию», — то есть без империализма.
Культ потребления является культурным отражением феномена империализма, то есть преобладания количества потреблённых товаров над произведёнными в развитых странах.

Докуковались

#история Характерной чертой всей установки оппозиции является неверие в силы нашей революции, неверие в силы и способности пролетариата вести за собой крестьянство, неверие в силы и способности рабочего класса построить социализм. Я уже цитировал известное место из речи Смирнова о неизбежной «гибели» нашей революции, если мы не учиним разлада со средним крестьянством. Песни о «гибели» революции слышим мы от оппозиционеров не впервые. Вечное хныканье и растерянность перед трудностями, пророчества о сумерках и крахе нашей революции не первый раз встречаем мы в заявлениях оппозиционеров. С тех пор как фракционная политика оппозиции стала терпеть крах за крахом, оппозиция не переставала кричать о «гибели» нашей революции, выдавая гибель своей собственной группы за «гибель» революции. Стоит только остаться оппозиции в меньшинстве, стоит только получить ей тумаки от партии, чтобы она вышла на улицу и стала кричать о «гибели» революции, используя все и всякие трудности против партии. Еще в период Брестского мира, в 1918 году, во время известных трудностей революции, Троцкий, будучи разбит партией на VII съезде, стал кричать о «гибели» нашей революции. Однако революция не погибла, а пророчества Троцкого так и остались пустыми пророчествами. В 1921 году, в период профсоюзной дискуссии, когда перед нами стояли новые трудности, в связи с ликвидацией продразвёрстки, а Троцкий потерпел ещё одно поражение на Х съезде партии, Троцкий вновь стал кричать о «гибели» революции. Я помню хорошо, как в Политбюро, в присутствии тов. Ленина, Троцкий утверждал, что «кукушка уже прокуковала» дни и часы существования Советской власти. Однако революция не погибла, трудности были преодолены, а истерическая шумиха о «гибели» революции так и осталась шумихой. Я не знаю, куковала тогда кукушка или не куковала. Но если она куковала, то надо признать, что куковала она неправильно. В 1923 году, в период новых трудностей уже на основе нэпа, в период кризиса сбыта, Троцкий вновь стал куковать о «гибели» революции, выдавая поражение своей собственной группы на XIII конференции нашей партии за поражение революции. Однако революция прошла мимо этих кукований, преодолев стоявшие перед ней тогда трудности. В 1925-1926 годах, в период новых затруднений, в связи с подъёмом нашей промышленности, Троцкий, на этот раз уже совместно с Каменевым и Зиновьевым, стал вновь куковать о «гибели» революции, выдавая поражение своей собственной группы на XIV съезде и после XIV съезда за поражение революции. Однако революция и не думала погибать, самозванные пророки были оттёрты на задний план, а трудности были преодолены, как и всегда, как и в прошлом, ибо трудности существуют для большевиков не для того, чтобы хныкать и плакаться, а для того, чтобы их преодолевать. Теперь, в конце 1927 года, в связи с новыми трудностями в период перестройки всего нашего хозяйства на новой технической базе, они вновь начали куковать о «гибели» революции, прикрывая этим действительную гибель своей собственной группы. Но вы все видите, товарищи, что революция живёт и здравствует, а гибнут кто-то другие. Так они куковали и куковали, и докуковались, наконец, до ручки. «Платформа» оппозиции есть платформа «гибели» нашей революции. Сталин, «Правда» № 269, 24 ноября 1927 г.

КАПИТАЛИЗМ И НАРКОМАНИЯ

Наркомания стала подлинным бичом человеческого общества. Несмотря на все «старания» буржуазных правительств, потребление наркотиков населением Земли медленно, но верно растёт, охватывая уже более четверти миллиарда человек. Матушка-Россия с её «святым народом-богоносцем» отнюдь не является исключением: ежегодный прирост количества наркоманов фиксируется все последние годы после реставрации капитализма. В чём причина распространения этой свирепой социальной болезни?
Буржуазные специалисты часто упирают на то, что-де наркомания существует издревле, со времён пещерного человека. И отчасти это так. Действительно, человеку с давних пор известны различные растения и грибы, вызывающие эйфорию или галлюцинации. Однако ни Древний мир, ни Средневековье не знали наркомании в том виде, в каком она существует последние 200 лет. Содержащие наркотик препараты использовались либо в религиозных ритуалах, либо в медицинской практике, причём использование это было поставлено под жёсткий контроль жреческого сословия или медицинских «специалистов» (часто это было одно и то же лицо). Не важно, говорим ли мы о древнем Египте или древней Греции, дохристианской Руси или средневековом Китае – везде мы увидим суровую регламентацию оборота наркотических средств со стороны племенной верхушки/жреческой касты, прекрасно соображавшей, какой урон производительным силам общества (а значит, и им самим, сидящим на шее этого общества) может нанести распространение наркомании.
Капитализм, разрушивший патриархальные устои, изменил ситуацию. Наркотик превратился в товар, очень прибыльный товар, обладающий специфической способностью вызывать физическую зависимость. Первыми этот факт отметили англичане из Ост-Индской компании, которые в 1772 году решили поправить дела колониальной администрации в нищей Бенгалии путем продажи опиума в Китай. Китайский народ был буквально отравлен непрерывным потоком бенгальского опиума, причём британские бизнесмены, как известно, весьма агрессивно ответили на попытки китайского же правительства ограничить сбыт «заморской грязи», развязав Опиумные войны. После второй Опиумной войны 1856-60 годов поток опиума, идущего в Китай из Индии, приобрёл катастрофические масштабы, содействуя превращению некогда великой древней империи в проходной двор, где хозяйничали империалисты всех мастей.
Точно такой же опиумный бизнес, хотя и с менее масштабными результатами, вели британцы в Малайе и Сиаме, французы в Индокитае, а испанцы – на Филиппинах.
Что касается Европы, то здесь опиум и гашиш, появившиеся в эпоху зарождения колониализма, пользовались популярностью разве что у начавшей разлагаться мелкой буржуазии. Салонная богема, творческая интеллигенция и просто уставшие от невыносимой лёгкости бытия граждане-мироеды прикладывались к экзотическим опиумным трубкам, пытаясь в клубах наркотического дыма скрыться от несовершенства этого мира. Для трудящихся опиум и гашиш были слишком дорогими удовольствиями, поэтому рабочие и разоряющиеся крестьяне преодолевали ужасы невыносимой эксплуатации с помощью дешёвого алкоголя, что прекрасно описано у Фридриха Энгельса в «Положении рабочего класса в Англии».
Далее наркотики начали прокладывать путь к массовому признанию посредством медицины. Среди многих наук, получивших мощный толчок в развитии с утверждением капитализма, была и фармацевтическая химия, отчаянно разыскивавшая обезболивающее средство. Это было особенно важно в условиях многочисленных грабительских войн. В 1807 году доктор наполеоновской армии Армаи Сеген впервые выделил из опия технический морфин, предназначенный для обезболивания раненых и покалеченных солдат. В дальнейшем, с изобретением инъекционной иглы, морфий широко использовался не только в ходе войн (Гражданская война в США, австро-прусская и франко-прусская войны), после которых количество зависимых наркоманов возрастало неимоверно, но и в «гражданской» медицине. Использовался он весьма халатно: морфий прописывали буквально от всех болезней, да и сами доктора были подвержены опасному влиянию наркотика (в 19 веке среди морфинистов преобладали лица, связанные именно с медициной).
Медицина продолжала давать человечеству новые наркотические препараты: в конце 70-х годов XIX века в качестве анестезирующего средства началось применение выделенного из листьев коки кокаина, а в 1898 было открыто ещё более сильное, «героическое обезболивающее» – героин.
Переход капитализма в монополистическую стадию вывел наркоманию на новый уровень.
Всё больше и больше людей, утерявших веру в будущее и ищущих забытья от ужасов капиталистического строя, целенаправленно употребляют наркотики. Беспрерывно бушующие между империалистическими державами войны давали новые отряды для армии наркоманов, состоявшей из солдат, зависимых от морфия. Стоит тут указать, что даже большевики в тяжёлый период революции и гражданской войны (не говоря уже про НЭП) столкнулись с весьма серьёзной эпидемией употребления кокаина и морфия в российском обществе.
Особенно ярким стало превращение наркотиков из медицинских препаратов, используемых не по назначению, в отдельный товар, предназначенный для уничтожения человеческой личности. В 20-х годах XX века формируются пока довольно слабенькие международные бизнес-структуры, специализировавшиеся исключительно на производстве и контрабанде наркотиков, запрещённых к применению в медицине в большинстве развитых стран. Новый теневой сектор буржуазии теперь начал травить прибыльным ядом не только народы, находящихся под колониальным гнётом, но и собственное население.
Вторая мировая война несколько затормозила этот процесс. Разрыв торговых связей, суровый кризис, милитаристская агитация и довольно серьёзные репрессивные меры привели к дестабилизации наркотрафика и существенному сокращению наркомании в Европе и США. Поражение фашизма, на который мировая буржуазия делала основную ставку в борьбе с коммунизмом, поставила господствующий класс в весьма затруднительное положение. Нужен был новый союзник для уничтожения «красной угрозы». И одним из таких союзников для империализма стала молодая наркомафия.
Теплые отношения между классовыми партнёрами сложились тотчас же после окончания Второй мировой. В ситуации, когда во Франции и Италии, – странах с крупнейшими и сильнейшими в Западной Европе коммунистическими партиями, закалёнными в годы вооружённой борьбы с фашизмом, – положение обострилось, империализм прибегнул к услугам организованной преступности.
Во Франции империалистическая буржуазия нашла надёжную опору в своём противостоянии с коммунистами в лице корсиканских бандитов, которые услужливо занимались избиениями, запугиванием и убийствами профсоюзных и коммунистических руководителей на юге страны. В 1947, 1948 и 1950 годах члены «Корсиканского союза» дошли до полного соития с буржуазным руководством Франции: по указке властей гордые корсиканцы срывали поддержанные коммунистами грандиозные забастовки рабочих, охватывавшие миллионы рабочих по всей стране. Дело дошло до того, что члены мафиозной структуры не только по своему обычаю терроризировали трудящихся, пытаясь вынудить их отказаться от законных требований, но и предоставляли предпринимателям штрейкбрейхеров для срыва забастовок.
Само собою, в ответ на эти услуги империализм в лице секретных служб США и Франции выдал корсиканцам карт-бланш на ведение весьма прибыльного бизнеса по производству и переброске в США героина и опиума. Марсель и конкретно марсельский порт, где с подачи реакционеров безраздельно царила корсиканская мафия, стал превращаться в ключевой пункт международной сети производства и распространения героина. В дальнейшем в годы национально-освободительной борьбы народов Индокитая против Франции и Америки корсиканцы ещё более укрепят свои позиции в мировом наркотрафике, увеличивая поток наркотиков из Юго-Восточной Азии в Европу и США.
Другим союзником реакции в Западной Европе стала итальянская мафия, прежде всего, сицилийская. Укажем, что итальянский негодяй Сальваторе «Лаки» Лучано, босс итальянской мафии в США, прославившийся ещё в 30-х годах своим предпринимательством на Кубе (которая, благодаря содействию некоего Фульхенсио Батисты, тогдашнего главнокомандующего вооружёнными силами, превратилась в один большой бордель, приносящий многомиллионные прибыли «Коза Ностре»), в 1943 году оказал значительную помощь западным союзникам в подготовке высадки на Сицилию, за что уже в 1946 был торжественно освобождён из американской тюрьмы и экстрадирован на родину, дабы встать там во главе международной сети по переброске героина в США.
Дон Калоджеро Виццини, непосредственный руководитель мафии на Сицилии, был так же доверенным лицом американских империалистов на острове; доходило до того, что по его протекции союзническая администрация назначала членов мафии мэрами целых городов. Виццини, само собой, старался помогать американским друзьям изо всех сил, занимаясь запугиваниями, травлей и атаками на представителей Коммунистической партии Италии. Так, его громилы 16 сентября 1944 года расстреляли коммунистический митинг, ранив 19 человек.
Не забудем и про ещё более оголтелого мерзавца, бандита Сальваторе Джулиано, головореза на службе сицилийской «семьи». Принимавший в конце 1945-начале 1946 года активное участие в инспирированной ЦРУ сепаратистской вооружённой борьбе на Сицилии, после краха авантюры с отделением острова от «краснеющей» Италии, Джулиано ушёл в подполье, занявшись откровенным бандитизмом и оказывая время от времени услуги реакционным силам. Так, члены его банды занимались нападениями на избирательные участки, офисы крестьянских лиг и представительства Коммунистической партии Италии в преддверии и во время выборов в местные органы власти 20 апреля 1947 года. Примерно тогда же верный сын своей родины Джулиано составил письмо на имя Гарри Трумэна с просьбой взять Сицилию под протекторат США, т.е. превратить остров в американскую колонию. Апофеозом контрреволюционной деятельности этого «сицилийского Робин Гуда» (как его окрестила буржуазная пресса), стало нападение на первомайскую коммунистическую демонстрацию в 1947 году, когда было убито 11 человек.
Итогом всей этой деятельности, включавшей в себя так же контрреволюционную пропаганду в массах, откровенные подлоги и фальсификации, запугивание и т.п. методы, стал подрыв левых сил на Сицилии уже к 1948 году. Политическую власть на острове фактически разделили между собой христианские демократы и мафия. Вряд ли является совпадением то, что именно в течение второй половины 40-х годов Сицилия, наряду с Марселем превращается в один из надёжных пунктов переработки ближневосточного опия в героин и дальнейшей его переброски в США. И, что ещё более удивительно, до конца 50-х годов данная деятельность не вызывала вообще никаких вопросов ни со стороны ЦРУ, ни, тем более, со стороны полицейских структур итальянского буржуазного государства.
Совместные усилия сицилийско-корсиканской мафии, полностью взявшей в свои руки поставки наркотиков в США, привели к троекратному увеличению количества американских героиновых наркоманов (с 20 000 в конце Второй Мировой до 60 000 в 1952). К 1965 году эта цифра увеличилась до 150 000.
Аналогичную роль исполняли в Японии знаменитые «несгибаемые» бандиты-якудза, представлявшие собой надёжную социальную базу реакции, на которую ещё с 30-х годов опирался японский фашизм. «Куромаку» (нечто наподобие «серого кардинала») Ёсио Кодама, сам отличавшийся ультра-националистическими взглядами (кстати, приверженность «патриотизму» самого реакционного разлива является характерной чертой якудза), в эпоху американской оккупации был выпущен из тюрьмы, где он содержался по обвинению в военных преступлениях, исключительно ради того, чтобы, используя свой авторитет и связи в криминальном мире, помочь «западным друзьям» в их борьбе с рабочим и коммунистическим движением. Подконтрольные Кодаме архаровцы, во имя «величия Японии» под пятой Соединённых Штатов, с энтузиазмом атаковали рабочие митинги и забастовки, служили штрейкбрехерами и даже политическими агитаторами Либерально-демократической партии, которую финансировал дружок Кодамы, фашист-миллионер Риёти Сасакава, стоявший у истоков Мировой антикоммунистической лиги, объединявшей антикоммунистические силы Азии в послевоенный период.
Точно такие же доверительные отношения у оккупантов-империалистов сложились и с лидером корейских якудза Хисаюки Мачии, который, пользуясь временно подорванным влиянием японцев, в середине 40-х буквально подмял под себя «чёрный рынок» Японии. Боевики Мачии, при полной поддержке оккупационной администрации, точно так же работали над тем, чтобы не допустить усиления японского рабочего и левого движения. В дальнейшем этот корейский бандит со своими отморозками напрямую сотрудничал и со спецслужбами Южной Кореи – в частности, именно люди Мачии были замешаны в похищении из токийского отеля и попытке убийства Ким Дэ Чжуна, оппозиционно настроенного к правительству Пак Чон Хи.
Фактически альянс фашистов, криминала и империалистических «советников» имел на протяжении 50-60-ых неограниченную власть в Японии. Дело докатилось до того, что японское правительство перед угрозой роста выступлений трудящихся в 60-е годы всерьёз просило помощи у мафиозных структур в деле подавления возмущённого эксплуатацией и бедностью японского народа.
Несомненно, этот классовый союз содействовал насыщению японских островов наркотиками, которые массово хлынули сюда в период Корейской войны, а так же благотворно повлиял на развитие трафика опиума и героина через Японию в Соединённые Штаты.
Империализм не брезговал даже самыми ничтожными союзниками из мира криминала. Так, в эпоху крупного подъёма движения за права чернокожих в США в конце 60-х ФБР содействовало росту и развитию банд наркоторговцев в чёрных гетто Нью-Йорка, Чикаго и Лос-Анджелеса, пытаясь, с одной стороны, натравить деклассированных гангстеров на политические организации негров, среди которых наиболее видной была ультралевая «Партия чёрных пантер», а с другой – дискредитировать само движение чернокожих, связав его с героиновой наркоманией.
Подобный же подход реакционная буржуазия использовала в Стране Басков и в католических кварталах североирландских городов в начале 80-х годов. В короткие сроки эти наиболее милитаризированные регионы Европы, буквально наводнённые полицией и представителями спецслужб, чудесным образом превратились в настоящий рассадник героиновой наркомании, которая в данном случае, подобно китайской эпидемии опиумной зависимости 19 века, служила средством обуздания охваченной революционным порывом молодёжи.
Надо сказать, что мафия и реакционеры остались надёжными классовыми партнёрами империализма даже после временного устранения революционной угрозы. Характерным примером является албанская мафия, активно вторгшаяся на европейский рынок в середине 90-х годов за счёт опоры на пресловутую «Армию освобождения Косово», подконтрольную западным спецслужбам националистическую организацию борьбы с правительством независимой Югославии, чей бюджет фактически полностью формировался за счёт трафика героина с Ближнего Востока.
Другим полем деятельности империализма по строительству и организации международной сети наркоторговли, стала так же «терзаемая проклятыми коммунистами» Юго-Восточная Азия.
Здесь наркоторговля имела давние традиции, заложенные ещё европейскими колонизаторами. Во время Второй мировой «славное» наследие перехватили японские милитаристы, активно развивавшие торговлю и потребление опиума в Китае, Вьетнаме, на Филиппинах, в Малайе, Индонезии – во всей «восточноазиатской сфере процветания». Целью в данном случае являлось отнюдь не получение прибыли – наркомания содействовала разложению боевого духа местного сопротивления. Поражение Японии создало колоссальные проблемы для западных империалистов: повсеместно поднималась борьба народов против угнетения, антияпонские партизанские армии под руководством коммунистов преображались в армии национального и социального освобождения. Триумф революции в Китае, а затем поражение в Корейской войне посеяли панику в стане реакционеров. Необходимо было искать опору для ведения подрывных действий против народного лагеря, и такая опора вскоре нашлась.
Победа китайской революции вырвала великий народ из плена многолетней наркотической зависимости. Естественно, многочисленная когорта паразитов, сидевших на наркотрафике, лишилась своих прибылей, пополнив лагерь заклятых контрреволюционеров и борцов с коммунизмом. Вскоре к этому сброду присоединились изгнанные из Китая боевики «Гоминьдана», чтобы при поддержке ЦРУ развернуть «священную освободительную войну» против красных. В приграничных районах Бирмы началось создание контрреволюционной армии во главе с генералом Ли Мином, снабжение которой шло практически исключительно за счёт торговли опиумом. В 1952 году эта многочисленная банда попыталась вторгнуться в Китай, но была смята и изгнана прочь. После этого генерал Ли Мин в союзе с местными горными народностями создал в бирманском штате Шан квазигосударство, заявленной целью которого стала борьба за «освобождение» Китая от коммунистов. При этом бюджет этого военного антикоммунистического государства полностью формировался за счёт прибылей от продажи наркотиков.
В течение следующих лет непризнанное государство Шан при активнейшей поддержке ЦРУ, превратилось в крупнейшую в мире фабрику по производству опиума и героина, тесно связанную с фашистскими проамериканскими правительствами Таиланда и Тайваня.
В соседнем Лаосе империалисты, стремясь уничтожить революционное движение, сделали основную ставку на представителей отсталого горного племени хмонг, чьи вожди отличались значительной реакционностью. Ещё французы достаточно активно использовали хмонгов, одураченных антикоммунистической и монархистской пропагандой, в боевых действиях против Вьетминя, а пришедшие за ними американцы опирались на горцев в войне против Патет Лао и Национального Фронта Освобождения Южного Вьетнама. Само собою, реакционная верхушка хмонг сражалась за интересы империалистов не бесплатно: в качестве платы за услуги французские и американские агрессоры всемерно содействовали организации и росту производства опиума на территориях проживания хмонг. Привлечённая перспективой колоссальных доходов, племенная знать приступила к насаждению культуры опиумного мака, который затем сбывался крестьянами вождям в обмен на сельскохозяйственные инструменты, посуду и прочий дешёвый инвентарь.
В конечном итоге, «опиумным королём», в руках которого сходились все нити производства и переработки мака в наркотик, к концу 50-х годов стал генерал Ванг Пао, преданный королевскому трону и американскому капиталу вояка, организовавший в 1960 году на доходы от наркотрафика «Секретную армию» – антикоммунистическую парамилитаристскую банду, в чьи задачи входило подавление революционного движения лаосских и вьетнамских патриотов. На почве борьбы с собственным народом Ванг Пао сдружился с ещё одним пламенным антикоммунистом, лидером лаосских правых, генералом Фуми Носаваном. При посредничестве ЦРУ, предоставлявшем для перевозки наркотиков даже транспортные самолёты, эта парочка расширила производство, взяв на себя почётную миссию переработки в героин не только лаосского, но и части бирманского опия. В дальнейшем этот героин шёл в Южный Вьетнам, откуда, при посредничестве уже известных нам корсиканцев, действовавших при молчаливом одобрении американских советников, частью шёл в Марсель, частью распространялся среди вьетнамского населения. Чуть позже этим же лаосским героином травились участвовавшие в несправедливой войне американские солдаты.
Таким образом, благодаря смычке наркомафии, фашистов и империалистических стратегов, к 1970 году более половины всего потребляемого в мире опия производилось в образовавшемся между Бирмой, Лаосом и Тайландом т.н. «Золотом треугольнике».
Победа революции во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже несколько скорректировала, но не изменила ситуацию. Фашисты-наркоторговцы во главе с Ванг Пао бежали в Таиланд, откуда продолжали контролировать производство героина в труднодоступных горных частях Лаоса. В северной части Таиланда окопались стареющие ветераны из «Гоминьдана» во главе с Кхун Са, контролировавшие трафик из Бирмы, пользуясь полной поддержкой тайского фашистского правительства генерала Криангсака Чамаманана. Впоследствии опиумный генерал Кхун Са, вытесненный из Таиланда в Бирму, объединив силы с шанскими сепаратистами и умудрёнными опытом людьми Ли Миня, в 1985 году провозгласил независимость государства Шан, став командующим мощнейшей вооружённой группировкой Золотого Треугольника.
Не можем мы обойти молчанием и Афганистан, который усилиями американского империализма и местных реакционеров в довольно сжатые сроки превратился в центр «Золотого Полумесяца» – второй крупнейшей зоны производства опиума и героина. Фактически, администрация США и спецслужбы иранского шаха ещё до вторжения советских войск поддерживали местную афганскую антикоммунистическую оппозицию, вооружённую за счёт производства и торговли героином. С началом войны эта поддержка лишь усилилась.
Таким образом, например, небольшая группировка Гульбеддина Хекматьяра «Хезб-и Ислами» за счёт наркоторговли превратилась в крупнейшую партизанскую силу в стране. Огромную роль в трансформации Хекматьяра из мелкого бешеного фанатика, плевавшего в лица девушек, посмевших снять чадру, в солидного и наиболее видного героинового барона Афганистана, помимо ЦРУ сыграл фашистский режим пакистанского генерала Зии, а так же реакционное движение «Джамаат-и Ислами», имевшее серьёзные связи внутри офицерского корпуса ВС Пакистана. Точно так же как и в Лаосе, афганские «борцы за свободу» насаждали среди крестьян культуру опиумного мака, а затем выкупленный урожай опия переправляли в Пакистан, где его перерабатывали в героин местные умельцы под бдительным присмотром официальных лиц. Наиболее знаменитым из таких «правоверных мусульман», содействующих борьбе против «красного сатаны» посредством производства героина, можно считать близкого друга диктатора Зии, губернатора Северо-Западной пограничной провинции Пакистана Хайбер-Пахтунхва, генерала Фазла Хука, скопившего с помощью наркоторговли сумасшедшее состояние, оценивавшееся в несколько миллиардов долларов.
Само собой, подобная деятельность не могла не иметь последствий для самого Пакистана, где количество героиновых наркоманов выросло с нулевой отметки в 1978 году до трёх миллионов в 1989.
Всё восьмое десятилетие 20 века поддержка афганских «муджахедов» со стороны империализма и мировой реакции шла по нарастающей. Росло и количество афганского героина, выброшенного на рынки Европы и США. В 79 году героин из Афганистана через Пакистан массово хлынул в США, в результате чего уличные продажи наркотика увеличились на 22%. Само производство выросло более чем в пять раз по сравнению с 1971 (100 тонн против 575 в 1982). В начале 80-х, из-за муссонных дождей, уничтожавших урожай опиумного мака в течение двух лет подряд, Золотой Треугольник потерял пальму первенства в деле поставок героина в Европу. Свято место пусто не бывает – на смену бирманскому наркотику пришёл афганский. В общем же к 1989 году мировое производство опия благодаря деятельности наркомафии в Афганистане и Золотом Треугольнике выросло более чем в 4 раза по сравнению с 1979.
После вывода советских войск Афганистан превратился в арену жестоких столкновений между «муджахедами», спешившими поделить сферы влияния в наркоторговле. Захват власти в 1995 году исламистами из «Талибан», пользовавшихся поддержкой США, ситуацию, вопреки заверениям некоторых современных исследователей, не изменил. Лишь в 2000 году «талибы» издали фетву о запрете выращивания опиумного мака, в результате чего в 2001 году производство героина резко снизилось, а оптовые цены на региональном рынке, соответственно, взлетели до максимальных показателей. Что позволило предположить, что речь идёт о крупной маркетинговой акции, благодаря которой талибы некоторое время могли получать сверхприбыли за счёт запасов сухого опия, не требовательного к хранению в отличие от многих других сельскохозяйственных продуктов. В любом случае, уже в 2002 году положение начало выправляться, талибы были вытеснены войсками «Северного Альянса» в приграничные с Пакистаном районы, а плантации опиумного мака быстро восстановлены.
Третьим источником мировой наркоторговли по праву может быть названа Центральная Америка и часть Андского региона, охватывающая Колумбию, Боливию и Перу.
Пионерами наркотрафика Латинской Америки можно назвать американских «добровольцев», работавших в рамках «Корпуса мира» в андском регионе ещё в середине 60-х годов. Именно они, во-первых, наладили выращивание марихуаны в Сьерра-Неваде, а во-вторых, стали проводниками интересов американской мафии в регионе, в результате чего вскоре в Магдалене, Сесаре и Гуахире возникли крупные центры по переработке марихуаны, которая тотчас же шла на рынок США. Начавшийся в связи с широким использованием синтетического волокна кризис в сфере производства хлопка к 1974 году заставил огромное число крестьян северного берега Колумбии перейти на выращивание наркотической культуры. Параллельно с этим процессом сформировавшаяся на посреднических операциях колумбийская наркомафия всё глубже проникала в структуры буржуазного государства, обеспечивая необходимый комфорт в деле производства и распределения наркотика, а так же отмывания денег.
В середине 70-х колумбийские мафиозные структуры потихоньку начали переходить на производство гораздо более дорогого кокаина, чья техника производства была привезена из Перу. Тем более что американцы к тому моменту начали производить собственную марихуану более высокого качества. Таким образом, «бум» употребления марихуаны в США послужил толчком к росту и консолидации колумбийской мафии, крестными отцами которой стали деятели из «Корпуса мира», тесно связанные с ЦРУ и американскими гангстерами.
Непосредственно в Колумбии возникшие в конце 70-х наркокартели стали опорой в борьбе довольно слабого буржуазного государства с левым партизанским движением. В декабре 1981 года состоялась встреча 223 крупнейших главарей колумбийской наркомафии, каждый из которых выделил по 2 миллиона песо и по 10 своих лучших людей на создание организации, которая должна была бороться с коммунистической герильей. Так родилась одна из первых антипартизанских группировок, «Muerte a Secuestadores», двухтысячная армия, занимавшаяся уничтожением как непосредственно членов повстанческих движений, так и поддерживающих их людей. С этого момента началась история т.н. «колумбийских парамилитарес», многочисленных фашистских эскадронов смерти, стоящих на службе наркомафии и правительства, чьи руководители, вроде братьев Кастаньо, Рамона Исаса или Карлоса Марии Хименеса по мере роста своих подразделений сами становились крупными кокаиновыми баронами.
Со временем колумбийские картели усилились настолько, что смогли позволить себе выйти в «большую политику», надеясь потеснить «старую» колумбийскую буржуазию, которая, опираясь на США, в конце 80-х развернула войну уже против наиболее опасной для неё фракции наркомафии, в частности, против знаменитого медельинского картеля Пабло Эскобара, победе над которым способствовало свержение американскими военными Мануэля Норьеги, панамского диктатора, активно сотрудничавшего с картелем Медельина.
Про Норьегу стоит рассказать отдельно. Известный ЦРУ как активный участник наркотрафика ещё с середины 70-х годов, он пользовался покровительством со стороны империализма за свои антикоммунистические позиции. Оказывая американцам ряд мелких услуг, вроде предоставления убежища иранскому шаху, бежавшему от революции, в начале 80-х этот высокопоставленный наркодилер и вовсе стал цениться на вес золота, поскольку именно он обеспечивал тылы для деятельности антикоммунистических никарагуанских головорезов, известных как «контрас». Другим покровителем борьбы «контрас» против Сандинистской революции стал гондурасский генерал Пас Гарсия, который, при финансовой поддержке главы местной наркомафии Хуана Рамона Матты Бальестероса, в 1978 году пришёл к власти, осуществив т.н. «кокаиновый переворот». Два этих «великих вождя» открыли новую страницу взаимодействия фашистов, военных, ЦРУ и наркомафии в борьбе против коммунизма.
На протяжении 80-х годов роль наркотрафика в финансировании деятельности никарагуанских контрреволюционеров возрастала по мере свёртывания администрацией Рейгана официальной финансовой помощи под давлением мировой общественности и возмутительных скандалов. В конечном итоге к 1982 году «контрас» действовали уже исключительно за счёт доходов, полученных от переброски колумбийского кокаина в США. Дело доходило до того, что самолёты авиакомпании «Авион де Панама», отправляясь из Панамы, выгружали оружие для «контрас» в Коста-Рике и следовали далее с грузом кокаина в Южную Флориду, находясь под надёжной защитой ЦРУ. Подобные же функции переброски оружия и кокаина из Гондураса в США и обратно исполняла авиакомпания SETCO, принадлежавшая Бальестеросу.
Кстати, именно представитель «контрас» Данилио Бландон первым начал поставлять в США «крэк», более дешёвую курительную разновидность кокаина, предназначенную для распространения в чёрных гетто США, до сих пор поражённых революционным брожением. Результаты оказались выше всяких похвал: крэк буквально взорвал чёрную общину, молниеносно распространяясь среди подростков и юношей, вызывая рекордное количество передозировок, рост преступности, СПИДа и прочих проблем. Прибыль от торговли, само собой, шла на перевооружение и активизацию контрреволюционной борьбы в Никарагуа и Сальвадоре.
Вероятно наиболее яркой картиной полного соития фашистов, наркомафии и империализма может стать пример Боливии, где в 1980 году посредством переворота к власти пришёл генерал Луис Гарсия Меса Техада. Учредив специальный политический аппарат во главе с международными фашистскими наёмниками, вроде итальянца Стефано делле Кьяйе и немецкого военного преступника Клауса Барбье, Луис Гарсия Меса развернул в стране оголтелый террор против левой оппозиции. С другой стороны, министр МВД Луис Арсе Гомес, связанный с торговлей кокаином ещё с середины 70-х, буквально консолидировал боливийскую наркомафию под собственным руководством, помогая в переброске кокаина в США в обмен на помощь в укреплении фашистской диктатуры. Наркомафия фактически была легализована, став чуть ли не основной финансовой и социальной опорой фашистского режима. Правда, фигуры «борцов с коммунизмом», засевших в Боливии, вскоре приобрели гротескные черты сумасшедших отморозков, а сам боливийский кокаиновый эксперимент вызвал вопросы даже у кураторов из Вашингтона. В конечном итоге спустя чуть менее года фашистско-криминальная клика Луиса Гарсии была тихо смещена.
Ещё одним крупным функционером, содействовавшим развитию наркотрафика в 80-е, был глава перуанской разведки Владимиро Монтесинос, чья звезда ярко блеснула в эпоху правления Альберто Фухимори. Поклявшийся искоренить «измучивших родину коммунистов» из маоистского «Светлого Пути» и геваристского «Революционного движения имени Тупака Амару», Монтесинос не только организовал сеть эскадронов смерти, успешно подавлявших революционное движение, но и развил бурную деятельность в области авиаперевозок кокаина, поставляемого перуанскими наркокартелями.
Другой мощной фигурой латиноамериканского трафика являлся всё тот же незабвенный Мануэль Норьега, которого американские империалисты в 1989 году неожиданно обвинили в связях с наркоторговлей. Учитывая многолетнюю поддержку этой теневой инициативы со стороны ЦРУ, обвинения казались странными. К концу 80-х годов режим Норьеги встал поперёк горла абсолютному большинству панамцев. Произвол официальных лиц, явно связанных с наркомафией, обнищание и террор против недовольных привели к массовым протестам населения в 1987 году. Перспективы будущих политических потрясений и страх перед усилением антиимпериалистических сил побудили Вашингтон отстранить Норьегу от власти под предлогом «борьбы с наркомафией».
Вообще по мере угасания «красной угрозы» борьба с наркоторговлей стала удобным поводом для вмешательства империалистов в дела суверенных стран. Первой жертвой подобной «борьбы» стала Боливия, где в 1989 году силами американского империализма была осуществлена грандиозная операция с участием 160 рейнджеров и шести боевых вертолётов, закончившаяся поимкой одного (!!!) 17-летнего мелкого торговца кокаином. Далее под молот «борьбы с торговцами смертью» попали Колумбия и Панама, где всё закончилось свержением правительства, уличными боями и сотнями жертв. В течение 90-х годов американский империализм заполонил латиноамериканские страны своими «советниками» по борьбе с наркотиками, которые пришли на смену более не актуальным «советникам по борьбе с подрывной деятельностью». Само собой разумеется, что истинная роль этих «помощников» заключается не столько в ловле наркобаронов, сколько в контроле над репрессивными силами формально независимых стран.
Надо отметить, что в последние годы подобный метод в Центральной Америке робко пытается реализовать и российский империализм: так, в Никарагуа в рамках «сотрудничества» по противодействию наркоторговле, постоянно дислоцированы около 250 военнослужащих, принимающих участие в патрулировании береговой зоны, а в Манагуа заканчивается строительство центра, в котором российские специалисты будут обучать никарагуанских коллег успешной борьбе с наркотрафиком.
Огромное количество скандалов, связанных с поддержкой американской администрацией наркомафии в Центральной Америке, Юго-Восточной Азии и Афганистане, потрясших американскую общественность в середине 80-х, поставило империализм в довольно деликатное положение. Выход был быстро найден. Ответственность за рост наркоторговли решено было переложить на самих «коммунистов», действовавших по прямому наущению Кубы и СССР.
Впервые обвинения в связях никарагуанского революционного правительства с наркотрафиком прозвучали в 1984 году. Доказательством служила распространённая ЦРУ фотография, якобы зафиксировавшая выгрузку мешков с кокаином в присутствии высокопоставленного сандинистского чиновника. Постановочный характер фотографии тихо вскрылся в американском конгрессе спустя 3 года, но это уже не могло остановить империалистов, нашедших новый удобный повод для обвинения прогрессивных сил. В устах буржуазных журналистов появляется новый ярлык, «наркогерилья», который навешивают практически на каждое революционное движения стран, находящихся в зоне культивирования наркосодержащих растений.
Так, помимо Никарагуа, к «наркогерильерос» в разные времена были причислены колумбийские партизаны, перуанские, тайские, филиппинские и индийские маоисты, тамильские сепаратисты и коммунистические повстанцы на Шри-Ланке, бойцы курдского освободительного движения в Турции и Ираке, палестинские фидаи. Конечно, доля правды в этих обвинениях иногда имелась, однако вклад партизан в дело развития наркотрафика был ничтожно мал по сравнению с деятельностью функционеров различных реакционных режимов и секретных служб капиталистических стран.
Ибо производство наркотиков, включающее в себя культивацию, обработку растений, непосредственно производство, транспортировку, распределение и отмывание денег, просто не могло бы существовать в нынешнем масштабе без значительного участия военных, полицейских, таможенных чиновников центральных правительств и служащих банков. Что касается последних, то связи между наркомафией и крупнейшими промышленно-банковскими монополиями уже не отрицают даже сами буржуазные эксперты.
У левых партизан нет и никогда не было столь широких международных связей и официальных представителей в масштабах, необходимых для поддержания торговли.
На вышеприведённых примерах мы видим, что наркоторговля – это отнюдь не стихийное явление, возникшее «само собой», как уверяют некоторые буржуазные эксперты, глубокомысленно добавляя, что, дескать, спрос рождает предложение. Капиталистическая система действительно порождает социальную депрессию и разочарование, лежащие в основе наркомании, алкоголизма, дебоширства, суицидального поведения и тому подобных упадочных явлений. Однако столь широких масштабов наркомания не смогла бы никогда достичь, если бы не усилия монополистического капитала, стремящегося во что бы то ни стало сохранить своё господство перед лицом поднимающейся пролетарской революционной волны.
На этом пути капитал не брезговал взаимовыгодным сотрудничеством с мафиозными структурами, являющимися надёжным классовым партнёром правящей буржуазии. В этой связи не является удивительным то, что наркомафия имеет те же идеологические установки, что и умирающая буржуазия. То есть антикоммунизм самого реакционного толка, иногда смыкающийся с откровенным фашизмом.
Конечно, репрессивные органы буржуазных государств вели и ведут формальную борьбу с незаконным оборотом наркотиков, но эта показушная борьба против мелких дилеров, нисколько не останавливающая вовлечение в наркотический вихрь всё новых и новых людей, не подсекает корней наркомафии.
Здесь противоположным примером могут стать примеры из 20 века – революционный Китай, революционный Вьетнам, революционная Куба, которым, в наследство от «самого лучшего общественно-экономического строя» достались десятки тысяч наркозависимых, огромная армия наркодельцов и торговцев смертью. И что же? В довольно короткие сроки эти страны искоренили наркоманию, излечили зависимых, уничтожили наживающихся на людской деградации мерзавцев. Почему? Потому что для пролетариата, взявшего в те годы власть в Китае, Вьетнаме или на Кубе, наркомафия была не «классовым партнёром», не «идейным союзником», а заклятым классовым врагом, а порождённое наркоманией разложение человеческой личности являлось не подспорьем в деле увековечивания эксплуатации, а нетерпимым и вредным как для человека, так и для всего общества явлением, подрывающим пролетарскую мораль и систему социалистических отношений. К сожалению, в настоящее время эти страны уже давно не являются революционными государствами пролетариата – и проблема наркомании в них вновь становится актуальна.
Вывод, подводящий черту под всем вышесказанным, напрашивается сам собой: наркомания в современном её виде обязана своим происхождением умирающему капитализму, и без окончательного уничтожения этой отжившей своё общественно-экономической системы борьба против наркомании, наркоторговли и наркомафии абсолютно бесполезна.